Текст книги "Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини (СИ)"

Автор книги: Андрей Любимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

Глава 3
След на фарфоровом флаконе

К утру холод в аптеке стал почти добросовестным: он не просто проникал под одежду, а работал, как взыскательный счетовод, напоминая о каждой ошибке минувшей ночи.

Елизавета стояла у разбитого окна и смотрела, как серый свет медленно вползает во двор. Подоконник был засыпан осколками, пол – бумагой и жестяными банками, опрокинутыми в драке, а на столе сиротливо лежал тот самый обрывок строки, оставшийся от украденной тетради. Он был слишком мал, чтобы дать ответ, и слишком важен, чтобы позволить себе отчаяние.

Она аккуратно подобрала с пола последние крупные осколки, завернула их в старую бумагу и только после этого позволила себе сесть. Бедро ныло после удара о край стола; на запястье наливался тёмный след от резкого рывка. Тело Лизы, едва оттаявшее после воды, получило новую цену за выживание. Это раздражало не меньше, чем украденная тетрадь.

На секунду ей захотелось сделать самую обыкновенную вещь из прежней жизни: набрать полицию, сообщить о взломе, услышать деловой голос, который скажет, куда ничего не трогать и кого ждать. Вместо этого за дверью начинал просыпаться зимний Петербург, а ей самой предстояло выбирать между молчанием, риском и тем редким видом осторожности, который помогает лишь тем, кто умеет смотреть дальше собственного страха.

Она ещё раз перебрала в уме случившееся.

Вломившийся знал, что ищет именно тетрадь. Не деньги, не письма, не медальон. Значит, шёл не наугад и не из нужды. Его послали. Или он уже прежде видел эту книгу у Лизы. Возможно, знал о потайной кладовой. Возможно, был из тех, кто приходил сюда не через прилавок, а через заднюю дверь и чужую осторожность.

Параска? Нет, слишком просто. Но отметать пока нельзя никого.

Елизавета взяла клочок бумаги двумя пальцами и поднесла к свету. Чернила расплылись на волокнах, но несколько слов читались ясно: «Оболенская», «лично», «не через слуг», «опас…»

Опасаться слуг? Опасно выдавать через слуг? Опасность от слуг? Любой вариант был дурным.

Стук в дверь раздался в тот миг, когда она уже почти решила никому не открывать.

Он был уверенным, не робким и не любопытным. Не клиент, не соседка, не мальчишка от Якова Матвеевича.

Елизавета быстро убрала обрывок в карман, взяла с полки самый обычный аптечный передник – белый, ещё чистый – и накинула поверх платья. Служебное движение, почти бессмысленное, но придающее ей тот самый вид хозяйки, а не загнанной женщины, которую можно дожать.

На пороге стоял князь Алексей Оболенский.

Он был один. Без лакея, без экипажа у дверей, без какого бы то ни было внешнего желания производить впечатление. Тёмное пальто с меховым воротником, светлый иней на плечах, бледность после бессонной ночи – и всё та же собранная сдержанность человека, который привык входить в чужое пространство так, будто и там имеет право задавать вопросы.

Взгляд его сразу упал на разбитое окно за её спиной. Лицо не изменилось, но пауза длилась ровно столько, чтобы Елизавета поняла: он заметил всё.

– Вас ограбили? – спросил князь.

Голос у него был негромкий, и именно это раздражало сильнее всего. Будь он резок, напыщен или откровенно властен, с ним было бы легче. Но Алексей Оболенский говорил так, словно рассчитывал не на подчинение, а на ответ.

– Вломились ночью, – сказала она. – И украли не кассу.

– Я так и подумал.

Он прошёл в аптеку, не дожидаясь приглашения, и только тогда, сбросив с перчаток иней, посмотрел на неё пристальнее.

– Вы ранены?

– Нет.

– Ложь.

– Не смертельно.

На этот раз в его глазах мелькнуло что-то почти похожее на мрачное одобрение.

– Значит, сопротивлялись.

– А следовало подержать лампу, пока человек роется в моих книгах?

– Следовало остаться в живых.

Слова прозвучали сухо, почти холодно, но не пусто. В них не было светской игры. Он видел в ночном взломе не происшествие, а продолжение той же цепи, что уже потянулась от смерти княгини.

Елизавета закрыла дверь на задвижку и только после этого повернулась к нему:

– Вы пришли узнать о моём самочувствии или о том, что именно искали?

– О втором. До первого мне, признаюсь, тоже есть дело, но сейчас не настолько.

Она могла бы обидеться. Могла бы ответить резкостью. Но вместо этого неожиданно для самой себя почувствовала, что именно такой ответ и внушает больше доверия, чем показная любезность.

– Украли тетрадь частных заказов, – сказала она. – Ту, где были записи по вашей тётке.

Он не шелохнулся.

– Вы уверены?

– Человек пришёл именно за ней. Сказал это вслух.

Князь сделал несколько медленных шагов к столу, где ещё оставался ночной беспорядок. Он не трогал бумаги, только смотрел. Под пальцами его правой руки слегка побелела перчатка – единственный признак раздражения.

– Кто знал о тетради?

– Прежняя я – вероятно, знала, – сказала Елизавета и тут же мысленно поправила себя, но поздно. – То есть Лиза Воронцова, конечно. Возможно, кто-то из тех, кому она доверяла. Возможно, тот, кто часто бывал здесь не как покупатель.

– А вы?

– А я теперь знаю, что за ней готовы лезть через окно с ножом.

Он поднял на неё глаза.

– Значит, вы всё же нашли в ней что-то важное до кражи.

Это был не вопрос, а ловко поставленная ловушка. Елизавета почувствовала это сразу. Сказать слишком мало – значит показать слабость. Сказать слишком много – отдать улику человеку, который всё ещё может быть частью этой игры.

– Нашла достаточно, чтобы понять: княгиня заказывала не только обычные укрепляющие капли, – ответила она. – И ещё достаточно, чтобы знать: некоторые вещи она получала только лично в руки.

– Не через слуг?

Она смотрела на него чуть дольше положенного.

– Откуда вы знаете именно эту формулировку?

На этот раз пауза возникла уже у него.

– Потому что моя тётка с некоторых пор никому не доверяла в доме, – сказал он наконец. – Даже старым людям. Это началось около месяца назад.

– После чего?

– Если бы я знал, мне не пришлось бы приходить к вам.

Он говорил ровно, но не уклонился. Это тоже было примечательно.

Елизавета подошла к полке, достала чистый стакан и налила себе воды. Руки слушались хуже, чем хотелось. Князь заметил это и, к её раздражению, заметил верно.

– Вы не спали.

– А вы?

– Тоже нет.

Ничья.

– Зачем вы пришли без слуг? – спросила она.

– Чтобы никто не слышал этого разговора. И чтобы проверить, станете ли вы говорить со мной, если рядом не будет моего дома, моего имени и привычки всех вокруг мне подчиняться.

– И каков итог проверки?

– Пока неокончательный.

Это было почти похоже на честность.

За окном кто-то прошёл по двору, скрипя сапогами по насту. Оба одновременно повернули головы на звук, и эта короткая синхронность раздражающе напоминала, как быстро люди, не доверяющие друг другу, начинают слушать одно и то же.

– Мне нужен список того, что княгиня покупала у вас в последние недели, – сказал Алексей Оболенский. – Всё, что вы успели запомнить до кражи.

– А мне нужен ответ, почему ваша тётка звала именно меня перед смертью.

– Возможно, потому что считала, что вы уже понимаете больше, чем ей следовало бы вам знать.

– Это слишком удобный ответ.

– Зато правдоподобный.

Елизавета поставила стакан и облокотилась на край стойки, чтобы скрыть слабость в ногах. Вчера он был просто опасным человеком из траурного дома. Сегодня – опасным человеком, который стоял среди её разбитых окон и разговаривал так, будто признавал в ней не фигуру из низшего сословия, а участницу игры. От этого становилось не легче. Только сложнее.

– Ваша тётка заказывала составы под шифром, – сказала она. – Один знак повторялся часто. Ещё один – только в последних записях. И был медальон с тем же знаком. Внутри – адрес: Гороховая, семнадцать. После вечерни.

Он медленно снял перчатку.

– Почему вы не сказали об этом сразу?

– Потому что не имею привычки выкладывать всё человеку, который вчера ночью прислал ко мне слугу за книгами, не объяснив толком зачем.

Лицо его осталось спокойным, но в голосе появилась сталь:

– Я не посылал никого за книгами ночью. Только утром. И не слугу, а старшего управляющего.

Елизавета выпрямилась.

– Значит, ночью ко мне приходили от вашего имени.

– Или от имени моего дома. Это не одно и то же.

Он сказал это быстро, без эффектной паузы, и именно потому ей захотелось ему поверить. Ненадолго. Не до конца. Но поверить, что и в его доме есть люди, которые действуют мимо него.

Это делало положение только хуже.

– Гороховая, семнадцать, – повторил князь. – Это дом в двух кварталах отсюда. Съёмные квартиры на верхнем этаже и лавка фарфоровщика внизу.

Фарфоровщика.

Слово зацепило мысль.

– Почему вы знаете?

– Потому что я вырос в этом районе раньше, чем меня перевели в основной дом, – ответил он. – И потому что моя тётка любила поручать мне то, что сама считала недостойным внимания лакеев.

В этой фразе впервые мелькнуло что-то личное, не рассчитанное на впечатление. На секунду он перестал быть только князем и стал мужчиной, которого когда-то слишком рано научили понимать семейные тайны.

Елизавета запомнила это, как запоминают интонацию, способную пригодиться позднее.

– Значит, вы предлагаете мне сидеть здесь и ждать, пока кто-нибудь ещё залезет в окно? – спросила она.

– Я предлагаю вам поехать со мной к фарфоровщику.

– Днём?

– Именно. Ночью мы будем слишком заметны.

– Мы?

Он посмотрел на неё так, будто не ожидал, что её удивит именно это.

– Вы нашли адрес. Вы знаете больше, чем я о составе, который принимала тётка. И если записка адресована вам, оставлять вас в аптеке одну, как теперь выяснилось, просто неразумно.

Последнее слово прозвучало почти резко. Не забота. Констатация.

И всё же она уловила в нём больше, чем холодный расчёт.

– А если это ловушка? – спросила Елизавета.

– Тем более я поеду с вами.

Она молчала, глядя на него. Принять помощь значило приблизить человека, которого она ещё не понимала. Отказаться – остаться на месте, где уже показали, как легко сюда войти. Выбор, на первый взгляд, был между риском и риском. Но некоторые риски хотя бы позволяли идти вперёд.

– Мне нужно переодеться и закрыть лавку, – сказала она наконец.

– У вас есть десять минут.

– Вы распоряжаетесь в моём доме?

– Нет. Просто через десять минут я сам начну этим заниматься, а вам это вряд ли понравится.

Она удержалась от улыбки с трудом. И почти рассердилась именно на это. Не время было замечать, что его упрямство слишком легко вступает в спор с её собственным.

Параску она отпустила на удивление просто: та, увидев князя у двери, тут же стала тише и даже попыталась присесть в неуклюжем подобии почтительного реверанса. Но в глазах её мелькнул такой быстрый, цепкий страх, что Елизавета отметила это сразу. Не восхищение знатным господином. Не обычная тревога бедной женщины при виде дворянина. Страх быть замеченной.

– Сегодня лавка откроется позже, – сказала Елизавета. – Придёшь к полудню.

– Как скажете, барышня, – отозвалась Параска, не поднимая глаз.

Слишком покорно.

Князь ждал у входа, пока она надевала тёмное шерстяное платье и тёплый плащ. В его молчании не было нетерпения – только внимание. Это внимание чувствовалось почти физически. Когда она вышла, он бросил короткий взгляд на её запястье, где уже проступил синяк, и отвернулся прежде, чем это могло стать неловкостью.

Экипаж действительно был без герба и без свиты. Скромнее, чем следовало ожидать от Оболенского. Внутри пахло морозом, кожей и дорогим табаком, не приторным, а сухим. Они сели друг напротив друга. Колёса тронулись, и аптека на Гороховой исчезла за серым стеклом.

Дорога заняла всего несколько минут, но за это время молчание успело сменить форму. Вначале оно было настороженным, потом – деловым, а затем начало становиться чем-то третьим: тем пространством, где двое уже понимают, что каждый из них думает не только о деле, но и о другом человеке в нём.

– Вы не похожи на женщину, которая полезет на человека с ножом из-за тетради, – сказал Алексей Оболенский, глядя не на неё, а в окно.

– А вы не похожи на человека, который станет обсуждать это в экипаже.

– Значит, ночь была действительно скверной.

– Вы опасаетесь за меня или за то, что я могу узнать?

Теперь он всё-таки повернулся к ней.

– Я опасаюсь беспорядка в деле, где и так слишком много теней. А за вас… – Он чуть заметно помедлил. – За вас мне приходится опасаться хотя бы потому, что убийца, по-видимому, считает вас частью этой истории.

Не признание. Не любезность. И всё же сердце у неё отозвалось быстрее, чем следовало.

Дом на Гороховой, семнадцать, оказался трёхэтажным, с лавкой на первом этаже и выцветшей вывеской: «Фарфоръ и стекло. М. Беккеръ». В окне стояли чайные пары, кувшины, блюда, статуэтки пастушек под стеклянными колпаками. Обычная торговля. Убедительная в своей обыденности.

Хозяин лавки, сухой немец с идеальной проборкой и тёплыми пальцами, сразу узнал князя, но из всех сил постарался этого не показать. Елизавету он окинул профессиональным взглядом торговца, который оценивает не только платье, но и степень намерения что-то купить.

– Сударь, сударыня, чем могу служить?

– Нас интересуют особые заказы, выполненные для дома Оболенских в последние месяцы, – сказал князь.

Господин Беккер моргнул.

– Особые… заказы?

– Фарфоровые флаконы. Возможно, кофейные чашки. Может быть, небольшие аптечные сосуды с ручной росписью или семейным знаком.

Немец развёл руками.

– Я простой торговец, ваше сиятельство. У меня много покупателей.

– И очень хорошая память на тех, кто платит наличными и просит без записей, – мягко заметила Елизавета.

Беккер посмотрел на неё уже иначе. Не как на даму, а как на участницу опасного разговора. Он замялся.

– Я не нарушаю приличий дома своих клиентов.

– Мы не просим вас нарушать приличия, – сказал князь. – Мы просим вас не мешать делу о смерти моей тётки.

Последние слова изменили всё. Беккер побледнел едва заметно, но достаточно.

– Прошу за мной, – сказал он тише.

И повёл их не в мастерскую, а в узкую заднюю комнату, где на столе стояли ещё не упакованные сервизы, коробки со стружкой и несколько фарфоровых флаконов разных форм. Здесь пахло пылью, лаком и чем-то тонким, почти цветочным – остатком духов, которыми когда-то наполняли красивые пустоты.

– Для дома Оболенских действительно заказывали партию, – признался он, не глядя в глаза. – Не весь дом. Лично старая княгиня. Небольшие сосуды под настои. И кофейный прибор. Просила, чтобы внутренняя глазурь была особой.

– Особой как? – спросила Елизавета.

– Более плотной. Чтобы состав не вступал в реакцию с обычной поверхностью. Я не химик, сударыня. Мне дали указание, я исполнил.

Она почувствовала, как внутри всё натянулось.

– Кто дал указание?

– Не княгиня. Молодой человек от неё. Приходил дважды. Очень вежливый. Лицо я бы узнал.

– Он из дома? – спросил князь.

– Возможно. Но не лакей. И не управляющий. Скорее… – Беккер запнулся. – Кто-то, кому доверяли.

Елизавета подошла к столу. Среди флаконов стоял один – узкий, белый, с тонкой синей росписью по плечикам и крошечным гербом у основания. Ничего примечательного на первый взгляд. Обычный красивый сосуд для дорогой смеси.

– Можно? – спросила она.

Беккер кивнул.

Флакон оказался лёгким. Она поднесла его к окну, поворачивая так и сяк, чтобы поймать свет на глазури. На внутренней стороне, у самого горлышка, виднелся тончайший желтоватый след – не пыль, не случайная грязь. Что-то засохшее, въевшееся в блеск.

– Вы их мыли? – спросила она.

– Перед выставкой – да. Но этот был возвращён вчера поздно вечером. Я не успел.

Князь шагнул ближе.

– Возвращён кем?

– Женщиной в чёрной вуали.

Тишина, которая после этих слов повисла в комнате, была не пустой, а наполненной совпадениями.

Елизавета подняла глаза на Алексея. Он уже смотрел на неё. Оба подумали об одном и том же.

Та самая женщина у Мойки. Та самая женщина у аптеки.

– Зачем она вернула флакон? – спросил князь.

– Сказала, что в доме больше нет нужды в лишнем сосуде. И просила никому не говорить, что заказ шёл через неё. Я не стал спорить.

– Вы приняли его обратно? – в голосе Алексея прозвучало не раздражение, а почти ледяное недоумение.

– Она платила наличными.

Елизавета уже почти не слушала. Она осторожно поднесла флакон ближе к лицу и вдохнула.

Запах был слабее, чем на ложке у постели княгини, но тот же. Сладковатый. Вкрадчивый. Слишком чужой для обычного аптечного настоя. И внутри этого следа она различила ещё одну ноту – ту самую, едва уловимую, что исходила от открытой банки в аптеке в первую ночь.

– Это не из обычного заказа, – тихо сказала она.

– Вы уверены? – спросил князь.

– Настолько, насколько можно быть уверенной без лаборатории и нескольких часов работы. Такой след не должен оставаться в сосуде для безобидных капель. И глазурь здесь действительно особая. Кто-то заранее знал, что состав будет сложным.

Беккер судорожно сглотнул.

– Сударыня, я не хочу неприятностей.

– Они у вас уже есть, – сказал Алексей Оболенский, не повышая голоса. – Кто дал вам рисунок герба?

– Его приносила сама княгиня. Но флаконы забирала не всегда она. Два раза – женщина в вуали. Один раз – молодой господин. Ещё раз – девушка из аптеки…

Елизавета почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Какая девушка?

– Темноволосая. Строгая. В сером плаще. Очень похожа… – Беккер беспомощно посмотрел на неё. – Простите, сударыня. Похожа на вас.

Значит, Лиза действительно приходила сюда. Не как случайная посыльная. Как часть цепочки.

Князь перевёл взгляд с Беккера на Елизавету и ничего не сказал. Но в этом молчании было достаточно, чтобы она ощутила, как хрупко теперь держится их и без того шаткое доверие.

– Вы храните книги заказов? – спросила она.

– Не все. Только квитанции.

– Покажите.

Беккер колебался не больше секунды. Он слишком явно понимал, что правда уже вышла за пределы его лавки.

Через несколько минут на столе перед ними лежала тонкая книга записей. Елизавета быстро листала страницы, отмечая даты, суммы, условные описания товара. И почти сразу увидела то, от чего в груди стало тесно.

Заказ на партию флаконов для дома Оболенских был оформлен не напрямую. В графе плательщика значилось: «Л. В.» И рядом – знакомый круг с точкой.

– Лиза Воронцова оплачивала эти заказы, – сказала она.

– Или кто-то пользовался её инициалами, – отозвался князь.

– Вы сами в это верите?

– Нет.

Его честность опять оказалась неудобной.

Елизавета закрыла книгу и посмотрела на флакон в своей руке. На гладком белом фарфоре, почти у самого донца, под слоем тонкой синей росписи была едва заметная неровность – как будто краску наносили второпях или поверх уже сделанной метки. Она провела ногтем. Лак чуть шершавился.

– Посмотрите, – сказала она.

Князь взял флакон из её рук. Их пальцы на миг коснулись друг друга – незначительно, случайно, но от этого прикосновения по телу прошёл слишком ясный отклик, совсем не к месту в тесной комнате с чужими квитанциями и запахом смерти.

Алексей тоже заметил шероховатость.

– Что это?

– Скрытая метка. Или попытка её закрыть.

Она забрала флакон обратно, поднесла ближе к свету и, чуть изменив угол, увидела под синим орнаментом тонкую букву. Не герб. Не фабричное клеймо. Русская прописная «В».

Не Воронцова. Не обязательно. Но именно это первым пришло в голову.

– Кто расписывал партию? – быстро спросила она.

Беккер развёл руками.

– Мастер уехал три дня назад. В Кронштадт, к сестре. Но орнамент не его. Последнюю отделку вносили уже после выдачи. Кто-то сам.

Елизавета медленно поставила флакон на стол.

Значит, сосуд не просто использовали. Его пометили. Либо как знак для своих, либо как предупреждение, либо как способ различать составы там, где наружный вид должен был оставаться одинаковым.

Князь смотрел на флакон так, будто видел в нём не вещь, а зацепку за человека, который годами ходил рядом.

– Мы забираем это, – сказал он.

– Я не могу… – начал Беккер.

– Можете, – оборвала Елизавета. – Потому что если этот след подтвердится, он связан со смертью княгини.

Беккер сник окончательно.

Когда они вышли из лавки обратно в зимний день, воздух показался резче, чем прежде. Город шумел как обычно – колёса, голоса, дворники, редкий собачий лай, – но для Елизаветы всё это уже отодвинулось. В руках у неё был завёрнутый в бумагу фарфоровый флакон, слишком лёгкий для того веса, который теперь приобрёл.

– Вы знали, что Лиза бывала у фарфоровщика? – спросила она, когда они остановились у экипажа.

– Нет.

– И всё же вы не удивлены.

– Удивлён, – сказал князь. – Но не настолько, чтобы это меня остановило.

Он помог ей подняться в экипаж. На этот раз движение было безупречно вежливым и одновременно удивительно осторожным, словно он помнил о её синяке лучше, чем она сама.

Когда дверца захлопнулась, он сел напротив и несколько секунд молчал.

– Вы понимаете, что теперь выглядите не только свидетельницей, но и участницей? – спросил он наконец.

– Это я поняла ещё ночью, когда ко мне влезли за тетрадью.

– Нет. Теперь – официально. Есть квитанция с инициалами Лизы. Есть фарфоровщик, который её узнал. Есть тайные заказы для моей тётки. Если эта цепь всплывёт до того, как мы поймём её смысл, вас сделают удобной виновной.

– А вас?

– Меня – нет. Но могут сделать удобным наследником.

Он произнёс это так спокойно, что Елизавета на секунду перестала дышать.

Вот оно. То, что до сих пор стояло за его холодом. Он не только искал убийцу. Он сам уже находился под прицелом подозрения, пусть пока и невысказанного.

– Вы выиграли от смерти княгини? – спросила она.

Вопрос был грубее, чем дозволял приличный разговор. Но он не моргнул.

– Возможно. Именно поэтому мне нужен настоящий убийца, а не удобная версия.

– И вы ждёте, что я поверю вам на слово?

– Нет. Я жду, что вы будете достаточно умны, чтобы не верить никому на слово, включая меня.

Экипаж тронулся. Флакон лежал у неё на коленях, завёрнутый в бумагу. Она чувствовала его форму даже через ткань перчаток.

– Мне нужно проверить след, – сказала Елизавета. – Не обещаю точного ответа сразу, но я смогу понять хотя бы класс состава.

– В аптеке?

– Да.

– Одной вам нельзя.

– Вы собираетесь поселиться у меня за ширмой?

Он впервые за всё время по-настоящему усмехнулся. Очень коротко. Почти незаметно. Но от этого его лицо неожиданно утратило часть жёсткости, и именно это оказалось опаснее любой сухой любезности.

– Нет, – сказал он. – Я просто пришлю человека у двери.

– Из ваших?

– Из тех, кому пока доверяю.

– С каждым часом это звучит всё менее убедительно.

– Для меня тоже.

Они замолчали. За окнами проплывал Петербург – зимний, строгий, равнодушный к частным трагедиям. Елизавета смотрела на серые фасады и вдруг ясно поняла, что её больше не мучает главный ужас первых часов: невыносимая невозможность происходящего. На его месте возникла другая, более опасная ясность. Она уже не просто выживала в чужом времени. Она начала в нём действовать.

Экипаж остановился у аптеки.

Но едва князь открыл дверцу и первым вышел на мостовую, как выражение его лица изменилось. Не резко – слишком он был сдержан для резких перемен, – но достаточно, чтобы Елизавета сразу насторожилась.

У дверей её лавки стоял человек в форменном пальто городской полиции.

И держал в руках знакомую тетрадь с частными заказами.