Текст книги "Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини (СИ)"
Автор книги: Андрей Любимов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)
На дне, под стопкой чистой бумаги, лежал маленький плоский медальон. А под ним – сложенный лист, гораздо плотнее обычной записки.
Она развернула его.
Почерк был женский, уверенный, с тем нажимом, который бывает у людей, привыкших, что их слова исполняют.
Елизавета прочла первую строку – и кровь словно стала тяжелее.
«Если я умру, ищите в аптеке на Гороховой».
Ниже шёл обрывок фразы, будто письмо не успели дописать:
«Лизе доверять можно, но…»
На этом текст обрывался.
Она долго смотрела на бумагу, не чувствуя, как за окном снова усиливается снег. Потом медленно перевернула лист – вдруг там есть продолжение. На обороте ничего не было.
Только когда пальцы начали неметь, Елизавета поняла, что всё это время сжимала записку слишком сильно.
Значит, княгиня действительно оставила след. И этот след вёл сюда. Не к кому-то абстрактному, не к дому, не к роду Воронцовых – к аптеке на Гороховой. К месту, где уже побывал кто-то с угрозой. К месту, где теперь жила она.
Елизавета подняла глаза на тёмные шкафы, на ряды банок и флаконов, на дверь, за которой был пустой ночной Петербург.
Её звали чужим именем. Но опасность, судя по всему, уже шла за ней настоящей.
Глава 2
Аптека на Гороховой
Записка княгини лежала на столе, и от неё исходила не бумажная хрупкость, а почти физическое давление, как будто несколько слов могли менять вес воздуха в комнате.
Елизавета перечитала их ещё раз, хотя смысл не становился яснее.
«Если я умру, ищите в аптеке на Гороховой».
И ниже, обрывком, точно оборванным на полуслове не рукой, а судьбой:
«Лизе доверять можно, но…»
Вот это «но» было страшнее всей остальной фразы. Оно ставило под сомнение не только покойную княгиню, но и ту женщину, в чьём теле Елизавета теперь жила. До этой минуты чужая личность ощущалась как пустой футляр, неудобный, опасный, но всё-таки нейтральный. Теперь стало ясно: Лиза Воронцова была не просто хозяйкой аптеки. Вокруг неё уже существовала сеть тайн, обещаний, недоговорённостей и, возможно, предательств.
Елизавета аккуратно сложила письмо и спрятала его туда же, куда убрала угрозу, – во внутренний карман старого шерстяного платья. Оставлять обе бумаги на виду было бы глупо. Слишком многое в этой аптеке происходило без её ведома. Слишком легко здесь проникали чужие руки.
Спать всё равно было невозможно.
Она подбросила в печь ещё два полена, поставила на железное кольцо чайник и вернулась в торговый зал уже не как растерянная женщина, которую выбросило в чужой век, а как человек, вынужденный срочно принимать хозяйство, о котором не просил. Когда страх некуда девать, его иногда удобнее превращать в работу. Аптека, по крайней мере, подчинялась логике. В отличие от судьбы.
Лампа освещала стойку, ряды банок и ближние шкафы; дальние углы тонули в полумраке. На первый взгляд всё выглядело прилично. Не роскошно, но и не запущенно до разорения. На второй – слишком многое стояло не на своих местах. Не грубо, не так, чтобы бросалось в глаза постороннему, а тем особым образом, который заметен только человеку, привыкшему работать руками и памятью одновременно. На полке для корней одна банка была развёрнута этикеткой внутрь, хотя брать её так неудобно. Весы оставлены с неубранной чашкой. На столике у стены обрывок сургучной ленты. Кто-то хозяйничал здесь без должного почтения к порядку – либо давно, либо совсем недавно.
Елизавета взяла лампу и принялась за систематический осмотр.
За дубовой стойкой обнаружились книги учёта, рецептурные тетради, несколько ящиков с накладными, запасы стекла, сургуч, коробки для порошков, остатки упаковочной бумаги. В одном шкафчике лежали аккуратно скрученные в рулоны высушенные травы и корни, в другом – пузырьки с готовыми составами. Она инстинктивно перебирала их так, как делала это у себя в аптеке после недобросовестной сменщицы: проверяя сроки, целостность, подписи, логику расположения. Сроков, конечно, здесь не писали привычным ей образом, зато почерки, даты, пометки и количество расхода говорили не хуже современных программ учёта.
К утру у неё начала складываться первая, грубая картина.
Дело держалось не на процветании, а на упрямстве. Аптека жила, обслуживала округу, сохраняла уважение старых клиентов, но деньги уходили быстрее, чем приходили. В нескольких накладных стояли пометы красными чернилами: «уплатить до Рождества», «последнее напоминание», «без отсрочки». По двум поставщикам сроки уже вышли. На отдельном листе, поджатом каменной чернильницей, значился долг за дрова. Ещё один – за аренду склада во дворе. Бумаги были сложены аккуратно, почти педантично, но именно эта аккуратность и выдавала тревогу: Лиза Воронцова считала каждую копейку.
Значит, аптеку вёл не избалованный человек. И уж точно не ленивая барышня, как мог бы решить кто-нибудь со стороны.
Елизавета села, растирая озябшие пальцы. Горячая вода в чайнике уже закипела. Она залила ею кружку с сушёной мятой и смотрела, как тонкие листья медленно оседают на дно. Тишина стала другой – не глухой, как в начале ночи, а настороженной. Дом словно привыкал к ней, а она – к нему.
С первым глотком пришла усталость, почти болезненная. В теле Лизы ещё оставался холод Мойки, и он не уходил до конца, сколько ни сиди у огня. Разум же, наоборот, разгорался.
Княгиня. Аптека. Долги. Записка. Угроза. И это загадочное «Лизе доверять можно, но…»
Слишком много нитей, ни одна не дотянута.
Елизавета отставила кружку и снова взялась за бумаги, теперь уже внимательнее. Почерк Воронцовой она начинала узнавать: чёткий, немного резкий, без лишних завитков. Им были сделаны рабочие пометы в книге продаж, короткие замечания на полях, перечни заказов. И вот тут среди обычных записей обнаружилось то, что заставило её выпрямиться.
Некоторые строки были написаны не по-русски и не по-латыни. Вернее, латынь там присутствовала, но вывернутая, смешанная с сокращениями, цифрами и неясными значками. Сначала ей показалось, что это просто способ экономить место. Потом она увидела повторяющиеся символы, не имевшие отношения к рецептуре, и поняла: это шифр.
Он встречался не везде. Только в отдельных пометах к заказам, главным образом дорогим и частным. Обычным покупателям – вдовам с кашлем, чиновникам с желудком, детям с жаром – шифр не полагался. А вот несколько фамилий из благородных семей сопровождались короткими, закрытыми записями, смысл которых пока оставался глухим.
Оболенские были среди них.
Елизавета перелистнула страницу назад, потом вперёд. Да, не ошибка. Княгиня Оболенская фигурировала неоднократно. Не как разовая клиентка, а как постоянная. Против одних дат стояло обычное наименование укрепляющих капель, против других – тот самый шифр. В двух местах рядом были проставлены суммы, гораздо выше прочих.
Она невольно нахмурилась.
Что могло стоить так дорого в аптеке, не будучи при этом официально отражённым? Не что-то запрещённое – об этом она себе запретила даже думать. Нет. Скорее составы, приготовленные индивидуально, редкое сырьё, необычные пропорции, тайные назначения, о которых не следовало знать посторонним. Частные болезни, женские слабости, сердечные средства, снадобья от припадков, укрепляющие смеси – список возможностей был широк. Но зачем шифр, если дело всего лишь в деликатности?
Она вновь просмотрела графы и заметила, что последние заказы княгини шли чаще обычного. Интервалы между ними сокращались. А за три дня до смерти стояла особенно короткая, нарочито сжатая помета, словно Воронцова торопилась. Ниже – ничего. Пустота.
Елизавета долго смотрела на этот пробел, испытывая почти физическое раздражение от собственной слепоты. Ключ был перед глазами, но пока не давался.
Под утро она всё-таки уснула – не на кровати, а прямо за столом, положив голову на согнутую руку. Разбудил её настойчивый стук в дверь и запах дыма из печи, который успел стать привычным.
За окнами едва серело. Петербург просыпался медленно и угрюмо; снег лежал плотным слоем на подоконнике, стекло затянулось узором. Елизавета выпрямилась, чувствуя, как ломит шею, и сразу вспомнила всё. На мгновение ей показалось, что можно закрыть глаза и вернуться в обычную жизнь – к телефонным звонкам, поставкам, очередям и скучной, безопасной усталости. Но холод в комнате, тяжесть юбки и старая мебель не оставляли места самообману.
Стук повторился.
– Иду, – сказала она, прежде чем подумала, что её могут знать по голосу.
На пороге стоял мальчишка лет двенадцати в огромной шапке и с красным от мороза лицом.
– Я от Якова Матвеевича, – выпалил он. – Спросить, живы ли.
В другое утро это было бы смешно. Сейчас – почти трогательно.
– Жива, – ответила Елизавета. – Передай благодарность.
Мальчик уже собирался убежать, но замялся.
– Агафья Петровна велели сказать, что ежели вам худо, она зайдёт. И ещё… – Он понизил голос. – Во дворе Параска с утра ворчит. Говорит, опять деньги задержат.
– Кто такая Параска?
Мальчик удивлённо вытаращился, но тут же, видно, решил, что слухи о вчерашнем падении в воду всё объясняют.
– Да ваша же. При лавке. Полы моет, печь топит, по мелочи бегает.
Ах вот как. Подозрительная прислуга обнаружилась раньше, чем она ожидала.
– Передай Агафье Петровне, что я справлюсь, – сказала Елизавета. – А Параске… нет, ничего не передавай. Я сама с ней поговорю.
Мальчик кивнул и исчез в утреннем снегу.
Едва она успела закрыть дверь, как за занавеской в задней части аптеки послышалось сердитое шарканье, потом кашель, потом грубоватый женский голос:
– Проснулись, барышня?
Елизавета обернулась.
Из подсобки вышла женщина лет сорока, широкоплечая, крепкая, в старом платке и с красными руками. Лицо у неё было не злое, но усталое и недоверчивое; такие лица не стараются понравиться, зато очень быстро замечают чужую слабость. Она несла ведро угля и, кажется, совершенно не собиралась изображать почтительность.
– Проснулась, – ответила Елизавета.
Параска поставила ведро у печи, выпрямилась и окинула хозяйку внимательным взглядом. В этом взгляде не было ни сочувствия, ни робости – одна только практическая оценка. Жива ли. В уме ли. Можно ли давить дальше.
– Слыхала, вас из канавы вынимали, – сказала она без обиняков. – Я уж думала, не придёте больше.
– Как видишь, пришла.
– Вижу.
Она достала кочергу и начала возиться у печи так, будто разговор её мало занимал. Но Елизавета сразу поняла: это только видимость. Параска присматривалась, искала, что изменилось.
– Ты с утра ворчишь про деньги? – спросила она.
Женщина даже не обернулась.
– А мне что ж, песни петь? Третий месяц жалованье не всё. Лавочник дрова в долг не даёт. Мясник тоже. А вы всё «потом да потом».
Значит, Лиза действительно задерживала выплаты. Не из жадности – из пустоты в кассе.
– Сколько я должна?
Параска медленно повернулась. Вот теперь в её взгляде мелькнуло нечто живое – удивление.
– Рубль двадцать и за прошлую неделю ещё полтина.
Елизавета кивнула, как будто помнила это сама. На самом деле сумма мало что ей говорила, но интонация была важнее цифр.
– Отдам, как только разберу кассу.
– Разберёте, – проворчала Параска. – Ежели там есть что разбирать.
Последняя фраза прозвучала слишком метко, чтобы быть случайной. Елизавета посмотрела на неё пристальнее.
– А что, по-твоему, с кассой?
Параска пожала плечами.
– Мне-то откуда знать. Я бумажек ваших не считаю. Только людей нынче меньше. Господа извозчиков шлют к другим. Да и вы последнее время… – Она осеклась.
– Что – я последнее время?
Женщина сдвинула губы.
– Сами не свои были. Нервные. Ночами сидели. Ключи прятали. Всё в тот шкаф лазили.
– В какой шкаф?
Теперь Параска нахмурилась уже откровенно.
– Господи, память-то и правда отбило… В задней комнате, за полками. Куда ж ещё.
Очень хорошо, подумала Елизавета. Просто прекрасно.
– Покажи.
Шкаф оказался не шкафом, а узкой дверцей, почти сливавшейся со стеной за высоким стеллажом. Если не знать, где искать, заметить её было трудно. Параска с недовольным видом отодвинула ящик с пустыми бутылочками, нажала на скрытую щеколду, и створка подалась.
Внутри была маленькая кладовая без окна. На верхних полках лежали перевязанные тесьмой книги рецептов, пачки старых журналов, коробки с пробками и сургучом. Ниже – несколько плоских ларцов, тканевые свёртки и ещё бумаги. Всё это пахло сухой пылью, бумагой и чуть заметной горечью лекарственных трав.
Елизавета почувствовала укол благодарности к прежней Лизе. Какой бы та ни была, беспорядка она не терпела.
– Ты можешь идти работать, – сказала она.
– Так я и работаю.
– Параска.
Женщина смерила её долгим взглядом, словно решала, узнаёт перед собой прежнюю хозяйку или нет. Потом фыркнула и ушла, оставив за собой запах золы и холодного воздуха.
Елизавета подождала, пока её шаги затихнут, и только после этого вошла в кладовую полностью.
Здесь было сердце аптеки. Не витрина, не прилавок, не аккуратные баночки для покупателей, а тот скрытый внутренний мир, где решалось, что отпускать, кому доверять, какие рецепты повторять, а какие – запирать. Она сняла с полки первую тетрадь, вторую, третью. Почерк – тот же. В некоторых книгах обычные прописи, в других – снова шифр. На одной обложке стояло: «Частные заказы». На другой – просто буква «К».
Елизавета открыла последнюю и почти сразу поняла, что держит именно то, что нужно. Здесь записи были короче, но точнее. Даты. Имена. Суммы. Отдельные условные знаки, повторяющиеся из страницы в страницу. Оболенская занимала в этой тетради не одну строку и даже не две. Княгиня делала заказы месяцами. Причём последние касались не только укрепляющих капель, как следовало из внешней книги, но и чего-то ещё, скрытого за условным обозначением «сер. № 4» и знаком в виде перечёркнутой звезды.
Елизавета провела пальцем по строке. Что это могло быть? Сердечное средство? Серебряный состав? Четвёртая серия? Или внутренний код Воронцовой?
Она уже собиралась перелистнуть страницу, когда из лавки донёсся голос клиента. Мужской, раздражённый, требовательный.
– Эй! Есть кто живой?
Елизавета быстро поставила тетрадь обратно, прикрыла дверцу и вышла к прилавку.
Покупателем оказался отставной капитан с воспалёнными глазами и простуженным носом, за ним стояла молодая женщина в дешёвом пальто, держащая за руку сонного ребёнка. Потом пришла кухарка из соседнего дома за порошками от головной боли, затем конторщик за микстурой от кашля. Утро втащило аптеку в ритм, не спрашивая, готова ли хозяйка. И это оказалось на удивление спасительным. Среди весов, пузырьков, мерных ложек и коротких вежливых фраз Елизавета почувствовала почву под ногами. Да, названия здесь были старше, меры – иные, а посуда тяжелее привычной. Но сам принцип оставался прежним: слушай внимательно, смотри точнее, не обещай лишнего.
К полудню она уже лучше понимала не только аптеку, но и Лизу.
Та работала много, экономила на всём, предпочитала держать дела в собственных руках и явно не доверяла людям. Это чувствовалось в каждой подписи, в том, как были разложены ключи, в дублирующих друг друга книгах, в потайной кладовой, даже в том, что деньги из кассы хранились не одним мешочком, а тремя, разделёнными по назначению. Упрямство. Осторожность. Постоянное ожидание удара.
И всё же кое-что не сходилось. При всей скрытности Лиза зачем-то оставляла шифрованные записи в доступном месте. Словно торопилась. Или словно не предполагала, что у неё отнимут время.
Ближе к вечеру пришла Агафья Петровна – та самая соседка, о которой говорил Яков Матвеевич. Полная, благообразная вдова с гладко зачёсанными седыми волосами и мягким голосом. Она принесла куриный бульон в жестяной кастрюльке, свежие пирожки и такой внимательный взгляд, что Елизавете пришлось собраться.
– Ну-ка, покажитесь, душечка, – сказала Агафья Петровна, ставя свёрток на стол. – Господи, да на вас лица нет. Явно рано встали.
– Дела не ждут.
– Дела, – повторила соседка с тем особым оттенком, с каким старшие женщины произносят слово, когда хотят сказать совсем другое: «знаю я ваши дела». – А голова ваша ждёт? Лёгкие ваши ждут? После ледяной воды надо лежать, а не клиентов принимать.
Забота была искренней, но за ней, как и за всем в этом городе, пряталось наблюдение. Агафья Петровна присела у печи и огляделась по-хозяйски.
– Параска сказала, вы с утра за книги взялись.
– Надо было разобраться.
– Вы и прежде любили разбираться, – тихо заметила соседка.
Елизавета подняла на неё глаза.
– Что вы имеете в виду?
Агафья Петровна помедлила.
– Последние недели вы были сами не свои. Всё спрашивали, кто за княгиней ездит, кто от неё приходит, верно ли, что племянник с тёткой не ладит… Я вам тогда ещё сказала: не лезьте туда, где благородные люди между собой счёты сводят.
Значит, Лиза действительно интересовалась Оболенскими. Не по случаю – систематически.
– А я что ответила? – спросила Елизавета, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как проверка памяти, а не как допрос.
– Что поздно уже не лезть.
Бульон вдруг потерял запах. Елизавета положила ложку.
– И больше ничего?
– Вы хотели мне что-то показать, – сказала Агафья Петровна после короткой паузы. – Даже достали какой-то лист. Потом услышали шаги за дверью и сразу убрали. Стали белая как простыня. С тех пор я вас такой не видела.
– Что за лист?
– Этого вы мне не сказали.
Вот, значит, как. Лиза не успела довериться до конца даже соседке, которую, судя по тону, уважала. Или просто не решилась.
– А сегодня? – осторожно спросила Агафья Петровна. – После всего… вы мне ничего рассказать не хотите?
Елизавета посмотрела на неё пристальнее. Вдова казалась доброй. Но доброта не равна безопасности. Вокруг княгини уже крутилась чья-то осторожная, злая воля. В такой ситуации доверять человеку только потому, что он принёс бульон, – роскошь.
– Пока нечего рассказывать, – мягко ответила она.
Агафья Петровна вздохнула.
– Ваше дело. Только запомните: тот, кто на вас вчера смотрел у Мойки, и сегодня по улице проходил.
Елизавета не шелохнулась, хотя слова ударили сильно.
– Кто?
– Дама в чёрной вуали. Я видела из окна. Остановилась напротив лавки и долго будто вывеску разглядывала. Потом уехала.
Вот и ещё одна нить. Та самая женщина не растворилась в ночи. Она следила.
– Вы её раньше замечали?
– Нет. А я, слава Богу, ещё не совсем слепая.
Когда соседка ушла, Елизавета долго стояла у окна, не отдёргивая занавеску, но и не показываясь полностью. Улица была обычной: извозчик, мальчишка с корзиной, дворник, две барыни под зонтом. И всё же она знала, как теперь устроен её мир: опасность редко носит на лице имя.
Ближе к вечеру явился человек от князя.
Не лакей, который приходил ночью, а другой – сухой, чинный, с безукоризненной осанкой старшего слуги. Он передал, что его сиятельство сегодня не сможет прислать экипаж, но желает знать, имеются ли в аптеке записи по частным заказам покойной княгини.
Слишком прямой вопрос.
– Имеются книги продаж, как и положено, – ответила Елизавета.
– Его сиятельство желает получить их для ознакомления.
– Передайте его сиятельству, что аптечные записи я не выдаю без расписки и без личного объяснения цели.
Слуга посмотрел на неё так, словно не привык, чтобы ему вежливо отказывали.
– Я передам.
Он ушёл, а Елизавета ощутила почти болезненное удовлетворение. Князь Алексей мог быть умен, мог подозревать убийство и даже казаться полезным, но это ещё не делало его безопасным союзником. Если он хотел книги так быстро, значит, понимал их ценность.
Сумерки опустились рано. Параска ушла, сердито забрав ведро и ворча себе под нос, что ей не заплатят и за Страшным судом. Последний покупатель – старичок с трясущимися руками – ушёл после семи. Елизавета заперла дверь, опустила шторку на витрине и, прежде чем взяться за лампу, прислушалась.
Тишина.
Сегодня она не казалась успокаивающей.
Елизавета вернулась в потайную кладовую с твёрдым намерением наконец разобраться хотя бы в одном: что именно заказывала княгиня и что за шифр использовала Лиза. Она вынесла тетрадь «Частные заказы», обычную книгу продаж и ещё несколько листов с рабочими пометами. Разложила всё на столе. Начала искать совпадения.
Через час у неё появилась первая зацепка.
Лиза шифровала не названия составов целиком, а их назначение. Внешняя книга писала безобидное – «капли укрепляющие», «микстура вечерняя», «средство от слабости». Внутренняя тетрадь рядом ставила значок и помету, иногда одну букву, иногда цифру. Повторяясь, они начинали складываться в систему. «Сер. № 4» шло рядом с жалобами на сердцебиение и слабость. Перечёркнутая звезда – рядом с пометами об осторожности и выдаче только лично в руки. А рядом с двумя последними заказами княгини стояла совсем другая отметка – маленький круг с точкой внутри.
Она видела его прежде. Где? Елизавета закрыла глаза, перебирая образы.
Не в книге. Не на упаковке. На письме? Нет. На медальоне.
Она резко открыла ящик стола и достала маленький плоский медальон, найденный ночью. На его потемневшей крышке действительно был выгравирован тот же знак – круг с точкой. Совпадение исключалось.
Сердце ударило быстрее.
Лиза либо принадлежала к какой-то системе условных знаков, либо этот медальон служил ключом к частным заказам. Елизавета попыталась открыть крышку ногтем. Не поддалось. Тогда ножом для бумаги – осторожно, чтобы не сломать. Раздался тихий щелчок.
Внутри оказался не портрет и не локон, а крошечный, сложенный несколько раз кусочек тончайшей бумаги. Развернув его, она увидела всего два слова и число:
«Гороховая, 17».
И ниже:
«После вечерни».
Никакой подписи.
Елизавета выпрямилась и медленно оглядела комнату. Гороховая – это здесь. Или рядом. Семнадцатый дом? Склад? Чужая квартира? Место встречи? И почему записка спрятана в медальон, а медальон лежит в ящике, словно его забыли убрать в последний момент?
В этот миг за дверью что-то шевельнулось.
Не стук. Не шаг. Очень лёгкое движение, как если бы кто-то случайно задел створку.
Елизавета мгновенно погасила лишнюю свечу и замерла.
Дом стоял тихо. Печь потрескивала. На улице проехали сани. Потом – снова тишина.
Она поднялась, бесшумно подошла к стойке и прислушалась. Замок был заперт. Окна закрыты. Но ощущение чужого присутствия уже вошло в неё, и теперь от него нельзя было отмахнуться.
Медленно, не отрывая взгляда от двери, она отступила к потайной кладовой и вынула оттуда ту самую тетрадь с частными заказами. Если за ней придут, возьмут прежде всего её. Эта мысль возникла без логической цепочки – как итог всех предыдущих наблюдений.
Куда спрятать?
Под печь – слишком просто. В шифоньер – первое место обыска. Под матрас – глупо. Елизавета окинула взглядом полки и вдруг заметила среди пустых коробок высокую жестяную банку с выцветшей надписью на латыни. Судя по весу, пустую. Она раскрыла крышку, свернула тетрадь не без усилия и опустила внутрь. Банку поставила на дальнюю полку среди десятка таких же.
Хорошо. Или хотя бы лучше, чем на столе.
Она успела сделать лишь шаг назад, когда раздался треск стекла.
Не в двери – во дворе.
Следом – быстрый удар, потом ещё один. Кто-то ломился через окно подсобки, где рамы были уже и, видимо, старее. Елизавета схватила лампу, но сразу же отставила: свет только выдаст её. Вместо этого она вцепилась в тяжёлую деревянную линейку для развеса бумаги и метнулась к проходу.
Окно распахнулось внутрь с жалобным хрустом. В комнату одним движением ввалился человек в тёмном пальто и низко надвинутой шапке. Лица не было видно. Он двигался быстро, уверенно и без лишней суеты – как тот, кто знает, что ищет.
Елизавета не закричала. Крик не помог бы. Она ударила сразу, целясь в руку. Незнакомец выругался сквозь зубы, отшатнулся, но не от боли – скорее от неожиданности. Лампа на полке качнулась. Тень метнулась по стене.
– Где тетрадь? – прошипел он.
Вот и ответ.
Он рванулся к столу, к книгам, начал сбрасывать их на пол с яростью, которую вызывал не страх быть пойманным, а боязнь не успеть. Елизавета снова ударила – теперь по плечу. Мужчина обернулся так резко, что она едва успела отпрянуть. В руке у него блеснул нож.
Небольшой. Узкий. Достаточный.
Ей вдруг стало очень холодно, хотя печь топилась с вечера.
– Отойдите, барышня, – сказал он глухо. – Не за вами пришёл.
Ложь. Если бы пришлось, и за ней тоже.
Елизавета сделала вид, будто пятится к стене, а сама быстро глянула на банку на полке. Незнакомец проследил за её взглядом – слишком опытный, слишком быстрый. Это была ошибка.
Он метнулся туда.
Она бросилась наперерез, не размышляя. Они столкнулись плечами, полка дрогнула, жестяные банки посыпались вниз с оглушительным грохотом. Одна ударила незнакомца по виску, другая отскочила к двери. В суматохе он всё-таки выхватил нужную банку, рванул крышку, вытащил тетрадь и с такой силой толкнул Елизавету в сторону, что она ударилась бедром о край стола.
Перед глазами вспыхнули искры.
Когда она поднялась, его уже не было у полки. Только тяжёлые шаги, треск стекла и хлынувший в комнату морозный воздух. Незнакомец исчез так же быстро, как появился. Во дворе что-то глухо стукнуло, потом всё стихло.
Елизавета бросилась к окну, но увидела лишь черноту, снег и следы сапог на подоконнике, которые быстро заметало. Ни лица, ни фигуры. Только один короткий обрывок ткани – чёрной, плотной – зацепился за скол рамы.
Она стояла, тяжело дыша, с линейкой в руке, и чувствовала, как ярость постепенно вытесняет страх. Не потому, что её напугали. Потому что её опередили.
Украли именно то, что связывало княгиню, шифр и аптеку.
Не деньги. Не кассу. Не лекарства. Тетрадь.
Значит, в ней было нечто настолько важное, что за ней пришли ночью, с ножом, зная, где искать.
Елизавета медленно опустила руки. В разбитом окне свистел ветер. На полу валялись книги, банки, бумага, осколки стекла. Среди этого хаоса белел маленький клочок, выпавший, должно быть, из тетради в момент борьбы.
Она подняла его.
Это был узкий обрезок страницы, где сохранилась только часть строки:
«…Оболенская. Выдача лично. Не через слуг. Опас…»
Слово обрывалось.
Елизавета зажала клочок в пальцах и впервые за весь день позволила себе очень тихо, почти беззвучно выругаться.
Теперь у неё не было тетради.
Зато была уверенность, что кто-то боится её содержимого сильнее, чем возможного шума, крови и скандала. А значит, война, в которую она попала чужим именем, только что перестала быть тенью и вошла в её дом через разбитое окно.
