Текст книги "Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини (СИ)"

Автор книги: Андрей Любимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Он долго смотрел на неё, не мигая.

– Если в тетради была формула, за ней и пришли.

– Я это понимаю.

– А если формулы там уже нет, значит, кто-то забрал не просто улику, а оружие.

Эта мысль была настолько ясной, что Елизавета почувствовала к нему мгновенную, почти опасную благодарность. Не за утешение. За точность.

– Вы поможете мне? – спросила она.

Корсаков не ответил сразу.

– Я помогу истине в пределах того, что могу защитить на бумаге и под присягой, – сказал он наконец. – Но влезать в игры княжеского дома без доказательства – значит подписать себе карьерную могилу.

– Честно.

– Вы, кажется, предпочитаете именно это.

– Последние дни очень приучают.

Он чуть заметно улыбнулся. Улыбка была не обаятельной, а усталой. Зато настоящей.

– Тогда ещё одна честность, – сказал он. – Если кто-то использовал этот состав, то повторить его по памяти мог бы лишь человек с отличной подготовкой. Большинству нужен письменный рецепт. Слишком тонкая работа. Слишком рискованная.

– Рецепт из тетради.

– Да.

За окном прошли санки, и полоса света на столе дрогнула. Елизавета сидела неподвижно, а внутри у неё всё собиралось в ледяную, ясную линию. Слухи, полиция, страх в доме, женщина под вуалью, исчезающие страницы – всё вдруг получило новый вес.

Убийца действовал не наугад.

И убивал не тем, что можно достать в любой лавке.

Нужен был рецепт.

Тот самый, который когда-то был записан в исчезнувшей тетради Лизы Воронцовой.

Глава 7
Ночь на Литейном

К вечеру город уже не просто шептался о ней – он начал её пробовать на зуб.

Елизавета почувствовала это ещё на обратном пути от Корсакова. Не по одному явному знаку, а по десятку мелких, почти жалких человеческих движений, из которых и складывается настоящий слух. Дворник у соседнего дома, увидев её, слишком быстро отвёл взгляд и тут же заговорил с бабой у крыльца. Извозчик на углу, прежде здоровавшийся с Лизой Воронцовой лёгким кивком, на этот раз только прищурился, будто сверял лицо с уже услышанной историей. У булочной двое мальчишек перестали спорить и обернулись следом, а одна пожилая дама, выходя из церкви, сказала другой слишком громко:

– Это та самая?

Ответа Елизавета не расслышала. И не нуждалась.

Та самая.

Аптека встретила её приглушённым светом зимнего дня, запахом сухих трав и кислой тревогой, которую невозможно было списать ни на сквозняк, ни на погоду. Параска, стоявшая у печи, лишь взглянула на хозяйку – и сразу поняла, что разговоров не будет. Такой взгляд бывает у людей, которые живут в бедности, но узнают опасность без пояснений.

– Опять приходили? – спросила Елизавета, снимая перчатки.

– Смотря кто вам нужен, – хмуро ответила Параска. – Если господа из дома – нет. Если язык людской – так он с утра тут жилец.

– Кто именно?

– Да все понемногу. Одна барыня заходила за валерианой и так на вас смотрела, будто вы ей мужа отравили. Потом полицейский спрашивал, дома ли вы. Потом мальчишка от Агафьи Петровны прибегал – говорить, чтоб вы вечером дверь на второй засов заперли. А ещё… – она осеклась.

– Что ещё?

– Человек один стоял у витрины. Долго. Не покупательский.

– Почему?

Параска передёрнула плечами.

– Потому что не на товар смотрел. На замки.

Это было уже не просто неприятно. Это было полезно. Полезно своей ясностью.

Елизавета прошла за прилавок и поставила на стол сумку, в которой лежали аккуратно перевязанные бумаги Корсакова – не прямое доказательство, но уже почти профессиональная кость в горле тех, кто хотел бы всё списать на слабое сердце. Она не собиралась хранить их открыто. И вообще, после разговора с судебным медиком впервые за всё время позволила себе думать не только как жертва чужой игры, но и как человек, которому предстоит пережить вполне осязаемое нападение.

Потому что теперь нападение было не предположением. Оно становилось делом времени.

Она оглядела аптеку иначе, чем прежде.

Высокая стойка. Тяжёлые шкафы. Узкий проход в заднюю комнату. Окно во двор, уже однажды разбитое. Потайная кладовая за стеллажом. Печь. Лампы. Банки. Весы. Ложки. Бумага. Здесь всё могло быть либо беспомощным декором, либо инструментом.

– Параска, – сказала она. – Сегодня уйдёшь раньше.

Женщина насторожилась.

– Зачем это?

– Затем, что мне надо работать одной.

– А я вам что – мешаю?

– Нет. Но если ночью опять полезут через окно, мне не нужно, чтобы ты попала под нож.

Параска побледнела так резко, что тёмный платок на голове показался почти чёрным.

– Опять? Господи… Барышня, так надо ж городового.

– Городовой не сидит в аптеке до рассвета. А тем, кто полезет, может быть важнее меня убить, чем тетрадь украсть.

Последние слова Елизавета произнесла намеренно спокойно. Паника заразительна, а ей нужна была не истерика служанки, а точное исполнение.

– Слушай внимательно, – сказала она. – Когда уйдёшь, расскажешь во дворе, что я чувствую себя дурно, рано легла и до утра никого не приму. Расскажешь так, будто это досадная правда, а не новость.

Параска моргнула.

– Это зачем же?

– Затем, что если за мной следят, им надо знать: сегодня ночью я одна, слаба и беззащитна.

Женщина уставилась на неё так, словно впервые поняла, что перед ней не просто барышня с характером и аптечными книгами, а человек, который решил отвечать на охоту собственной охотой.

– А если они и вправду придут?

– Тогда я встречу их не во сне.

Параска помолчала, потом тяжело кивнула.

– А мне куда?

– К Агафье Петровне. И скажи ей, чтобы после полуночи, если услышит шум во дворе, не высовывалась. Только разбудила дворника и послала за городовым.

– Не нравится мне это, – буркнула Параска.

– Мне тоже.

Оставшиеся часы до вечера Елизавета работала с почти болезненной точностью. Сначала разложила всё самое важное по новым местам. Бумаги Корсакова – в тайник за двойным дном ящика, а не в кладовую. Кольцо Оболенских – в жестяную коробку из-под дешёвых порошков, которую никто не сочтёт ценной. Фарфоровый ключ и пластинку с цифрой «4» – в подкладку старого зимнего плаща. На виду оставила только безобидные книги продаж и несколько рабочих листов, которые могли бы заинтересовать лишь человека неосведомлённого.

Потом занялась аптекой так, будто готовила не оборону, а обычную перестановку.

У дальней стены, под самой верхней полкой, висела узкая медная сушилка для ступок и ложек. Если зацепить за неё верёвку, натянутую через проход в подсобку, человек в темноте либо споткнётся, либо обрушит на себя половину металлической мелочи. Не смертельно. Но громко и дезориентирующе. Она закрепила верёвку низко, почти у пола, и присыпала её полоской тёмной золы, чтобы та не блестела в свете лампы.

На столе в лабораторной части поставила два одинаковых флакона. В одном – обычная вода. В другом – густая, липкая смесь на основе камеди и копоти, безвредная, но способная за секунду залепить глаза и испортить пальто так, что запах не выветрится и за день. Рядом положила тонкий нож для бумаги, который в прямой драке мало бы помог, но вполне годился, чтобы перерезать ещё одну натянутую нить.

Эту вторую нить она протянула от внутренней щеколды окна к крюку у потолка. Если окно станут открывать снаружи, скоба сорвёт на пол высокий стеллаж с пустыми стеклянными банками. Опять не смертоносно. Опять очень громко.

Сделав всё это, Елизавета вдруг поймала себя на странной мысли: в её прежней жизни никто не учил её ставить ловушки. Но вся аптечная работа – это и есть бесконечная тренировка предусмотрительности. Не оставляй на виду то, что могут спутать. Не стой там, где прольют. Не надейся на один замок, если есть важные бумаги. Не верь первым словам клиента, когда у него другой цвет губ, чем должен быть при названных симптомах. Всё это было одной и той же наукой – только теперь ставка стала иной.

Когда стемнело, клиентов почти не осталось. Последними зашли молодая мать за детским сбором и чиновник с бессонницей. Оба говорили тише, чем вчера, словно стены аптеки теперь тоже могли донести на них за неосторожную близость к хозяйке. Елизавета отпустила их без малейшего упрёка; люди чаще всего трусливы не от злобы, а от желания самим не попасть в дурную историю.

Параска ушла в девятом часу, то и дело оглядываясь у двери.

– Запирайтесь, барышня. И… ежели что… – она замялась, – вы ж не совсем одна, правда?

Елизавета посмотрела на неё и почти улыбнулась.

– Сегодня – именно что одна. Поэтому и есть надежда.

Когда шаги Параски затихли, дом сразу сделался другим. Большим, пустым, слишком слышащим. За окнами скрипел снег, где-то вдали проехали сани, в трубе гудел ветер. Аптека стояла в полумраке, и Елизавета нарочно не зажгла лишних ламп. Пусть тем, кто придёт, кажется, что хозяйка действительно легла рано, сил нет, свет погашен.

Она не легла.

Села в маленькой задней комнате, оставив дверь в торговый зал приоткрытой на ладонь, и ждала. На столе перед ней лежал не пистолет и не нож, а тяжёлая стеклянная ступка – вещь привычная, удобная для руки и достаточно серьёзная, если бить быстро и не колеблясь. Рядом – флакон с липкой смесью. За поясом – нож для бумаги.

Ждать оказалось труднее, чем действовать.

Время растянулось. Часы на стене отбивали четверти с невыносимым достоинством. Раз или два ей чудились шаги у двери, но это оказывались прохожие. Потом снова тишина. Потом ветер. Потом скрип.

И всё же примерно к полуночи она поняла: сегодня придут.

Не по звуку, а по внутренней перемене воздуха. Аптека словно напряглась вся разом. Где-то во дворе хрустнул наст. Потом ещё раз. Не осторожный шаг соседа, привыкшего к своему двору, а выверенное движение человека, который делает усилие, чтобы не шуметь.

Елизавета медленно поднялась.

Секунду спустя раздался тот самый мягкий металлический шорох, который она уже однажды запомнила: кто-то трогал оконную раму снаружи.

Она не шевельнулась.

Шорох повторился. Потом – тихий, почти нежный скрип дерева. Попробовали щеколду. Не поддалась. Тогда сильнее.

И сразу вслед за этим – звонкий обвал стекла.

Первая ловушка сработала не так, как она ожидала: вместо тихого открытия окно пошло внутрь резче, рывком, и натянутая нить сорвала целый ряд банок. Стекло посыпалось на пол с оглушительным грохотом. В тишине ночной аптеки это прозвучало как выстрел.

Вторжение не прекратилось.

Нападавший, должно быть, понял, что тишина потеряна, и полез быстрее. Тёмная фигура ввалилась в лабораторную часть, пригнув голову. В руках у человека что-то блеснуло. Не пистолет – нож. Широкий, не кухонный, скорее короткий охотничий.

Елизавета подождала ровно миг – до того мгновения, когда сапог нападавшего пересёк проход между полками.

Верёвка натянулась.

Человек смачно, тяжело споткнулся, рухнул коленом в пол и в ту же секунду снёс плечом медную сушилку. Ложки, ступки, крючья, мелкие банки обрушились сверху звенящим ливнем. Он выругался – зло, хрипло, не как испуганный вор, а как тот, кто привык доводить дело до конца.

Елизавета ударила первой.

Не в голову. В кисть, державшую нож. Стеклянная ступка попала по костяшкам так, что он вскрикнул и выронил оружие. Но тут же рванулся к ней другой рукой – быстро, страшно быстро. Они столкнулись почти вплотную. От него пахло морозом, сырым сукном и чем-то тяжёлым, маслянистым, будто он недавно был в конюшне или мастерской.

Он оказался сильнее, чем она надеялась.

Локоть врезался ей в плечо, воздух вышибло из груди. Елизавета отступила на шаг, перехватила флакон и швырнула прямо ему в лицо.

Стекло не разбилось – она и не рассчитывала. Но пробка вылетела, липкая тёмная масса расплескалась по щеке, глазам, воротнику. Нападавший взревел и вслепую махнул рукой, сметая со стола всё подряд.

Этого ей хватило.

Она схватила с полки тяжёлую аптечную линейку и ударила по виску – коротко, сбоку, не вкладываясь всем телом, а лишь добивая дезориентацию. Он пошатнулся, но не упал. Вместо этого с какой-то уже звериной яростью рванулся вперёд, угадывая её положение по дыханию.

Нож, который он уронил, валялся у её ног. Елизавета пнула его в сторону, к стене, и, пятясь, натолкнулась на край лабораторного стола. Нападавший слышал её. Ещё шаг – и он был бы рядом.

Тогда она сделала то, чего сама не ожидала.

Схватила медный спиртовой подогреватель, стоявший у весов, и швырнула не в человека – в пол между ними. Пламя, маленькое, но яркое, мгновенно лизнуло разлитый спирт. Нападавший инстинктивно дёрнулся в сторону, уходя от огня, и налетел плечом на открытый шкаф. Верхняя полка, плохо закреплённая после предыдущего ремонта, сорвалась и обрушилась ему на спину вместе с двумя тяжёлыми ящиками для стекла.

Удар был глухим. Очень глухим.

Он рухнул на колени, попытался подняться – и не смог. Руки подломились. С губ сорвалось сиплое, свистящее дыхание.

Елизавета стояла, тяжело дыша, с линейкой в руке и не веря ещё до конца в наступившую тишину. Плечо пульсировало болью. В висках билось так сильно, будто это её собственная кровь только что чудом остановилась на краю.

Потом она услышала.

Не шаги с улицы. Не помощь. Хрип.

Нападавший был жив.

Она быстро обошла стол, схватила лампу и опустилась рядом – не слишком близко, но достаточно, чтобы видеть лицо. Мужчина был лет сорока, с грубой щетиной, в тёмном суконном пальто без отличительных знаков. Не слуга. Не благородный. И не обычный вор. Ворот у него был разорван, под ним виднелась плотная рубаха. На щеке липкая смесь смешалась с кровью и сажей.

Он смотрел на неё мутно, но узнавал.

– Кто вас послал? – спросила Елизавета.

Он дёрнул ртом. Хотел усмехнуться, наверное. Не вышло.

– Поздно… барышня…

Голос у него был уже не злой. Пустой. Опускающийся вниз.

– Кто? – повторила она, сжимая лампу крепче.

Он попытался вдохнуть глубже, захлебнулся хрипом и вдруг, к её потрясению, дёрнулся не от боли, а словно от внутреннего спазма. Губы его на секунду посинели, пальцы свело. Елизавета замерла.

Это было слишком похоже.

Не на рану от полки. На действие состава.

– Господи, – выдохнула она.

Его отравили заранее? Или он сам носил при себе что-то на случай провала?

– Кто дал вам это? – спросила она уже иначе. – Кто?

Мужчина судорожно зашарил рукой у груди, словно хотел ухватиться за что-то под рубахой, но не смог. Глаза закатились на миг, потом снова нашли её лицо. На секунду в них мелькнул страх – не перед ней, а перед тем, что он уносит с собой.

– Ли… – выдохнул он.

Слово оборвалось. Не имя. Только начало. Может быть, «Литейный». Может быть, «лицо». Может быть, имя заказчика. Елизавета никогда не узнает.

Его тело дёрнулось ещё раз и обмякло.

Она сидела рядом несколько долгих секунд, не двигаясь. Лампа дрожала в руке. По полу тянуло холодом из разбитого окна. Где-то во дворе наконец заорали: видно, шум всё же разбудил соседей. Но здесь, в аптеке, где пахло спиртом, гарью, стеклом и чужой смертью, время остановилось достаточно, чтобы Елизавета успела осознать два факта одновременно.

Первый: её действительно пришли убить.

Второй: этот человек был нужен живым не меньше, чем тетрадь.

Она поднялась, почти заставив тело вспомнить движение. Надо было действовать. Пока не набежали люди, пока всё не превратилось в хаос, где исчезают важнейшие мелочи.

Сначала – руки. На правой кисти мужчины, под манжетой, темнела старая татуировка в виде маленькой подковы. Конюшни? Клуб? Артель? Неясно. На поясе – дешёвый кошель, пустой. Во внутреннем кармане пальто – только кусок бечёвки, огарок свечи и ключ, явно не от её аптеки. В сапоге – маленький, плоский футляр, внутри которого оказался стеклянный пузырёк, уже пустой. От горлышка тянулся тот самый сладковатый, почти мягкий запах, который она ненавидела всё сильнее.

Вот откуда спазм. Он носил с собой смерть.

В левом внутреннем кармане нашлось то, что сначала показалось обычной монетой. Круглый металлический жетон, тяжёлый, чуть больше рубля. На одной стороне – рельефный профиль льва под короной. На другой – вычеканенные буквы: «Литейный клуб. Для членов и гостей. Входъ после девяти».

Елизавета медленно выпрямилась.

Литейный клуб.

Не трактир, не доходный дом, не пристанище наёмных убийц с окраины. Закрытый аристократический клуб. Место, где мужчины в дорогих пальто играют в карты, решают чужие судьбы, пьют дорогой коньяк и, вероятно, не задают друг другу вопросов, которые могут испортить вечер.

С улицы уже били в дверь.

– Лизавета Павловна! – орал дворник. – Открывайте! У вас там что творится?

Она сунула жетон в карман и только потом пошла к двери. На пороге уже стояли дворник, Агафья Петровна в накинутой шали и городовой с сонным, но стремительно просыпающимся лицом. За их спинами в снегу маячали ещё силуэты.

– На меня напали, – сказала Елизавета прежде, чем кто-либо успел заговорить. – Человек влез через окно. Он мёртв.

После этого начался неизбежный шум.

Городовой ворвался внутрь, дворник за ним, Агафья Петровна перекрестилась так быстро, будто хотела обогнать саму беду. Половицы скрипели, люди ахали, кто-то ругался, кто-то уже бежал за доктором, хотя было поздно. Елизавета стояла у стены, стараясь не дать никому заметить дрожь в пальцах. Не от слабости. От того, что только теперь, после завершения, до неё начало доходить, насколько близко всё было.

Князь Алексей появился не сразу, но быстрее, чем следовало ожидать от человека, живущего не по соседству. Кто его известил – городовой, дворник или собственная сеть слуг, – Елизавета не знала. Она только увидела, как он входит в аптеку сквозь уже собравшуюся толпу, и в ту же секунду пространство переменилось.

Не потому, что явился мужчина, способный всё решить. Нет. Потому что явился человек, привыкший распознавать в хаосе главное.

Алексей остановился у порога, быстро окинул взглядом помещение: разбитое окно, опрокинутые полки, обугленный след на полу, мёртвое тело, её лицо. Последнее он задержал на долю секунды дольше.

– Вы целы? – спросил он.

– Да.

– Это правда?

– В достаточной степени.

Он шагнул ближе. И вот теперь – впервые за всё время – выражение его лица изменилось так, как не менялось прежде. Не обычная холодная собранность, не ирония, не жёсткое внимание. Глухая, почти яростная серьёзность человека, который вдруг перестал воспринимать угрозу как абстрактную возможность.

– Вас пришли не запугать, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только она.

– Я знаю.

– И вы всё равно остались одна.

– Потому что иначе он бы не пришёл.

Он посмотрел на разбитое окно, на рухнувший шкаф, на мёртвого человека.

– Это вы устроили?

– Он бы вошёл через окно в любом случае. Я лишь помогла ему пожалеть об этом.

Угол его рта чуть дрогнул, но не в улыбке. Скорее в признании факта, который уже некуда было отложить.

– Покажите руки, – сказал он.

– Зачем?

– Потому что вы держитесь слишком прямо для человека, которого только что пытались зарезать.

Елизавета неохотно протянула кисти. На правой ладони содрана кожа, на левом запястье темнела свежая полоска от удара. Алексей коснулся её руки едва заметно, очень осторожно, и от этого короткого прикосновения по телу пробежало ощущение, слишком живое для такой ночи. Она тут же выдернула ладонь – не резко, но достаточно.

Он не обиделся. Только кивнул, будто зафиксировал ещё один факт.

– Что нашли у него? – спросил князь.

Елизавета посмотрела на стоящего в двух шагах городового, потом снова на Алексея.

– Не всё скажу при всех.

Он понял сразу.

Позже, когда тело уже накрыли старым покрывалом, городовой составлял грубый протокол, а дворник заколачивал окно доской, Елизавета отвела князя в заднюю комнату. Здесь пахло дымом и лекарствами, и после общей суеты это казалось почти тишиной.

Она вынула из кармана жетон и положила на стол.

Алексей взглянул – и глаза его стали холоднее.

– Откуда это?

– Из кармана нападавшего.

– Вы уверены, что он его носил не как трофей?

– Нет. Но вряд ли наёмник с окраины случайно хранит пропуск в закрытый клуб на Литейном.

Князь взял жетон, перевернул, медленно прочёл надпись. Лицо его сделалось почти неподвижным.

– Вы знаете это место? – спросила Елизавета.

– Знаю.

– Настолько хорошо, чтобы сказать, кто туда ходит?

Он помолчал.

– Настолько хорошо, чтобы сказать: простой человек туда не войдёт и не выйдет оттуда с такой вещью без чужой воли.

– Значит, заказчик не так уж далеко от света, – сказала она.

– Или кто-то хочет, чтобы мы так подумали.

– Вы всё ещё считаете, что мне просто не повезло?

На этот раз он даже не сделал вид, будто не понял упрёка.

– Нет, – сказал Алексей очень тихо. – Теперь я считаю, что вас действительно нужно убрать раньше, чем вы доберётесь до книги или до того, кто ею пользовался.

И это было первым признанием такого рода. Не обтекаемым, не вежливо-осторожным. Настоящим.

Елизавета посмотрела на него долго, почти устало.

– В таком случае, ваше сиятельство, – сказала она, – завтра мы едем на Литейный. Потому что если этот человек умер с жетоном в кармане, кто-то там либо слишком уверен в своей неуязвимости, либо уже знает, что мы идём.

Князь сжал жетон в ладони.

– Да, – ответил он. – И теперь мне это тоже не нравится.