Текст книги "Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини (СИ)"

Автор книги: Андрей Любимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Глава 4
Дом мертвой княгини

Полицейский держал тетрадь так, будто это была не украденная улика, а вполне заурядная находка – забытая покупателем шляпная коробка или кошелёк, обнаруженный на мостовой. Именно эта будничность встревожила Елизавету сильнее самого появления форменного пальто у дверей аптеки.

Она вышла из экипажа, чувствуя, как под подошвами скрипит снег, а под рёбрами неприятно тесно. Князь оказался рядом почти сразу, не спеша и не заслоняя её собой, но так, что становилось ясно: разговор он намерен слышать целиком.

Полицейский, мужчина лет сорока с обветренным лицом и светлыми усами, кивнул сперва Оболенскому, потом Елизавете.

– Сударыня Воронцова?

– Да.

– Эта книга найдена нынче утром у забора, за двором вашего дома. Мальчишка дворницкий подобрал и отнёс городовому. Поскольку внутри есть имя вашей лавки, велено спросить: не ваше ли?

Елизавета смотрела на тетрадь и не сразу позволила себе взять её. Обложка была та же. Потёртая. С синеватым уголком. Но кто-то пролистал её без всякой осторожности: страницы чуть топорщились, а тесьма, которой Лиза когда-то перевязывала книгу, исчезла.

– Моё, – сказала она.

– Потеряли?

– Украли ночью.

Полицейский чуть прищурился.

– А почему не заявили?

Очень правильный вопрос. Настолько правильный, что за ним сразу начиналась опасность.

– Потому что только сегодня вернулась с утра пораньше и обнаружила следы взлома, – ответила она, не моргнув. – До того у меня были куда более неотложные обстоятельства.

Он перевёл взгляд на разбитое окно, затем на князя.

– Ваше сиятельство, стало быть, можете подтвердить, что сударыня была занята не пустяками?

– Могу, – сказал Алексей Оболенский. – Более того, с этой минуты всё, что касается Лизаветы Павловны Воронцовой и её участия в делах моей покойной тётки, касается и меня лично.

Полицейский услышал в этом не столько покровительство, сколько предел допустимого. Но человек он, по-видимому, был не глупый.

– Ясно, – сказал он. – В таком случае передам, что вещь возвращена владельцу. Однако, сударыня, о взломе всё же надобно составить бумагу.

– Составлю.

– Сегодня.

– Сегодня.

Он отдал тетрадь. Елизавета взяла её обеими руками. Бумага оказалась холодной, будто пролежала не во дворе, а в снегу гораздо дольше. На нижнем краю обложки темнело узкое пятно, похожее на след сырой перчатки.

– Ещё одно, – сказал полицейский, прежде чем уйти. – Утром у ворот вашего двора видели экипаж без герба. Чёрный. Кучер в сером армяке. Не ваш?

– Нет, – ответила Елизавета.

– И не мой, – добавил князь.

Полицейский кивнул, будто иного ответа не ожидал, коснулся козырька и ушёл, оставив после себя снежные следы и отчётливое ощущение, что случайной его явку назвать уже нельзя.

Когда дверь аптеки за ними закрылась, Елизавета положила тетрадь на стойку и не сразу решилась её открыть.

– Слишком легко вернули, – сказала она.

– Значит, хотели, чтобы её нашли.

– Или чтобы я поверила, будто мне её милостиво вернули.

Князь снял перчатки и провёл пальцами по переплёту. Не взяв тетрадь себе, не нарушив её права хозяйки – всего лишь проверяя.

– Если книгу пролистали, они могли забрать нужные страницы.

– Или подложить новые.

Он посмотрел на неё с коротким, острым вниманием.

– Именно это я и собирался сказать.

Елизавета развязала шнурок, раскрыла тетрадь и стала листать быстро, но не суетно. Первые страницы казались теми же: даты, суммы, сокращения, знакомые условные знаки. Потом – пропуск. Вырванный лист. Ещё один. На одном месте остался только корешок бумаги, на другом нож прошёл чище.

– Оболенская, – тихо сказала она. – Всё, что шло подряд по последним заказам, выдрано.

– Значит, воры нашли не всё, что искали ночью.

– Или нашли слишком много и испугались.

Между страниц, ближе к середине, что-то шуршало. Елизавета остановилась и осторожно вынула узкую полоску кремовой бумаги, сложенную вдвое. Не лист из книги. Не случайная закладка. Бумага была плотнее, дороже, с лёгким запахом пудры.

Она развернула её.

Почерк был незнакомый – не княгини, не Лизы и не угрожавшего ей человека. Более женственный, округлый, но с нервным нажимом.

«Если станут искать не в аптеке, ищите у неё в спальне. В чёрной книге аптекаря записано всё».

Ни подписи. Ни обращения.

Несколько секунд в аптеке стояла тишина, в которой слышно было только, как потрескивает дровами печь в задней комнате.

– Это подложили, – сказал князь.

– Необязательно.

– Вы так уверены?

– Нет. Но тот, кто хотел отвести нас от книги, не стал бы возвращать тетрадь с такой явной подсказкой. Это слишком грубо. А вот человек, который не успел добраться до другого укрытия, мог оставить нам след нарочно.

– У неё, – повторил он. – У кого? У моей тётки? У Лизы?

Вот в этом и была главная трудность. Записка нарочно или случайно оставляла место для двух толкований.

Елизавета сложила полоску и убрала в карман.

– В спальне не у Лизы, – сказала она. – Здесь не сказали бы «у неё». Здесь бы написали проще. Значит, речь о женщине, чья спальня очевидна тому, кто пишет. О княгине.

Алексей ничего не ответил сразу. Только чуть заметно кивнул – не в знак согласия, а скорее в знак того, что аргумент принят и будет проверен.

– Вас снова вызовут в дом, – сказал он.

– Или не вызовут вовсе, а вышвырнут при входе.

– В доме сейчас слишком много людей, которые желают говорить от имени покойной и слишком мало тех, кто понимает, что происходит. Если я приведу вас сам, вышвырнуть будет труднее.

Елизавета посмотрела на него пристальнее.

– Вы хотите привести меня как кого? Аптекаршу? Свидетельницу? Или женщину, которую удобно запугать и заставить отдать всё найденное?

Последние слова были жёстче, чем следовало. Но он, как ни странно, не разозлился.

– Я хочу привести вас как человека, которого моя тётка звала перед смертью, – сказал князь. – Это единственный довод, против которого в доме пока не смогут спорить открыто.

– Пока?

– До тех пор, пока не найдут иной способ выставить вас виновной.

Его прямота была неприятной, но полезной. С ней хотя бы не приходилось тратить силы на угадывание.

Елизавета закрыла тетрадь и на миг прижала ладонь к её обложке. Возвращённая книга, вырванные страницы, новая записка, чёрная книга аптекаря – всё это пахло уже не просто заговором, а чужой аккуратно устроенной войной, где каждый шаг был рассчитан так, чтобы она либо опоздала, либо ошиблась, либо скомпрометировала себя сама.

– Я поеду, – сказала она.

На этот раз в его взгляде скользнуло не удивление, а что-то более сложное – мрачное уважение. Оно исчезло почти сразу, но она успела его заметить.

– Тогда у нас мало времени, – сказал он. – Переоденьтесь. В доме сегодня поминальный приём. Родня съезжается с утра.

– Поминальный приём?

– Моя тётка умерла княгиней. Даже смертью такого рода невозможно закрыть двери перед теми, кто хочет оценить мебель, наследство и чужое горе.

Это было сказано без ожесточения, но с такой усталой ясностью, что Елизавете впервые захотелось спросить не о деле, а о нём самом. Вместо этого она ушла за ширму в жилую часть.

Платье выбрала самое сдержанное из тех, что нашлись у Лизы: тёмно-серое, шерстяное, без украшений. Волосы собрала строже обычного, чтобы скрыть дрожь в пальцах за деловитостью. Перед зеркалом задержалась всего на мгновение. Лицо Лизы Воронцовой смотрело на неё всё так же внимательно и чуждо, но теперь в этой чуждости уже было меньше паники. Скорее договор. Ты даёшь мне тело и имя, подумала она. А я попробую вытащить нас обеих.

Когда она вышла, князь стоял у стойки и листал не тетрадь, а обычную книгу продаж, оставленную на виду. Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло то короткое мужское молчание, которое упрямее любого комплимента. Елизавета почти рассердилась на себя за то, что заметила это.

– Готовы? – спросил он.

– Нет. Но еду.

На этот раз экипаж был уже не скромным. У ворот дома Оболенских стояли кареты, сани, слуги с фонарями, две дамы в трауре спорили с дворецким о том, кто их видел последним из живых родственников покойной. Фасад, ещё вчера казавшийся просто величественным, сегодня выглядел как сцена, на которой кто-то слишком опытный поставил представление о скорби для дурно воспитанной публики.

Елизавета вышла под руку князя только на последних ступенях. Не потому, что попросила. Потому что мрамор был обледенелым, а у него, кажется, уже вошло в привычку помнить о её недавней слабости лучше, чем следовало бы.

В передней пахло воском, мокрой шерстью, дорогими духами и сдержанной ненавистью.

Это ощущение возникло почти сразу и оказалось удивительно точным. Здесь никто не кричал. Никто не устраивал сцен. Но каждый второй голос звучал так, будто за вежливыми словами держали наготове нож.

Их встретила та же пожилая дама, которую Елизавета видела в первую ночь у окна. Сегодня она была в чёрном шёлке, с кружевным платком и опухшими глазами, но плакала уже иначе – не так, как женщина, у которой горе срывает голос, а так, как человек, привыкший, что на него смотрят.

– Алексей, – проговорила она, едва заметно побледнев при виде Елизаветы. – Ты снова привёл сюда… её?

– Да, тётушка Мария Игнатьевна, – сухо ответил он. – Потому что покойная хотела видеть именно Лизавету Павловну.

– Вчера. В разгаре потрясения. Это не даёт ей права свободно ходить по дому.

– А что даёт это право вам? – спросил он так же ровно.

Мария Игнатьевна сжала губы.

– Я сестра покойной.

– А я её наследник по старому завещанию, которое, как я слышал с утра, теперь вдруг всем особенно интересно.

Вот тут в передней стало по-настоящему тихо. Даже лакеи перестали двигаться так шумно, как до того.

Елизавета не подала виду, что услышала главное. Старое завещание. Значит, слухи уже ходили. И достаточно широко, чтобы даже сёстры покойной вступали в бой без прелюдии.

– Не при посторонних, Алексей, – процедила Мария Игнатьевна.

– Тогда не начинайте при посторонних.

Он не повысил голоса, но женщину это задело сильнее, чем крик. Она отступила в сторону, и путь оказался свободен.

– В библиотеку, – бросил он лакею. – И проследите, чтобы нам не мешали.

– Уже поздно просить, чтобы не мешали, – тихо сказала Елизавета, когда они проходили по коридору.

– Я знаю, – отозвался он.

Библиотека была большой, холодноватой и слишком парадной, чтобы в ней действительно читали. Высокие шкафы, тёмное дерево, шторы в пол, стол у окна, серебряный поднос с нетронутым кофейником. Там их уже ждали.

Мужчина лет пятидесяти, сухой, с аккуратно подстриженными бакенбардами, сидел в кресле так прямо, будто даже траур не имел права нарушить его осанку. Рядом стоял молодой человек – красивый, светловолосый, с усталым лицом и раздражением во рту. Едва Елизавета вошла, оба посмотрели на неё одинаково: как на лишнюю деталь в механизме, который и без того трещит.

– Это Фёдор Николаевич Астахов, поверенный нашей семьи, – сказал Алексей. – А это мой кузен Дмитрий Сергеевич.

– Я помню аптекаршу, – сказал молодой человек прежде, чем поверенный успел кивнуть. – Тётка вызывала её чаще, чем следовало для обычных капель.

Слишком быстро. Слишком раздражённо. Значит, аптекарша его задевала не вчера впервые.

– В таком случае вам проще будет понять необходимость её присутствия, – спокойно ответил князь.

Поверенный сложил руки на набалдашнике трости.

– Необходимость, Алексей Николаевич, понятие подвижное. Сегодня в доме и без того много волнений. К тому же слух о том, что княгиня накануне смерти велела вызвать женщину из лавки, уже разошёлся. Не уверен, что стоит подпитывать его.

– Слухи меня мало занимают, – сказал Алексей. – Меня занимает причина смерти моей тётки и то, почему она собиралась менять завещание.

Вот теперь молчание стало тяжёлым. Дмитрий резко отвернулся к окну. Поверенный, напротив, не шелохнулся, но в его лице впервые проступила осторожность.

Елизавета осталась стоять. Ей никто не предложил сесть. И она, к собственному удивлению, почувствовала не обиду, а ясность: именно так её и хотели держать – на ногах, на виду, без права на равенство. Очень старый способ запугивания. И, как правило, действенный лишь тогда, когда жертва соглашается играть отведённую ей роль.

Она сама взяла стул и села.

Движение было бесшумным, но все трое его заметили.

– Благодарю, – сказала она так, будто приглашение действительно прозвучало.

На лице Дмитрия мелькнуло почти неприкрытое раздражение. Поверенный же, наоборот, впервые посмотрел на неё с интересом.

– Вы говорили о завещании, – произнесла Елизавета. – Значит, княгиня действительно собиралась его менять?

– Это не ваше дело, сударыня, – сразу ответил Дмитрий.

– Если смерть вашей тётки связана с тем, что она собиралась подписать новые бумаги, то как раз моё.

Он шагнул к ней – не опасно, но резко, будто привык брать людей напором.

– Вы здесь слишком смелы для женщины из лавки.

– А вы слишком раздражены для человека, которого это не касается.

Кузен побледнел. Алексей не вмешался. И именно это вмешательство через невмешательство дало ей понять: он наблюдает не только за ней, но и за всеми реакциями в комнате.

Поверенный тихо кашлянул.

– Новое завещание действительно обсуждалось, – сказал он. – Но не было окончательно подписано. Княгиня откладывала формальности до возвращения одного из свидетелей.

– Кого именно она собиралась лишить? – спросила Елизавета.

– Это уже переходит границы.

– Пусть, – сказал Алексей.

Астахов посмотрел на него тяжело.

– Часть доли, ранее предназначенной Дмитрию Сергеевичу, княгиня намеревалась сократить. Не полностью, разумеется. Но весьма существенно.

Дмитрий резко обернулся.

– Потому что вы её настраивали против меня.

– Осторожнее, – сказал князь.

– А почему мне быть осторожным? Тётка в последние недели слушала только тебя и эту аптекаршу! А теперь, как удобно, оба являетесь главными толкователями её воли.

Это было сказано уже не для удара, а от страха. Елизавета увидела это почти сразу. Дмитрий злился не как убийца, а как человек, внезапно потерявший уверенность в своём месте. Впрочем, страх за наследство не делал его невиновным. Только делал человеческим.

– Я никогда не оставалась с вашей тёткой дольше, чем требовалось для выдачи составов, – сказала Елизавета.

– Вы уверены? – ядовито бросил он. – По вашим книгам выходит иное.

Вот это было уже опаснее.

– Вы видели мои книги? – спросила она.

Он осёкся на долю секунды. Совсем коротко. Но достаточно.

– Я слышал, что в аптеке нашли записи.

– От кого?

Молчание. Потом вмешался Астахов:

– В доме, сударыня, с утра обсуждают слишком многое. Не стоит придавать значение каждому слову.

Именно после таких фраз и стоит придавать значение каждому слову, подумала Елизавета.

Князь, кажется, подумал о том же.

– Где комната моей тётки опечатана? – спросил он поверенного.

– Спальня закрыта до приезда официального следователя.

– Тогда откройте.

– На каком основании?

– На том, что пока следователь медлит, по дому уже ползут слухи о завещании, а бумаги, которые тётка собиралась подписать, могут исчезнуть.

Поверенный хотел возразить. Но тут в дверь библиотеки постучали, и лакей, войдя, сообщил:

– Мария Игнатьевна просит напомнить, что через четверть часа будет отслужена краткая панихида в малой зале.

– Передайте Марии Игнатьевне, что я помолюсь позже, – сказал Алексей. – Сейчас мне нужнее ключ от спальни покойной.

После этого спорить было уже трудно. Не с ним – с обстоятельством. Астахов медленно поднялся и вынул из кармана связку.

– Я иду с вами, – сказал он.

– Разумеется, – отозвался князь.

Они поднялись на второй этаж не все сразу, а как будто отдельными волнами недоверия. Впереди шёл лакей с фонарём. За ним – Астахов. Рядом с Елизаветой держался князь. Дмитрий замыкал шествие и, кажется, хотел, чтобы его исключили, но не решался остаться внизу. Лестница была устлана дорожкой, шаги тонули в ворсе, и от этого весь путь ощущался ещё неприятнее – будто дом сам учился скрывать, кто и куда идёт.

Спальня княгини была заперта. Ключ повернулся туго. Когда дверь открылась, в лицо пахнуло духами, воском и тем особым затхлым теплом закрытого помещения, где вещи ещё не знают, что хозяин умер.

Всё стояло почти так же, как в первую ночь. Кровать, ширмы, туалетный столик, фарфоровый кофейный прибор, потемневшие шторы. Только теперь здесь не было мрака и смертной сосредоточенности, а был дневной свет, и он оказался беспощаднее свечей. При нём лучше видны пятна, смятые подушки, следы чужих пальцев на зеркале и то, как быстро после смерти комната превращается в поле чужого интереса.

– Что именно вы ищете? – спросил поверенный.

– То, что моя тётка не хотела доверить никому в доме, – сказал князь.

– Очень широкий ответ.

– Для начала сойдёт.

Елизавета не стала слушать дальше. Она двигалась по комнате медленно, не торопясь касаться вещей. Комоды. Туалетный столик. Шкатулка для писем. Ширма у камина. Полог кровати. Здесь всё было продумано человеком, который любил контроль и терпеть не мог случайность. Такие люди редко оставляют по-настоящему важные вещи в очевидных местах.

Она остановилась у будуара – маленькой внутренней комнаты, примыкающей к спальне. Там стояло мягкое кресло, изящный письменный столик, этажерка с книгами и коробка для рукоделия, закрытая так плотно, будто в ней хранили не нитки, а государственную тайну.

– Вы что-то заметили? – тихо спросил Алексей, приблизившись.

– Только то, что ваша тётка не была женщиной, которая пишет письма на ходу и бросает их где попало.

– Это я и без вас знаю.

– Тогда не стойте у меня над плечом.

Он почти усмехнулся.

– А вы не приказывайте в моём доме.

– Ваш дом? Мне казалось, наследство ещё не решено.

На это он уже ответил взглядом. Тяжёлым, очень спокойным. И оттого куда более опасным, чем если бы он вспылил.

Елизавета отвернулась первой – и разозлилась на себя за то, что вообще отметила тепло этого обмена. Нечего было превращать спор в нечто иное.

Она опустилась перед столиком княгини и выдвинула средний ящик. Бумага, карточки визитов, запечатанные конверты, ножик для бумаги, флакон духов. Во втором – платки, мелкий кошелёк, очки в футляре. В третьем что-то мешало ящику входить до конца. Она потянула сильнее.

На дне, за деревянной стенкой, обнаружился узкий зазор.

– Алексей Николаевич, – негромко сказала она, не поднимая головы. – Здесь ложное дно.

Все сразу замолчали.

Князь подошёл ближе, присел рядом – слишком близко, так что она ощутила холод его пальто и сухой запах зимнего воздуха, принесённого с улицы. Вдвоём они вынули тонкую дощечку. Под ней лежали всего три вещи: ключ, маленький бархатный мешочек и листок, сложенный втрое.

Поверенный сделал шаг вперёд.

– Прошу, это следует открыть при свидетелях.

– Вы и так свидетель, – сказал князь.

Но листок взяла Елизавета. Ей не хотелось объяснять почему. Может быть, потому что за последние сутки она уже слишком привыкла к чужим тайникам. Может быть, потому что женский почерк, обращённый из смерти, теперь почему-то казался ей менее чужим, чем живые лица вокруг.

Она развернула бумагу.

Это был не полный лист, а вырванная страница. Почерк княгини. Неровнее, чем в первой записке, но всё ещё узнаваемо твёрдый.

«Не доверяйте никому, кто станет искать только бумаги. Главное не в завещании. Чёрная книга аптекаря укажет, кто пил смерть годами и кто её разливал».

У Елизаветы похолодели пальцы.

Слова были страшны не красотой и не позой. Они были страшны деловой точностью.

– Что там? – спросил Дмитрий слишком быстро.

Она подняла глаза. В комнате все смотрели на неё, и по-разному. Поверенный – с настороженной расчётливостью. Дмитрий – почти враждебно. Алексей – так, как смотрят на человека, который сейчас либо поделится правдой, либо решит, кого ею убить.

– Там сказано, – медленно произнесла Елизавета, – что дело не в завещании. И что существует чёрная книга аптекаря.

Поверенный изменился в лице первым. Не сильно. Но достаточно, чтобы стало ясно: это сочетание слов ему знакомо.

Елизавета заметила это мгновенно.

– Вы знаете, что это? – спросила она.

– Нет, – сказал он слишком быстро.

– Лжёте, – спокойно отозвался князь.

Астахов сжал трость так, что костяшки побелели.

– Я знаю только старые слухи. Не более.

– Какие? – спросила Елизавета.

Он колебался. Внизу, за дверями спальни, глухо звучали голоса, шаги, звон посуды – дом продолжал играть поминальную церемонию, пока наверху вскрывалось нечто куда более опасное, чем новый testament.

– Среди старых аптекарских домов Петербурга, – сказал наконец поверенный, – иногда вели отдельные закрытые реестры. Не для официальных рецептов. Для тех случаев, когда болезнь, слабость, сердечные припадки или внезапные смерти имели… повторяющийся характер в одних и тех же семьях. Такие записи хранили не для суда, а для памяти. И для шантажа, если быть честным до конца.

– Шантажа? – переспросил Дмитрий.

– Да, сударь. Когда уважаемый дом слишком часто прибегает к услугам одного и того же человека в странных обстоятельствах, бумага становится оружием.

Елизавета почувствовала, как пазл щёлкает глубже. Значит, речь шла не о разовой попытке отравления и не о семейной ссоре. Если княгиня упомянула чёрную книгу аптекаря, значит, она успела увидеть нечто системное. Список. Последовательность. Возможно – годы чужих смертей, замаскированных под болезни.

– И вы молчали? – спросил Алексей.

– Потому что это были слухи, – жёстко ответил поверенный. – Старые, скверные слухи. Я не собирался ворошить их без нужды.

– Теперь нужда, как мне кажется, налицо.

Дмитрий сделал шаг назад, будто хотел отойти от самой идеи книги как можно дальше.

– Вы хотите сказать, что тётку убили как часть… чего? Какого-то реестра?

– Я хочу сказать, – тихо проговорила Елизавета, – что кто-то, возможно, годами пользовался одними и теми же руками, одними и теми же страхами и одними и теми же средствами. И что княгиня либо поняла это, либо слишком близко подошла к тому, чтобы понять.

Она ещё держала листок в руках, когда взгляд её скользнул к бархатному мешочку, лежавшему рядом. Небольшой, туго завязанный. Внутри что-то звякнуло, когда она подняла его.

– Осторожно, – сказал князь.

Она развязала шнурок. На ладонь выпал маленький фарфоровый ключик – не настоящий дверной, а миниатюрный, расписанный кобальтом, с тем самым знаком: круг и точка. И ещё – крошечная латунная пластинка с выбитой цифрой «4».

Сер. № 4.

Теперь даже воздух в комнате словно изменился.

– Это не случайно, – сказал Алексей.

– Нет, – ответила Елизавета. – Это ключ не к двери. Это ключ к системе.

– Или к шкафу, который открывается не железом, а знанием, – тихо сказал поверенный и тут же пожалел о собственной фразе.

Елизавета резко повернулась к нему:

– Вы всё-таки знаете больше.

– Я знаю достаточно, чтобы бояться, сударыня.

– А я уже внутри этого страха, – сказала она. – Так что говорите.

Но договорить он не успел.

За дверью спальни послышался шум. Не приличный стук, а именно шум – быстрые шаги, женский голос, спор с лакеем. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Мария Игнатьевна, бледная, задыхавшаяся от негодования.

– Алексей! Ты с ума сошёл? Весь дом уже шепчет, что ты рыщешь по вещам покойной с аптекаркой!

Она замолчала, заметив лист у Елизаветы в руке и вынутое ложное дно. В это мгновение на её лице проступило не только возмущение. Страх.

Очень короткий. Но настоящий.

И Елизавета увидела его слишком ясно, чтобы забыть.