Текст книги "Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини (СИ)"

Автор книги: Андрей Любимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Глава 5
Тайная клиентка

Страх на лице Марии Игнатьевны исчез так быстро, что для постороннего мог бы и вовсе не существовать. Она опустила ресницы, прижала к груди кружевной платок и уже в следующую секунду снова стала именно той, кем её привыкли видеть: старшей родственницей покойной, женщиной в трауре, которой дозволено возмущение, но не подозрение.

Только Елизавета успела заметить другое.

Не удивление. Не обиду. Не негодование оттого, что в комнате княгини роются без её ведома. Настоящий, короткий страх узнавания – тот, что возникает, когда человек видит вещь, о которой надеялся больше никогда не услышать.

– Что это у вас? – спросила Мария Игнатьевна слишком быстро.

Голос её дрогнул лишь на конце фразы, но этого было достаточно.

Елизавета держала записку княгини так, чтобы слова были прикрыты ладонью. Поверенный отвернулся к окну. Дмитрий застыл у дверей и, похоже, ещё не решил, что опаснее для него – содержание найденного или сам факт, что оно досталось не ему.

Алексей Оболенский шагнул вперёд, и в его движении не было ни напора, ни показной защиты. Просто он встал так, чтобы разговор теперь шёл через него.

– Бумаги тётки, – сказал он.

– Бумаги моей сестры, – отрезала Мария Игнатьевна. – И я имею право знать, что именно вы тут нашли в обществе… – она бросила взгляд на Елизавету, – … посторонних.

– Если бы ваша сестра считала Лизавету Павловну посторонней, она не звала бы её перед смертью, – ответил Алексей.

Мария Игнатьевна побледнела чуть сильнее.

– Нельзя же повторять это без конца! Умирающий человек хватается за первое имя, которое приходит в голову.

– Особенно если это имя аптекарши, к которой он обращался тайно? – спокойно спросила Елизавета.

Пауза вышла короткой, но тяжёлой. Поверенный резко поднял голову. Дмитрий перевёл взгляд с неё на Марию Игнатьевну, будто впервые допустил мысль, что в этой комнате не один он чего-то боится.

– Я не разговариваю о семейных делах с лавочницами, – холодно сказала Мария Игнатьевна.

– Тогда, вероятно, вам придётся разговаривать с полицией, – так же холодно отозвалась Елизавета. – Потому что смерть княгини, по всем признакам, не была естественной.

Это сработало лучше, чем она ожидала. Мария Игнатьевна не ахнула, не перекрестилась, не назвала её сумасшедшей. Она лишь на шаг отступила назад и слишком крепко стиснула платок.

Значит, мысль об убийстве для неё не была невозможной. Либо она уже об этом думала, либо давно жила в мире, где подобное следует держать в уме.

– Осторожнее со словами, сударыня, – негромко сказал поверенный Астахов.

– Осторожнее были все остальные, – ответила Елизавета. – Настолько осторожны, что княгиня прятала записки в мебели.

Алексей скользнул по ней быстрым взглядом. В этом взгляде промелькнуло одобрение, тут же погашенное привычной сдержанностью.

– На сегодня довольно, – сказал он. – Тётушкина комната будет закрыта вновь. Всё найденное остаётся у меня.

– Нет, – сказала Елизавета.

Три головы повернулись к ней одновременно.

– Что? – переспросил Дмитрий так, будто ослышался.

– Записка может остаться у вас, – сказала она, глядя только на князя. – Но фарфоровый ключ и пластинка с цифрой должны остаться у меня.

– На каком основании? – резко спросил поверенный.

– На том, что именно я понимаю, к чему они могут относиться. И на том, что дважды за последние сутки неизвестные уже влезали туда, где я храню записи. Если это часть аптекарской системы, то в вашей библиотеке она станет просто красивой безделицей.

Мария Игнатьевна презрительно усмехнулась:

– Вы говорите так, будто уже распоряжаетесь здесь.

– Нет, – спокойно ответила Елизавета. – Я говорю так, будто хочу дожить до завтрашнего утра.

Ответ вышел куда тише, чем предыдущие, и именно потому прозвучал сильнее. В комнате снова повисла тишина. Алексей протянул руку, и она без колебаний вложила в его ладонь записку княгини. Маленький фарфоровый ключ и латунную пластинку убрала в карман платья.

– Хорошо, – сказал князь. – Но с этой минуты вы не делаете ничего одна.

– Уже пробовала. Не понравилось.

На этот раз уголок его рта дрогнул. Почти незаметно. Но этого хватило, чтобы в комнате стало теснее.

Обратный путь из дома Оболенских казался длиннее, хотя ехали они всё той же дорогой. Елизавета сидела напротив Алексея и смотрела в окно, где по серому снегу тянулись следы саней, а редкие прохожие прижимали воротники к лицу. Внутри экипажа было тепло, и, вероятно, именно поэтому мысли не хотели рассыпаться. Они складывались слишком ясно.

Чёрная книга аптекаря. Тайные составы. Фарфоровые флаконы. Перепуганная сестра княгини. Поверенный, который знал больше, чем говорил. И князь Алексей, не скрывавший уже того, что вокруг наследства идёт борьба, но по-прежнему оставлявший в тени какие-то части собственной истории.

– Вы заметили страх Марии Игнатьевны, – сказал он вдруг.

Это прозвучало не как вопрос.

– Да.

– Страх перед чем?

– Перед словом «чёрная книга» – возможно. Перед найденным тайником – скорее всего. Перед тем, что княгиня успела оставить указание не про завещание, а про нечто большее, – почти наверняка.

– Вы говорите, как человек, привыкший раскладывать симптомы.

– А вы – как человек, который давно подозревает в своей семье не болезнь, а гниль.

Он чуть повернул голову. За окном проплывал канал, тёмный под снегом.

– Вы всегда так прямы?

– Только когда меня уже пытались утопить, запугать и обыскать.

– Справедливо.

Пауза получилась не неловкой, а рабочей. Однако именно в таких паузах начинало нарастать то, чему она пока не хотела давать имени. Они уже не просто обменивались сведениями. Они присматривались друг к другу, и это было опаснее любого открытого союза.

– Вам нужно открыть аптеку как можно быстрее, – сказал Алексей. – Иначе слухи похоронят вас раньше врагов.

– Знаю.

– Если лавка станет пустой, вы лишитесь не только денег. Вы лишитесь прикрытия.

Она посмотрела на него внимательнее.

– Вы полагаете, я этого не понимаю?

– Полагаю, вы понимаете слишком многое сразу и потому рискуете недооценить простое.

Это задело её сильнее, чем следовало. Не потому, что он был неправ. Потому что был прав.

Аптека встретила их промёрзшим воздухом, запахом золы и тишиной. Параска, увидев князя во второй раз за день, окончательно перестала ворчать и сделалась почти невидимой – а это, как успела понять Елизавета, означало лишь одно: женщина слушает вдвое внимательнее.

– Сегодня откроемся раньше, – сказала Елизавета, едва сняв перчатки. – И витрину переставим.

Параска так и замерла с поленом в руках.

– Витрину?

– Да. Банки с простыми микстурами вперёд. Детские порошки – на среднюю полку. Горчичники и леденцы от кашля – ближе к окну. Те коробки убери. Они пыльные и выглядят бедно.

Параска моргнула.

– С утра мороз, барышня. Кто ж в такую рань пойдёт?

– Те, кто не дошёл вчера. И те, кто любит видеть, что в доме по-прежнему порядок.

Она сказала это резко, но без раздражения. Не Параске, а себе. Аптека должна была жить обычной жизнью – не в противовес расследованию, а ради него. Иначе всё остальное потеряет смысл.

Алексей стоял у двери и молча наблюдал, как она за несколько минут превращает испуганную паузу после скандала в последовательность дел. Это ощущалось почти физически. Не мешало, но и не позволяло расслабиться.

– Вы остаётесь? – спросила она, не оборачиваясь.

– На четверть часа.

– Чтобы сторожить?

– Чтобы посмотреть, как вы собираетесь спасать лавку без денег и с разбитым окном.

– Молча или с советами?

– Пока молча.

– Вот и прекрасно.

Она провела по прилавку чистой тряпкой, переставила две бутылки, вынула из ящика мешочек с мелочью, пересчитала остаток, отложила отдельно жалованье для Параски хотя бы за часть недель – не всё, но достаточно, чтобы та не ушла в самый неподходящий момент. Потом раскрыла створку витрины, впустив в зал сизый зимний свет.

Первой пришла кухарка из соседнего дома – та самая, что вчера брала порошки от головной боли.

– Ох, слава Богу, открыты, – сказала она, топая валенками о порог. – А то у нас младшенькая вся ночь кашляла.

Елизавета выслушала, задала два коротких вопроса, выбрала простой тёплый сбор и велела не перегревать комнату. Потом зашёл мальчишка за пластырем для разбитой руки. За ним – конторщик с вечно красным носом. Потом вдова, которая прежде ходила сюда к Павлу Степановичу и, по-видимому, долго не решалась возвращаться после его смерти.

Каждому Елизавета уделяла ровно столько времени, сколько было нужно, – ни больше, ни меньше. Не торопила, но и не растекалась словами. Слушала внимательно. Смотрела на руки, на губы, на глаза, на то, как люди стоят и как дышат. Это была её старая, земная, надёжная работа – та часть мира, которая не рушится даже в чужом столетии.

К полудню в лавке стало почти по-настоящему тесно. Не толпа, конечно. Но для аптеки, недавно терявшей клиентов, этого хватало, чтобы Параска уже не ворчала, а бегала за бумагой и углём, Яков Матвеевич, заглянувший «на минуту», одобрительно крякнул, а соседский дворник, остановившись у окна, дважды нарочно заглянул внутрь и потом ушёл, наверняка сообщить во двор, что Воронцова не разорилась и не сошла с ума.

Алексей ушёл молча, не прощаясь громко и не обещая ничего лишнего. Только задержался у прилавка на секунду дольше, чем требовала вежливость, и сказал так тихо, что Параска не расслышала:

– Не берите ничего из рук незнакомых посетителей без перчаток.

Она подняла глаза.

– Это приказ?

– Это привычка человека, у которого в семье слишком долго пили из красивой посуды.

Он вышел прежде, чем она успела ответить.

После его ухода аптеке стало свободнее и почему-то холоднее. Елизавета досадливо одёрнула себя и вернулась к делам. Она не имела права замечать такие вещи.

День тянулся неровно, но плодотворно. В перерывах между покупателями она успела разобраться в части накладных, записать имена тех, кому можно вежливо напомнить о долгах, и составить новый порядок на полках. Выяснилось, что Лиза прекрасно понимала дело, но в последние недели действительно работала как человек, которого разрывают не обстоятельства даже, а спешка. Несколько коробок оказались не подписаны. Две смеси стояли не там. В одной книге продаж даты шли неровно, будто её заполняли урывками. Всё это говорило об одном: перед смертью княгини Лиза уже жила в постоянном напряжении.

Когда после полудня поток клиентов иссяк, Елизавета достала из кармана фарфоровый ключик и пластинку с цифрой «4», разложила их на столе в задней комнате и смотрела так долго, пока предметы не начали казаться ей почти насмешкой. Ключ без замка. Номер без пояснения. Знак без системы, которую она пока не видела целиком.

Она уже собиралась убрать их обратно, когда в лавке звякнул дверной колокольчик.

Звук был негромкий, но почему-то сразу насторожил.

Не клиент, зашедший впопыхах с улицы. Не соседка, не мальчишка, не кухарка. Этот звон был слишком размеренным, как если бы человек входил не в первый раз и точно знал, что дверь не скрипит, а колокольчик отзывается именно так.

Елизавета спрятала ключик и вышла к прилавку.

Женщина стояла у окна, не снимая чёрной вуали. Плащ на ней был тёмный, без лишних деталей, перчатки – дорогие, но не новые. Стройная, неподвижная, она держалась не как дама, боящаяся сквозняков, а как человек, привыкший наблюдать за комнатой прежде, чем начать разговор.

Лица под вуалью почти не было видно. Только светлая линия подбородка и губы, слишком спокойные для случайной покупательницы.

Елизавета узнала её сразу.

Та самая женщина у Мойки. Та же – напротив аптеки. Та же – у фарфоровщика.

Но теперь она пришла сама.

– Чем могу служить? – спросила Елизавета.

Женщина повернулась к ней медленно, как будто не спешила ни с одним словом.

– Мне нужен безобидный состав для слабого сердца, – сказала она. Голос оказался низким, мягким и удивительно ровным. – Для дамы, которая дурно переносит духоту, шум и сильные волнения.

Фраза была выстроена слишком аккуратно. Не как просьба больной, а как проверка.

– Для кого именно? – спросила Елизавета.

– Для родственницы.

– Я не продаю ничего серьёзного без точных жалоб.

– Разве княгиня Оболенская всегда приносила вам подробные жалобы? – так же мягко осведомилась женщина.

Вот и первое прикосновение к ране.

Елизавета не изменилась в лице.

– Княгиня Оболенская умерла, – сказала она. – А я не обсуждаю клиентов после смерти.

– Как благородно.

– Как разумно.

Женщина подошла ближе. На чёрной сетке вуали дрогнул отблеск зимнего света.

– Тогда, быть может, вы подскажете хотя бы общее, – произнесла она. – Если у дамы внезапно синеют губы, ей трудно вдохнуть, а руки сводит так, будто она хватается за воздух… это больше похоже на сердечный припадок или на действие неподходящего состава?

В аптеке стало так тихо, что даже Параска за ширмой перестала возиться с корзиной.

Елизавета чувствовала, как кровь отливает от щёк, но голос её остался ровным:

– Это похоже на симптомы, которые требуют доктора, а не разговоров у прилавка.

– Но вы ведь уже видели подобное, не так ли?

– Кто вы?

Женщина чуть наклонила голову.

– Покупательница.

– Нет. Покупательницы не приходят ко мне с чужими симптомами и знанием того, что не должно покидать спальню покойной.

Дама под вуалью не дрогнула. И всё же Елизавета заметила, как пальцы в перчатках чуть сильнее легли на край прилавка.

– Вы смелее, чем были прежде, Лиза, – сказала она.

Это имя было произнесено нарочно. Не ласково. Не привычно. Как инструмент.

Елизавета решила не исправлять.

– А вы хуже скрываете интерес, чем прежде.

Женщина помолчала. Потом тихо рассмеялась – не весело, а как человек, получивший неожиданный ответ и пока ещё не решивший, опасен ли он.

– Дайте мне хотя бы капли от слабости, – сказала она. – Самые обыкновенные.

– Разумеется.

Елизавета повернулась к полке, но не потеряла женщину из виду. Выбрала простую, безвредную микстуру, такую, какую действительно могла бы отпустить для мнительной дамы без серьёзного риска. Пока она наливала состав, женщина продолжила, будто невзначай:

– Говорят, покойная княгиня в последние недели жаловалась не только на сердце.

– Много говорят.

– А вы слушаете?

– Только тех, кто способен платить и не задаёт лишних вопросов.

Женщина подошла ещё ближе.

– Лишние вопросы иногда спасают жизнь.

– А иногда укорачивают чужую.

Эта фраза всё-таки достигла цели. Под вуалью мелькнула настоящая реакция – быстрая, злая. Значит, ей не нравилось, когда правила разговора менялись не в её пользу.

– Осторожнее, – сказала она тихо. – Вы уже один раз оказались в воде.

Елизавета поставила флакон на прилавок так ровно, что стекло даже не звякнуло.

– А вы уже третий раз появляетесь там, где потом кто-то умирает, исчезает или врёт, – ответила она. – Думаю, осторожность сейчас нужнее вам.

Женщина замерла.

За ширмой в подсобке Параска чихнула – громко, не к месту, почти спасительно. Обе одновременно повернули головы на звук, и напряжение на миг ослабло. Ровно настолько, чтобы вторая сторона снова стала осторожной.

Дама вынула кошелёк. Монета легла на прилавок. Слишком большая для такой мелочи.

– Сдачи не надо, – сказала она.

– Мне не нужны переплаты.

– Тогда считайте это извинением за назойливость.

– Извинения я тоже не принимаю без необходимости.

Елизавета отодвинула лишнюю монету обратно. Женщина не спорила. Взяла флакон, спрятала в муфту и уже повернулась к двери, когда будто бы вспомнила что-то важное.

– Ах да. Если бы вы вновь увидели фарфоровый сосуд с синей росписью и странным следом у горлышка, не нюхайте его слишком близко. Некоторые составы любят не только губы, но и дыхание.

После этого она ушла.

Дверной колокольчик качнулся, отозвался коротко и смолк.

Елизавета несколько секунд стояла неподвижно. Потом медленно выдохнула. Женщина не просто проверяла её. Она знала о фарфоровом флаконе. Знала, что Елизавета увидела след. Знала – или догадывалась – о её способе думать. Это уже было не наблюдение издали. Это был почти разговор двух людей, каждому из которых известно больше, чем он позволяет себе произнести.

– Господи Иисусе, – выдохнула Параска, высунувшись из-за занавески. – Кто ж это такая?

– Если бы я знала, день был бы легче, – сказала Елизавета.

– Не нравится она мне.

– Мне тоже.

– А смотрит будто барыня, а говорит как… – Параска запнулась. – Как будто всё про нас знает.

Вот именно.

Елизавета вернулась к прилавку и только тогда заметила, что женщина забыла на тёмном дереве что-то маленькое. Сначала она решила, что это пуговица или случайная монета. Но предмет лежал слишком весомо и слишком блестел.

Она взяла его двумя пальцами.

Кольцо.

Тяжёлое мужское кольцо-печатка из золота, с тёмным камнем и вырезанным на нём гербом. Не стилизованным узором, не случайной гравировкой. Настоящий родовой знак.

Оболенские.

На миг у неё сжалось горло. Не от красоты вещи. От того, с какой точностью и наглостью её здесь оставили. Как подсказку? Как вызов? Как предупреждение? Или как доказательство того, что женщина под вуалью имеет доступ к тому, к чему не должна?

– Параска, – сказала она очень спокойно. – Ты это видела?

Параска подошла, ахнула и даже перекрестилась.

– Это ж господское… И не бедное.

Елизавета сжала кольцо в ладони. Металл оказался тёплым, будто его сняли только что.

И в эту же секунду колокольчик на двери снова дрогнул – кто-то резко толкнул створку с улицы.

Глава 6
Город слухов

Дверь распахнулась так резко, что колокольчик ударился о стекло и жалобно звякнул второй раз.

На пороге стоял Дмитрий Сергеевич Оболенский – без экипажа, без обычной светской небрежности, с красным от мороза лицом и тем выражением, которое бывает у человека, уже успевшего что-то услышать и приехавшего не выяснять, а сверять.

Елизавета не убрала руку с кольцом. Только сжала пальцы крепче.

– Как любезно, – сказал он, переводя взгляд с неё на Параску и обратно. – Я думал, застану здесь тишину, а у вас, смотрю, почти оживлённая торговля.

– Вы пришли за микстурой или за грубостью? – спросила Елизавета.

Дмитрий шагнул внутрь, стряхивая снег с плеч. Взгляд его сразу скользнул по прилавку, по её лицу, по рукам. Он искал что-то. Или убеждался в чём-то.

– За своим кольцом, – сказал он.

Параска тихо ахнула за её спиной.

Вот так. Ни удивления, ни вопроса, ни осторожного: «Не находили ли вы…». Сразу – за своим. Значит, либо он действительно знал вещь и потерю, либо приехал слишком хорошо подготовленным.

Елизавета медленно раскрыла ладонь.

Золотая печатка лежала на коже тяжёлым тёплым кругом. Дмитрий побледнел едва заметно, но не от того потрясения, которое испытывает человек, увидевший давно пропавшую семейную вещь. Скорее – от досады, что улика уже не у него.

– Где вы это взяли? – спросил он.

– У меня забыли, – ответила Елизавета. – Буквально несколько минут назад.

– Кто?

– Вы, кажется, приехали не спрашивать.

Он смотрел на кольцо так, будто хотел выхватить его прямо через прилавок. Елизавета успела заметить ещё одну деталь: на его правой руке перчатки не было, а на безымянном пальце темнела более светлая полоска кожи – как раз там, где недавно носили перстень.

– Вы хотите сказать, что я был здесь? – спросил Дмитрий.

– Нет. Я хочу сказать, что человек, оставивший кольцо, хотел, чтобы я подумала о вас.

Он сделал резкий вдох. И это прозвучало почти как признание её правоты.

– Отдайте.

– Зачем?

– Потому что это фамильная вещь.

– Тем более. Значит, тем, кому она принадлежит, следует объяснить, как она оказалась у женщины в чёрной вуали.

Имя женщины под вуалью она произнесла намеренно. Дмитрий дрогнул почти незаметно – движение ресниц, напряжение в челюсти, короткая пауза. Но этого хватило.

– Я не понимаю, о чём вы, – сказал он.

– А я начинаю понимать слишком многое.

Параска, которая в обычной жизни не упустила бы случая вставить слово, молчала. Наверное, впервые за всё время она настолько ясно почувствовала, что в аптеке теперь говорят не о господских слабостях, а о беде, от которой лучше держать язык за зубами.

Дмитрий протянул руку.

– Сударыня, не заставляйте меня повторять.

– А вы не заставляйте меня звать городового.

Он опустил руку. На лице его промелькнуло что-то очень молодое и очень неприятное – не злость даже, а растерянность избалованного человека, впервые столкнувшегося с тем, что к нему не применяются привычные рычаги.

– Вы не понимаете, во что лезете, – сказал он тише.

– Это я слышу с первого дня. Обычно от тех, кто сам уже по уши внутри.

Он долго смотрел на неё, потом на кольцо, потом снова на неё.

– Скажите хотя бы одно, – произнёс он наконец. – Женщина, которая оставила эту вещь, была в чёрной вуали?

– Да.

– И говорила о тётке?

– Да.

– И ещё… – Он запнулся. – Она задавала вопросы, на которые не имела права знать ответ?

– Да.

На этот раз страх проступил в нём без всякой маскировки.

Елизавета увидела и это. Значит, дело было не в любовнице, не в неловкой связи, не в бытовом позоре. Женщина под вуалью пугала Дмитрия не как мужчинам неприятна женщина, знающая их слабости, а как людям неприятен свидетель, который держит в руках их прошлое.

– Кто она? – спросила Елизавета.

Он улыбнулся одними губами. Плохо.

– Если бы я знал, сидел бы сейчас не здесь.

Ложь. Но не полная. Возможно, он действительно не знал имени. Только роль.

– Кольцо останется у меня, – сказала она. – Пока.

– Вы совершаете ошибку.

– Возможно. Но я хотя бы выбираю её сама.

Дмитрий молча надел перчатку, развернулся и ушёл так резко, будто оставаться ещё на минуту означало бы сказать лишнее. Колокольчик снова дрогнул. В аптеку вошёл холод, а вслед за ним – тот вид тишины, который остаётся после опасного разговора.

Параска выдохнула только тогда, когда за дверью стихли шаги.

– Барышня… – начала она.

– Ни слова никому, – сказала Елизавета.

– Да я что ж, дура совсем? Только…

– Только что?

Параска поколебалась.

– По двору с утра шепчутся.

Вот оно. Началось.

Елизавета медленно убрала кольцо в карман платья.

– О чём?

– Да разное. Что вас в княжеский дом зовут не по делу, а по тайной надобности. Что покойная барыня перед смертью только вас и требовала. Что вы у неё какие-то особые капли водили. Что теперь полиция всё равно разберётся. А к обеду ещё добавили, что вас, мол, из реки не просто так вытаскивали.

Каждое слово было как мелкий камень в обуви. Само по себе терпимо. В сумме – способно искалечить походку.

– Кто добавил? – спросила Елизавета.

– Да разве разберёшь, кто первый сказал. Слух – он как мышь в крупе, не поймаешь, а всё уже погрызено.

Фраза была грубоватой, но точной.

До вечера покупателей почти не было.

Те, кто утром заходил спокойно, теперь останавливались у двери с лишней паузой. Одна женщина, увидев внутри Елизавету, вдруг вспомнила, что ей нужно не сюда, а «через квартал». Конторщик, прежде говоривший громко и быстро, сегодня взял микстуру и дважды переспросил цену так, словно хотел запомнить не её, а голос хозяйки. Старик, бравший раньше порошки для желудка, вовсе не вошёл – только постоял у окна и ушёл, пряча глаза.

Аптека не опустела совсем. Но движение в ней изменилось. Люди теперь приходили не только за помощью – за подтверждением слуха, за взглядом, за поводом потом сказать соседке: «Я её видел».

К вечеру явился полицейский.

Не тот, что приносил тетрадь. Другой – моложе, ниже ростом, с аккуратными усиками и неприятно добросовестным выражением лица. Таких часто считают безопаснее грубых, потому что они не кричат. Но именно они запоминают больше всего.

– Лизавета Павловна Воронцова? – уточнил он, хотя прекрасно знал, к кому пришёл.

– Да.

– Мне велено записать ваши показания относительно ночного взлома, тетради, а также связи вашей лавки с домом покойной княгини Оболенской.

Параска тут же исчезла за занавеской с таким шумом, что стало ясно: слушать будет оттуда.

Елизавета пригласила полицейского к столу в задней комнате. Он сел, достал книжечку, перо и, не поднимая глаз, спросил:

– Как давно вы знали покойную?

– Как клиентку – несколько месяцев.

– Как клиентку только?

– А у вас есть основания полагать иное?

Он записал что-то.

– Кто ещё из дома Оболенских бывал у вас?

– Слуги. Посыльные. Один раз старший управляющий.

– Князь Алексей Оболенский?

– Был здесь.

– Часто?

– Достаточно, чтобы вы уже об этом знали без меня.

Он впервые поднял на неё глаза. Холодные. Чистые. Почти без злобы. И оттого неприятнее.

– В городе разное говорят, сударыня.

– В городе всегда говорят, когда нечем доказать.

– Иногда говорят именно потому, что доказательства уже идут следом.

Он произнёс это спокойно, и Елизавета поняла: её не запугивают напрямую. Её пробуют на прочность, надеясь, что где-то она сама дрогнет и даст зацепку.

– Записывайте тогда и это, – сказала она. – Взломщик искал не деньги и не препараты. Он искал конкретную тетрадь. Значит, кто-то боялся её содержания сильнее, чем городской огласки.

Полицейский записал и это. Потом спросил:

– Вы знаете, что княгиня перед смертью хотела менять завещание?

– Слухи дошли и до меня.

– И вы не находите странным, что как раз вы были вызваны к ней в последнюю ночь?

– Нахожу. Поэтому и не собираюсь делать вид, будто её смерть – случайность.

Он долго смотрел на неё. Потом закрыл книжечку.

– Благодарю. Пока этого достаточно. Но, полагаю, мы ещё увидимся.

– Не сомневаюсь.

Он встал, поклонился без тепла и ушёл. Только после его ухода Елизавета позволила себе медленно выдохнуть. Визит был коротким, но оставил после себя усталость более липкую, чем целый день торговли. Расследование официально ещё не началось как следует – а её уже обложили взглядом, тоном и намёком.

Ночью ей не спалось.

Она сидела у стола, перебирая в уме всё, что имела: кольцо Оболенских, фарфоровый ключик, пластинку с цифрой «4», возвращённую, но прореженную тетрадь, записки княгини, обрывки чужих страхов. Всё это было важно. Всё это не давало главного – ответа, чем именно убили княгиню и как доказать это не себе, а людям, которым нужны бумаги, а не интуиция.

Именно поэтому на следующее утро она отправилась не в дом Оболенских и не к фарфоровщику, а к доктору, чьё лицо уже мелькало в чужой памяти Лизы: круглые очки, запах камфоры, сдержанное неудовольствие человека, который слишком часто лечит последствия чужой глупости.

Судебный медик нашёлся не в роскошном кабинете, а в небольшом флигеле при городской больнице. Звали его Андрей Сергеевич Корсаков. Он оказался моложе, чем она ожидала, – едва за тридцать, высокий, худой, с внимательными серыми глазами и таким видом, будто давно научился уставать молча. На нём был тёмный сюртук, манжеты испачканы чем-то мелом или известью, а на столе рядом лежали книги, стеклянные трубки и неубранная чашка чая.

Когда Елизавета назвала своё имя, он посмотрел на неё пристальнее.

– Лизавета Павловна Воронцова? – переспросил он. – Вы всё-таки решили прийти.

Значит, он знал Лизу. По-своему. Не близко, но достаточно.

– А должна была раньше? – осторожно спросила она.

Он не удивился странности вопроса. Видимо, слух о её падении в воду уже выполнил за неё часть объяснений.

– Вы дважды собирались, – сказал он. – И оба раза передумывали. Последний был в день смерти княгини.

Это мгновенно обострило внимание.

– Почему я собиралась?

– Потому что присылали записку с просьбой о встрече. Я решил, что вы всё же придёте, если дело касается не только вашей аптеки.

Он говорил не как человек, любящий загадки, а как человек, который устал от чужой осторожности. Елизавета оценила это почти с облегчением.

– Тогда я пришла сейчас, – сказала она. – И хочу говорить о смерти княгини Оболенской.

Корсаков молчал недолго.

– Проходите.

Кабинет был маленький, но удивительно собранный. Никакой показной учёности. Всё на своих местах. Она сразу почувствовала нечто знакомое – ту же рабочую честность, которую узнают люди одной профессии, даже если века между ними разные.

– Вы были в доме? – спросил он.

– Была.

– Видели тело?

– Да.

– И считаете, что это не сердце.

– Да.

Он снял очки, протёр их платком и посмотрел на неё уже без стеклянной преграды.

– Тогда мы, по крайней мере, не будем тратить время на вежливую ложь.

Елизавета впервые за последние дни почувствовала почти физическое облегчение.

Она рассказала всё, что могла: синеву губ, след на ложке, сладковатый запах, рвущуюся нехватку воздуха, судорожное напряжение пальцев. Не упомянула только записки и чёрную книгу. Пока рано.

Корсаков слушал, не перебивая. Лишь один раз задал уточняющий вопрос о времени между приёмом настоя и смертью. Когда она закончила, он некоторое время сидел молча, постукивая пальцем по столу.

– Это не обычный аптечный яд, – сказал он наконец.

– Значит, всё-таки яд?

– Вероятнее – редкий состав, маскирующийся под сердечный припадок. При определённой дозе внешне всё очень похоже: резкая слабость, одышка, синюшность, судорожное сжатие кистей, остановка дыхания на фоне как бы сердечной катастрофы. Для небрежного доктора – удобнейшая картина. Особенно если пациентка в возрасте и уже жаловалась на сердце.

Елизавета медленно сжала пальцы на коленях.

– Вы сталкивались с таким?

– Один раз. И предпочёл бы не сталкиваться снова.

– Что это было?

Он покачал головой.

– Название сейчас ничего вам не даст. Главное другое: состав сложный. Не грубый. И не из тех, что можно намешать по слухам на кухне. Кто-то работал точно, либо имел запись точной прописи.

– Рецепт?

– Да.

Он встал, подошёл к шкафу, вынул тонкую папку и вернулся к столу.

– Смотрите. – Он разложил перед ней старую страницу с выпиской. – Здесь описан похожий случай. Тоже богатый дом. Тоже «сердце». Тоже без шума. Тогда всё сошло за естественную смерть, но у меня остались сомнения. Я искал по старым справочникам. Нашёл упоминание о смеси, которая действует именно так. Однако там не хватает главного – точной пропорции, делающей её почти неуловимой. Ошибись на одну долю – получишь или слишком явный след, или просто больного, которого ещё можно спасти.

Елизавета посмотрела на выписку. Не всё в старом почерке читалось сразу, но смысл был ясен. Не одна семья. Не один случай. И где-то между строчек – тот самый узор, о котором говорила княгиня в записке.

– То есть человек, убивший Оболенскую, знал пропорцию, – сказала она.

– Или имел доступ к записи, где она уже была выверена, – ответил Корсаков.

Её взгляд сам собой опустился к собственной ладони, лежащей на столе. Кольцо Дмитрия там уже не было – она оставила его в аптеке, спрятанным среди простых деловых бумаг. Но сейчас ей показалось, будто тяжесть металла снова легла на пальцы.

– У меня была тетрадь, – сказала она тихо.

Доктор насторожился.

– Была?

– Частные записи. Шифр. Заказы княгини. Её украли, потом вернули, но несколько страниц вырвали.