Текст книги "Отряд зародышей (СИ)"

Автор книги: Андрей Быков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Посёлок гудел и гулял до глубокой ночи. Я потерял своих из виду, едва только сумерки начали опускаться на землю. Да, откровенно говоря, не особо за ними и смотрел. К тому моменту, будучи уже сам в заметном подпитии, я ходил в обнимку со знакомой мне селяночкой‑брюнеточкой средних лет, обладавшей довольно гибкой спинкой и заметными со всех сторон приятными достоинствами. А уж когда совсем стемнело, мы нашли стоявший в сторонке сеновал и, рьяно помогая друг другу, восславили духов плодородия со всем возможным старанием и усердием.

Приостановились мы только глубоко за полночь, сполна насытившись друг другом и, несомненно, оставив довольными всех, нам известных, духов. И, конечно же, самого Высшего. Ибо не кто иной, как именно он заповедал нам: «Плодитесь и размножайтесь!» Чем мы с подружкой с удовольствием и занялись.

Женщиной она была страстной и темпераментной. Да к тому же ещё и изрядно истосковавшейся по мужской ласке. С моей прошлой ночи, проведённой с ней (эх, дела служебные!..), прошло не меньше месяца. Потому и я себя не сдерживал и делал с новой подругой всё, что душе было угодно. Так, незаметно для нас обоих, пролетело часа три. Наконец, истратив все силы, я утомлённо откинулся на скомканный плащ, брошенный поверх сена. Малетта (так звали подругу), примостилась у меня под левой рукой и, положив голову мне на плечо, затихла.

Но лежала так она не долго. Приподнявшись на локте, Малетта заглянула мне в лицо.

– Послушай… А почему ты себе постоянную женщину не заведёшь?

– Ты о чём? – коротко взглянул я на неё.

– Ну… я вот заметила – ты по два раза ещё ни с одной женщиной у нас в посёлке не был. Хотя ночь провести с тобой многие бы не отказались. Пожалуй, и со мной тоже не долго будешь, – с грустью заметила она.

– Не хочу привыкать, – буркнул я.

– А что в этом плохого? – пожала она плечиком, – У тебя всегда было бы место, где остановиться на ночь. Накормят, напоят, спать уложат. Да ещё и приласкают! Чем плохо?

– Да я и так сыт, напоен и приласкан. Верно, лапушка? – я попытался перевести разговор в шуточное русло.

Но она не поддалась.

– Это всё не то, – поморщилась Малетта, – то одна, то – другая… Сколько ещё это будет продолжаться? А ты уже в возрасте. Пора бы и семьёй обзаводиться. Женился бы…

– На ком? На тебе, к примеру? – продолжал я улыбаться.

– А хоть бы и так! А что? Чем я для тебя плоха? Может лицом или фигурой не вышла? – стоя на коленках, она выпрямила спину, уперев руки в бока и, явно красуясь, повела плечами из стороны в сторону, – Или тебя простые селянки не прельщают? Может, тебе графиню какую надо?

Она и в самом деле была хороша! Упругое гибкое тело и красиво очерченная грудь так и манили к себе, пробуждая страстное желание обнять её покрепче и не выпускать до самого рассвета.

– Да не надо мне никакую графиню, – вздохнул я, не отрывая от неё глаз, – и жениться мне тоже не надо…

– Почему? Ты мужчина видный, с достатком, с положением… Да и в постели ещё хоть куда, – игриво добавила она, поиграв пальчиками у меня внизу живота.

Я решил поддержать её игру, чтоб уйти от ненужного мне разговора, притянул к себе и слегка сдавил ей грудь. Но Малетта, похоже, была настроена на серьёзный разговор, и так быстро сдавать позиции не собиралась.

– Подожди, – слегка отстранилась она, – ты не ответил на мой вопрос…

Поняв, что отвечать всё равно придётся, я опять откинулся на спину и вздохнул.

«Ну, хорошо, – думаю, – хочешь узнать? Так получи от всей души! И либо забудь меня, либо прими таким, какой есть…»

– Знаешь, – начал я, – если честно, то у меня нет никакого желания проходить ещё раз по тому пути, на котором уже однажды был…

– То есть? Ты уже был женат? Как интересно! Расскажи! – она перевернулась на живот и, опираясь на локти, заглянула мне прямо в глаза.

– Не думаю, что это интересно, – хмуро буркнул я, принимая сидячее положение.

Она, подогнув колени, села позади меня и обвила мою шею руками.

– Рассказывай, – мягко выдохнула она мне прямо в ухо.

Собравшись с духом, я тяжело вздохнул и заговорил…

– Десять лет назад у меня уже была одна женщина… Мы прожили вместе немногим более шести лет. Детей, правда, не нажили…

– Почему? – тут же встряла со своим вопросом Малетта.

– Так получилось… Не перебивай, – поморщился я, – слушай уж, пока говорю…

– Всё, я молчу, – она вновь коснулась мягкими губами моего уха.

– Ну, вот… Я тогда на юге служил. Город пограничный, торговый. Забот хватало… Бывало, неделю дома не ночуешь. По окрестностям мотаешься, контрабандистов ловишь. Видать, устала она от такой жизни. Друг у неё появился. Я и не знал поначалу. А как‑то раз я среди недели дома остался. Отгул мне командир дал… Короче говоря, сижу, значит, дома. Сапог себе подбиваю…Она на кухне своими женскими делами занимается. Как вдруг мальчонка какой‑то заскакивает. Меня увидел, да так и застыл на месте. Я ему и говорю, мол, чего надо? А он – мне: «Госпожу Лиару, послание к ней». Жене, значит, моей. Меня это, понятное дело, удивило. «Кто бы это, – думаю, – ей послания шлёт?» Ну и, значит, пацанёнка подзываю. Давай, мол, послание сюда. Он – не отдаёт. Я уже злиться начал. Да тут сама Лиара из кухни вышла. Забрала у него послание, прочитала. Потом велела ему за дверью ждать. А мне, значит, говорит, есть, мол, у меня один знакомый. Приглашает в загородный дом на пару дней. Давай, говорит, поедем вдвоём. Я ей отвечаю: «Куда мы поедем? У меня не сегодня‑завтра опять выезд на границу, купеческий караван сопровождать. Ну, как я поеду?» А она мне, значит: «А ты не будешь возражать, если я одна съезжу?» На меня как воды холодной ушат вылили. «Вот это да! – думаю, – О чём же ты думаешь, коль меня об этом просишь!?» А сам ей отвечаю: «Знаешь что, дорогая моя? У меня служба такая… Я ведь за тобой тут уследить не могу. Ты сама должна и свою, и мою честь блюсти. Вот и подумай теперь, надо ли тебе туда одной ехать?». «Если ты запретишь, я не поеду». «Нет уж, – говорю, – сейчас ты сама должна решать, как правильно тебе поступить. А как поступишь, так оно и будет».

Я замолчал, заново переживая события, случившиеся много лет назад.

– И… что дальше было? – вывела меня из задумчивости Малетта.

– А разве не понятно? – криво усмехнулся я, – Поехала… А я в тот же день собрал свои вещи да и ушёл в полковую казарму жить.

– И ты её больше не видел?

– Нет, почему же? Видел… Она хотела всё обратно вернуть. Мы как‑то раз даже с ней в одной постели оказались… А, только, знаешь… когда всё внутри выгорело, то уже и не хочется… Я ей так и сказал. Мол, извини, но меня к тебе, как к женщине, уже не тянет. Она тогда сильно обиделась. Сразу же встала и ушла. А я в тот момент испытал в душе… как бы это назвать… пустоту, что ли?.. И, одновременно – тяжесть… Ты знаешь, что это такое: чувствовать внутри себя тянущую и одновременно давящую пустоту? Почти боль. Даже нет, не боль… Что‑то такое, что лишает тебя сил, не даёт ни спать, ни есть, ни заниматься каким‑либо делом. И такое происходит каждый раз, как только ты вспомнишь о ней. Потом ты сходишься с другой женщиной, спишь с ней. Потом ещё с одной. Ещё… Но каждый раз, когда ты оказываешься с кем‑то в постели, после того, как всё случится, поневоле сравниваешь с той, кого ты помнишь всегда. Даже тогда, когда думаешь, что уже забыл её… И каждый раз испытываешь горечь от того, что не она сейчас рядом с тобой. И каждый раз, вспоминая её, казнишь себя за то, что тогда не удержал её рядом. И раз за разом где‑то глубоко внутри тебя опять начинает шевелиться это глухое ощущение пустоты и тяжести одновременно… И теперь я не хочу ещё раз проходить той же дорогой. Уж лучше так, – жёстко усмехнулся я, – провёл ночку с весёлой подружкой, на утро разбежались, да и забыли друг о друге. Меньше боли…

Я выговорился… Сидел, глядя прямо перед собой, ничего не видя и вновь чувствуя в глубине души эту тянущую тяжёлую пустоту. Малетта тоже молчала, лёгкими касаниями пальцев поглаживая мою коротко остриженную макушку. Потом мягко потянула меня назад, укладывая на спину. Прижалась ко мне и, положив руку мне на грудь, чуть слышно прошептала:

– Спи… Тебе надо отдохнуть…

Проснулся я на рассвете от нескончаемого, бьющего по ушам сполошного набата. Кто‑то со всей мочи колотил в било, вывешенное на деревенской площади. С трудом разлепив глаза, я приподнялся, вслушиваясь и вглядываясь в происходящее. Потом, схватив сапоги, принялся торопливо обуваться.

Рядом села Малетта.

– Чего бы это, а? – тревожно спросила она, поправляя причёску.

– Собирайся, – торопливо сказал я, – не иначе – горцы набежали, – и сполз с сеновала вниз, на землю.

Она, прерывисто охнув, поспешила следом.

Только‑только развиднелось. Светлая полоска над восточными горами едва начала набирать свою силу и разрастаться вширь и вглубь, пробуждая природу. А звон сполоха уже поднял на ноги всю деревню. Хлопали двери в домах, топот ног по улице, гул голосов, через двор – короткий звяк железа. Все эти звуки я отмечал мимоходом, торопливо, практически на ходу, одеваясь и цепляя на себя перевязь с мечом и пояс с кинжалом. Конь мой стоял на дворе старосты, и о нём я пока не беспокоился.

Выбежав на площадь, я увидел там уже изрядное количество народа и Полоза, продолжавшего беспрерывно колотить по билу молотком. Подскочив к бойцу, я выдернул из его стиснутых пальцев рукоятку молотка и, встряхнув за плечи, спросил:

– Что случилось?

Тот, переведя взор с наполняющих площадь людей на меня, мотнул головой и крикнул:

– Господин сержант! Набег! Горцы идут!

Похоже, парень был в состоянии лёгкой паники. Ну, разумеется. Первый набег в его жизни, в отражении коего ему придётся участвовать. Вот и переволновался маленько…

– Так, хорошо, – своим спокойным тоном я постарался привести его в чувство, – где идут? Сколько? Как далеко от нас?

– Так на перевал же идут! – ещё не успокоившись и пытаясь голосом побудить нас действовать, воскликнул Полоз.

– Хорошо, – повторил я ещё раз, – я это понял. Только доложи спокойно и по пунктам. Итак, первое: сколько их?

Парень, переведя дух и отпив воды из протянутого ковшика, уже более спокойно сообщил:

– Сотен пять, не меньше. Их Грызун увидел, когда они к перевалу поднимались. С утра в сумерках еле разглядел. И меня сразу же к вам отправил. Чтоб готовились, значит…

– Понятно, – протянул я, – ну‑ка, посиди там пока, – указал я на лавочку у колодца и огляделся по сторонам. Заметив стоящего неподалёку старосту, подошёл к нему.

– Сколько у тебя бойцов наберётся?

– Ну… сотни две с половиной будет, – подумав ответил тот, – да ты не подумай чего, сержант. Для нас это дело привычное. Они, что ни год, к нам забегают. Только вот, что‑то многовато их на этот раз, – помолчав, в раздумье добавил он, – уж и не знаю, как выдюжим…

– Давай, собирай всех, кого можно и – на стену. Ворота закрыть и завалить. Будем держаться, пока помощь не подойдёт.

– Какая помощь? – изумился староста, – Откуда ей тут взяться?

– Из города, – ухмыльнулся я, – сейчас гонца отправлю. Цыган! Ко мне!

– Да? – с сомнением посмотрел на меня староста. Но, ничего не сказав, отошёл к столпившимся на площади односельчанам и принялся отдавать необходимые распоряжения по организации обороны посёлка.

Между тем я, пристроившись на той же лавочке у колодца, где сидел и Полоз, торопливо строчил записку на имя майора Стоури. Дописав, свернул особым образом и, запечатав воском, приложил сверху перстнем, полученным мной ещё в столице перед отправкой на границу. Осмотрев оттиск, повернулся к гонцу.

– Значит так, Цыган, – начал я инструктаж, передавая ему письмо, – берёшь кобылу Дворянчика заводной и что есть духу летишь в город. Письмо передашь майору лично в руки. И сразу же возвращайся назад с подмогой. Всё понял?

– Так точно, понял, господин сержант!

– Да вы что, сержант!? – тут же встрял в разговор Дворянчик, – Чтоб я какому‑то цыгану свою лошадь отдал!? Да ни за что на свете! Его сейчас только выпусти… Потом поминай, как звали! Не дам!

– Заткнись, – ровным голосом посоветовал я ему, – я это даже обсуждать не буду. Кобылу отдашь. Цыган! Ты ещё здесь? А ну – марш за ворота! И помни: наша жизнь зависит от тебя.

Цыган повернулся к Дворянчику и протянул ему свою гитару.

– Возьми. Сохрани, пока не вернусь.

Граф исподлобья взглянул на него и, взяв в руки гитару, пробурчал:

– Смотри… Если хотя бы захромает – убью…

– Не боись, граф! – белозубо оскалился Цыган, запрыгивая в седло своего вороного, – всё будет нормально!

После чего намотал на руку повод альбиноски и, пронзительно свистнув, намётом вылетел за деревенские ворота. Дворянчик обречённо посмотрел ему вслед, вздохнул и вялой походкой направился к дому старосты, держа в правой руке цыганскую гитару.

К отражению нападения деревенские жители готовились споро и организованно, без лишней суеты выполняя всю необходимую работу. Сразу видно – не впервой в осаду садятся. Да и набег горцев – это ж не планомерная осада. Прибегут, под стенами пошумят, пограбят, чего смогут, да и назад отхлынут. Одно только смущало меня: много их слишком. Как бы на серьёзный штурм не пошли. Дай бог тогда удержаться, за ограду их не пустить. Не то – конец деревне. Всех вырежут. А кого не прирежут – в полон уведут.

По выражениям лиц окружавших меня людей было видно, что не меня одного терзали подобные мысли. Потому и готовился народ к осаде основательно. Запасались стрелами, камнями, кипятили воду, точили топоры, вилы, лопаты, готовили к бою копья и прочее оружие, у кого что нашлось. В дело шло всё, что только можно было использовать в бою для поражения противника.

Горцы появились под стенами спустя пару часов после того, как за Цыганом были закрыты ворота. Первыми примчались немногим больше сотни всадников на полудиких лохматых коняшках. Довольно малорослых, но злых и необузданных. Как сами горцы с ними управлялись – ума не приложу. По моему мнению, так этих полудиких лошадей вообще объездить невозможно…

Всадники покрутились в поле, промчались вокруг всего селения, не приближаясь на дальность полёта стрелы и, сгрудившись напротив ворот, принялись о чём‑то совещаться. Вероятно, верхом у горцев ездили в основном вожаки и особо выдающиеся воины. Ну, и ещё те, у кого хватило средств заиметь себе такого коника. Остальные передвигались пешком.

Пехота подошла ещё где‑то через час и расположилась прямо в поле, растянув плащи для укрытия от солнечных лучей или дождя, буде таковой вдруг случится.

Мы наблюдали за ними со стен, ничем не провоцируя и не пытаясь раздразнить. В данном случае в наших интересах было, чтоб они как можно дольше простояли под стенами, не предпринимая попыток к штурму.

Горцы, посовещавшись ещё немного, отправили к нам парламентёра. Размахивая высоко над головой зелёной веткой, как знаком для ведения переговоров, он подскакал под самую стену и закричал:

– Эй! Кито главний? Ходи сюда! Гаварить будэм!

– Говори, – предложил староста, перевешиваясь через стену, – чего хотел?

– Ти кито? – спросил горец, – с кем папала гаварить нэ буду!

– Староста я здешний. А ты кто?

– А я – могучий жигит – Аштан. Миня все горы знают! Слышал про миня?

– Послушай‑ка, могучий жигит, – я перегнулся через стену рядом со старостой, – я – десятник конно‑пикинёрного полка Его королевского величества – сержант Грак. Прибыл сюда для охраны границ от разбойников и грабителей. И потому спрашиваю тебя: вы для чего сюда пришли?

– Пилёхо охраняешь, сержант, – захохотал довольный горец, – сматри! Ми – зидэсь, – он повёл вокруг себя рукой, – а ти – за стэнка сидишь, в поле нэ ходишь. От страха дрожишь, что я, могучий жигит Аштан, за тивой стенка пириду, тибя убью, тивой женшин сибе вазьму, тивой сын – мой раб сиделаю! А!? – и вновь захохотал, покачиваясь в седле от смеха.

Лица стоявших рядом сельчан побелели от гнева. У одного скрипнули зубы, второй сжал в руках древко копья так, что казалось – оно вот‑вот хрустнет. Зелёный вскинул лук, целясь в наглеца.

– Отставить! – скомандовал я.

Боец, плотно сжав губы и сузив глаза, медленно ослабил тетиву.

– Слушай, жигит, – вновь повернулся я к посланнику, – ты сюда по делу прибыл? Или так просто, посмеяться и поглумиться? Ежели по делу, то дело и говори. А ежели нет, так враз стрелу в горло схлопочешь!

– Канэчна – па дэлу! – Аштан, похоже, понял, что дальше шутить не стоит, а то и впрямь стрелой между глаз получить можно, – Важди наши собрались, пагаварили и велели вам, чтоб ви нам выкуп дали!

– Какой выкуп? – уточнил я, – Чего хотите?

– Харашо, силюшай, – осклабился довольный жигит, – Золотых монет – два штука с каждый дивор. Патом – вино. На наши десять воинов – дива ведро. Мука – десат телега. И ещё – бараны. Каждый наш воин – по дива баран. И – дэвушка! Пият раз вот по стока, – он поднял над головой растопыренные пальцы обеих рук.

– Не многовато ли будет? – усмехнулся я.

– Нэт! – замотал он головой, – Харашо будэт!.. Кагда дашь?

– Послушай, жигит, – заговорил староста, – ты же должен понимать, что сразу на такие вопросы ответ не дают. Надо подумать, посоветоваться с уважаемыми людьми, решить, что мы можем сделать. Сам знаешь – время надо.

– Харашо, думай, – милостиво разрешил Аштан, – кагда ответ скажишь?

– Завтра приходи!

– Нэт!! Сегодня! Вэчэром пириду. Тагда скажешь!

– Хорошо, – согласился староста, – приходи вечером. Тогда и поговорим.

– Ха! – воскликнул довольный горец и, взмахнув плёткой, умчался к своим.

– Ну? Что будем делать? – повернулся староста ко мне.

– Тянуть время, – пожал я плечами, – что нам ещё остаётся?

Разумеется, ни я, ни староста, ни кто‑либо ещё из жителей посёлка выполнять требования налётчиков и не собирались. Но и дразнить их раньше времени тоже не стоило.

А потому, когда вечером к окружающей деревню стене примчался весь такой обнадёженный и предвкушающий «жигит Аштан», ему было объяснено, что просят они много, в деревне столько всего не наберётся. А потому поселковые готовы откупиться, но за гораздо меньшую цену. Аштан попробовал торговаться, но я напомнил ему, что он всего лишь посланник. И принимать решения не может. А потому пусть пойдёт и передаст своим вождям, что ему было сказано. А ежели вожди на это не согласные, то тогда горцы вообще ничего не получат. Захотят штурмовать, пожалуйста. Ещё не известно, кто из них в живых после штурма останется. А так, хоть с каким‑то прибытком, но зато домой все живые вернутся.

Вняв моим аргументам, Аштан ускакал обратно к своим.

Судя по всему, совет их вождей затянулся надолго, постепенно перейдя в пьянку. Пили они вино, заблаговременно «забытое» сельчанами в одном из погребов, выстроенных в саду, разбитом в паре сотен саженей от посёлка. Идея была моя. По опыту службы на западной границе, где приходилось иметь дело со степными кочевниками, я знал, что устоять им перед выпивкой практически невозможно. И очень надеялся, что, обнаружив в погребе вино, первое, что они сделают, это выпьют столько, сколько в них поместится. И ещё добавят… Что, собственно, и случилось. В этом смысле горцы ничем не отличались от степняков.

Короче говоря, грозные захватчики и поработители, так ни до чего и не договорившись, к полуночи были наполнены вином, как овечий бурдюк. От их стоянки слабо доносились пьяные голоса, песни и прочий шум.

– Самое время напасть на них, – тихо проговорил староста, вслушиваясь в темноту.

– Нет, – покачал я головой, – у тебя хоть и хорошие бойцы, но в военном деле люди неопытные. А в темноте всякое приключиться может. Ещё, не дай бог, друг друга покрошат. А нам каждого человека беречь надо. Да и злить их раньше времени не стоит. Они завтра до обеда только в себя приходить будут. Пока между собой договорятся, пока гонца к нам зашлют, пока мы своё время потянем… Глядишь, ещё день пройдёт. Им‑то куда спешить? Они ж про Цыгана ничего не знают. Уверены, что подмоги нам ждать неоткуда. А там уж как‑нибудь ещё пару дней продержимся.

– Гляди, сержант, – проговорил староста, – ты у нас человек военный, опытный… Как бы чего худого потом не вышло. Не упустить бы случай…

– Ну, подумай сам. Ну, выйдем мы за ворота. Ну, побьём их сколько‑то, разгоним по всему плато. Так они ж завтра опять здесь соберутся. Только будут уже трезвые и злые. Это ж как медведя подранить, да не убить. Ты понимаешь, что они тут тогда вытворять начнут?

– Да понимаю, – поморщился староста, – только очень уж случай удобный… Ладно. Пойду я, передохну маленько. Если что, шумните тут…

– Ладно, иди, – кивнул я, присаживаясь под стеной, – да и я тоже, пожалуй, вздремну чуток…

Как и ожидалось, лагерь налётчиков начал оживать ближе к обеду следующего дня. Неопохмелённые горцы бродили от одной группы соплеменников к другой, о чём‑то переговаривались, спорили, время от времени взмахивая руками. Потом некоторые из них вяло нарубили дров, свалив для этого несколько яблонь и груш в саду, и запалили пару десятков костров. Даже нам со стены было видно, как нехорошо дети гор себя чувствуют «после вчерашнего». А сегодня им пить было уже нечего. Из еды – только то, что с собой принесли, да ещё с нескольких яблонь посрывали то, что сельчане убрать не успели. Понятное дело – настроение у грабителей было никакое. Пошумев немного, самые горячие головы двинулись к посёлку, вероятно, решив силой взять то, чего так хотели, но до сих пор не получили.

– Готовсь! К бою! – разнеслось по стене в обе стороны.

И мигом ожил до того момента безлюдный каменный гребень укрепления. Лучники наложили стрелы, арбалетчики взвели арбалеты. Да и все остальные защитники, вооружённые кто что под рукой имел, высыпали на стену, приготовившись к бою.

Атака горцев была не организованной. Скорее – на эмоциях. А потому, подпустив их поближе, стрелки дали залп в самую гущу наступающих. Чуть больше двух десятков горцев упали, так или иначе зацепленные стрелами. Но большинство из раненых тут же поднялись и кинулись обратно к своему лагерю. Эти на сегодня уже отвоевались… Между тем наши стрелки успели выстрелить ещё по несколько раз, пока нападающие не подбежали к самому валу. И тут горцы остановились. Ещё бы! Я веселился вовсю. Ну, и куда ж вы, балбесы, без лестниц попёрлись? Чего дальше‑то делать будете? Как на стену полезете? Разошедшиеся сельчане забрасывали «могучих жигитов» камнями, поленьями и прочими тяжёлыми предметами, попадавшимися под руку.

Не выдержав такого жёсткого обстрела, горцы откатились назад, подбирая по пути раненых и убитых. А в лагере им досталось ещё и от вождей, разбуженных криками и шумом скоротечной битвы. И правильно досталось! Нечего без команды, да ещё не подготовившись, на штурм лезть. А так и нас разозлили, и людей зазря потеряли, и добиться ничего не добились.

Я думаю, что примерно так и высказывались горские вожди, вразумляя своих не в меру горячих соплеменников плётками по спинам. Мы с интересом наблюдали за их методами воспитания, временами отпуская шуточки по поводу увиденного. Нам‑то что? Пока они там между собой разбираются, время‑то идёт. А нам только этого и надо!

Наконец, часа через два в лагере горцев установился относительный порядок. Крики, беготня и удары плёток прекратились. Вожди, как и вчера вечером, опять уселись в кружок, видимо, обсуждая: что ж им теперь делать дальше?

Ещё час у них ушёл на говорильню. Наконец, от лагеря к посёлку направился всадник с зелёной веткой в руке. Парламентёр, значит… Оказалось – наш знакомый – Аштан.

Подъехав к валу, он помахал веткой и закричал:

– Эй! Кито есть!? Старост, ходи суда! Гаварыт будим!

– Ну, чего тебе опять? – высунулся из‑за стены староста.

– Игидэ выкуп? Выкуп давай!

– Какой тебе ещё выкуп? – упёрся староста, – Мы вчера как договаривались? Вы к нам не лезете. Мы даём выкуп. Вы уходите. Так?

– Так, – осторожно кивнул посланник, оглядывая стену.

– А какого хрена вы тогда не свет ни заря на штурм попёрлись? Мы стрелы свои потратили, люди не выспались, дети да жёны наши перепугались. И какой ты ещё после этого выкуп хочешь? Убирайтесь отсюдова!

– Э! Э! Старост! Нэ кричи! Зачэм ругацца? На тех, кито сюда ходил, нэ сматри! Они – глюпый были, пияний были. Сами ходили. Их ни кито суда не слал. Их наши вожди сами наказували. А миня к вам паслали. Выкуп давай!

– Ничего не получите! Сами виноваты. Надо было лучше за своими пьянчугами смотреть! А теперь убирайтесь по добру – по здорову!

– Эй, старост! Так нэ гавари! А то мы тогда все на штурм ходить будем, – погрозил плёткой Аштан.

– А ты плёточкой‑то не грози! – подал я голос, – мы тебе не кони, а ты нам не пастух!

– Все рабы мои будите! – взвизгнул «могучий жигит», – А тибья, сиржант, к хвосту коня моего пиривяжу, па всэм гарам таскат буду. Навоз маего коня жрать будишь!

Кто‑то из стоящих на стене озорно, в два пальца, протяжно засвистел, кто‑то пустил стрелку под копыта взвившегося на дыбы коня.

Горец, огрев коника плёткой меж ушей, развернул его и умчался обратно в лагерь. Сразу же по его прибытии там поднялся страшный шум. Горцы кричали, трясли кинжалами и копьями, размахивали руками. Но постепенно шум стих. Похоже, вождям удалось угомонить своих подчинённых и организовать подготовку к штурму.

В саду опять застучали топоры. Налётчики принялись рубить деревья и вязать из них штурмовые лестницы. Там же, на окраине сада, обтёсывался толстый ствол свежее срубленной яблони. Из неё горцы, похоже, собирались сделать таран, чтоб выбить ворота.

– Ну, вот они и разозлились, сержант, – укоризненно взглянул на меня староста.

– Поглядим, как дальше пойдёт, – пожал я плечами, оглядывая лагерь налётчиков.

Весь остаток дня у них ушёл на то, чтобы заготовить лестницы в нужном количестве, определить направление атаки и распределить своих людей по местам. До поздней ночи горцы жгли костры, пели и плясали вокруг них, готовясь к завтрашней схватке.

Мы, понаблюдав за ними, пришли к выводу, что нападение произойдёт на рассвете или прямо перед ним. А потому все люди, находившиеся в посёлке, плотно поужинали и улеглись отдыхать прямо у стены. Утром, при начале атаки, каждый сразу же окажется на своём месте, и никому никуда не надо будет бежать. Даже женщины и дети находились тут же, готовые оказывать любую посильную помощь в обороне посёлка.

Все знают, что в горах темнеет быстро, а рассветает рано. Особенно летом. Из‑за гор ещё не показалось само солнце, а небо уже светлеет. Солнечные лучи, отражаясь от облаков, огибают горные хребты, постепенно осветляя сам воздух и всё пространство вокруг. Птицы просыпаются ещё в полной темноте, начинают шебуршиться в ветвях и подавать первые, пока едва слышные и несмелые голоса, извещая мир о том, что новый день вот‑вот начнётся. Рассвет ещё не наступил, но всё яснее, всё отчётливее проступают очертания окружающих предметов, силуэты пока ещё спящих людей, очертания наполовину вырубленного сада. Воздух свеж и прохладен. Лёгкий ветерок, тянущий от хребта, слегка обдувает лицо и колышет волосяные бунчуки на пиках, прислоненных к стене…

Вот со стороны лагеря горцев донёсся неясный, приглушённый расстоянием шум. Вот почудилось, будто некое большое тёмное пятно поплыло по полю, быстро смещаясь ближе к посёлку.

Приглядевшись, я понял – началось! И заорал, что было мочи:

– Тревога! Тревога! Нападение! К бою!

Справа и слева от меня, дальше по стене, раздались такие же крики. Значит, и там дозорные успели заметить начало штурма.

Спавшие у стены защитники, едва открыв глаза, тут же вскакивали на ноги и, выглядывая из‑за парапета, торопливо натягивали тетивы на луках и арбалетах, накладывая на них стрелы и болты.

Я, зарядив свой арбалет, положил его на край стены и спокойно ждал, когда толпа штурмующих подойдёт поближе. Справа и слева от меня почти в полном составе расположился мой десяток, так же, как и я, изготовившись к стрельбе.

Горцы, до последнего момента кравшиеся в полной тишине, услышав шум в посёлке, ответили слитным рёвом и, уже не скрываясь и не таясь, бросились вперёд. Их лучники дали через головы атакующих парочку слитных залпов. А потом переключились на одиночную стрельбу, стараясь снимать со стен защитников поодиночке. Стреляли они довольно неплохо. Сказывались охотничьи навыки. Вот только луки у них были слабоваты. Охотничьи, рассчитанные на шкуру зверя, а вовсе не на прикрытого доспехами (хотя бы и кожаными) воина. Потому большинство стрел, хоть и долетало до нас, урона почти не наносили. Только если уж в открытую часть тела попадёт…

Едва наступавшие горцы достигли определённой невидимой черты, как со стен навстречу им устремилось не менее сотни стрел и арбалетных болтов. Из пращей полетели камни. Кто‑то из нападающих упал, да так и остался лежать. Некоторые, будучи только ранены, начали отползать (или отходить, в зависимости от ранения) назад, к лагерю. Остальные, прикрываясь лёгкими круглыми щитами, ускорили движение, стараясь как можно быстрее сократить расстояние до вала и начать штурм.

Мы стреляли, не останавливаясь, торопясь выбить как можно большее число наступающих ещё на подходе. Забыв про рычаг взвода, тетиву на арбалетный крюк натягивали рывком, ухватившись за неё пальцами рук и заступив ногой в стремя арбалета. Толпа штурмующих была довольно густая. И почти каждый выстрел наносил противнику хоть маленький, но урон.

Но вот пришёл момент отложить арбалеты в сторону и взяться за пики и мечи.

Горцы подобрались уже к самой стене, приставили лестницы и, не смотря на градом летевшие в них камни, поленья, льющийся из больших котлов кипяток, полезли вверх, на стены, прикрывая головы щитами.

– А ну, сержант, подвинься, – рядом со мной появился дюжий поселковый мужик с вилами в руках.

Взяв одну из опор лестницы в развилку, он поднатужился и попытался отпихнуть её от стены. Но лестница, заполненная штурмующими, оказалась для него уж слишком тяжела.

– Подмогни, – просипел он с натугой.

Я махнул мечём, сбивая шлем с головы первого горца, попытавшегося влезть на стену и схватился за черенок вил. Горец, выронив топор, с глухим стоном полетел вниз. Вдвоём с селянином мы оттолкнули лестницу, опрокинув её вместе со штурмующими. И тут же перешли к следующей. То же самое происходило и на других участках стены. То там, то тут горцы с криком летели к подножию вала вместе с лестницами. В двух‑трёх местах нападавшие всё же сумели прорваться на стену. Но были сброшены вниз набежавшими со всех сторон защитниками. Не выдержав столь напористого сопротивления, горские воины откатились назад, к своему лагерю, подбирая по пути раненых и убитых.

– Фу‑ух, – тяжело дыша, я уселся на камень прямо там, где стоял, и откинулся спиной к стене.

Рядом опустился Хорёк и, стянув с головы шлем, шумно высморкался.