Текст книги "Искатель, 2007 № 10"
Автор книги: Андрей Ломачинский
Соавторы: Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Снова в операционной. Бактерицидную лампу выключили, чтоб не резала глаза своим сине-ультрафиолетовым светом. Доктор налил первомура[7] из черной бутыли, развел и стал мыться. Один. Ассистенты смотрят. Затем Пахомов лезет в биксы, корцангом достает перчатки и стерильный халат, одевается. Затем накрывает столик с инструментами. Инструментов кладет больше, чем надо, – с такой бригадой точно половина окажется на полу. Готово. Все покрывается стерильной простыней до поры до времени. «Ну что, мужики, надо бы мне капельницу поставить, но не в руку – в ногу, для того и брил. Руки мне свободными нужны».
Пахомов бесцеремонно раздевается догола. На нем остаются перчатки, маска и белый колпак. На ногу накладывается легкодавящий жгут. Вены выступили, как у рысака на ипподроме. Вот хорошая – на голени. Игла у внутривенной системы толстая, колоть такой самому себя ой как неприятно. Под кожей сразу надувается синяк. Черт, с самого начала не все так гладко, как хотелось. Надо опять покопаться, поискать венку, поширять. Наконец из иглы выбивается бодрая струйка черной венозной крови. Подсоединяется капельница, ослабляется жгут. Теперь порядок. Физраствор пущен редкими каплями, пока сильнее не надо. Пластырем фиксируется игла по ходу вены.
«Ой, бля! Одну вещь забыл. Товарищ капитан второго ранга, сходите ко мне в каюту, там в тумбочке пачка презервативов!»
Замполит удивленно смотрит на доктора: «Гондоны? На подводной лодке? Мы же в порты не заходим! Или вы что тут втихую…»
«Да несите их сюда, сейчас увидите, что к чему!»
Возвращается замполит с пачкой презервативов. Пахомов уже не стерильный, хоть все еще в перчатках – после «сервировки» он уже хватался за что попало. Он стягивает перчатки и достает два презерватива. Разворачивает и вкладывает один в один. Потом срезает «носик» – спермоприемник. Достает резиновый катетер[8] и капельницу. Соединяет их в одну длинную трубку и опускает ее в градуированную банку под столом. Катетер продевает через презервативы и засовывает себе в член, по трубке начинает бежать моча. «Так, эту золотую жидкость мы мерить будем, сколько когда натекло. Без катетера, боюсь, что мне будет не проссаться после операции. Вообще-то его туда стерильным надо пихать, ну да ладно – уретрит[9] не самое худшее в нашем деле. Пойдет и так». Презервативы плотно надеваются на член и фиксируются пластырем к коже и катетеру. Получается герметичная манжета – о катетере можно забыть на время операции. Опорожненный мочевой пузырь, сжавшись, что-то сдвинул в брюхе, и боль резко усилилась. Черт, с трубкой в мочевике, с капельницей в ноге и сильными болями в животе уже совсем не побегаешь. А-ля хирург-паралитик.
Дальше Пахомов велит поднести ему банку от капельницы. Заранее заготовлен шприц с лошадиной дозой мощного антибиотика широкого спектра действия[10]. Такого при нормальной операции не надо. Это так, подстраховка на всякий случай, операция-то совсем ненормальная. Харакири, а не операция. Кто за что тут поручиться может! Поэтому пойдет антибиотик внутривенно-капельно – береженого Бог бережет.
«Ну все, ребята, идите ручки щеткой под краном помойте. Пять минут на ручку. Хватило бы и двух, но опять же, подстрахуемся. Помылись – теперь руки в таз с первомуром, квасим кисти секунд тридцать, а затем начинаем поливать раствором руку от самого локтевого сгиба. Отлично! Мокрые руки держать вверх. Да не так, твою мать! Чо ты их держишь, как немец под Сталинградом? Вверх, но перед собой. Ничего не касаясь, ко мне!» Пахомов корцангом выдает стерильные полотенца, что заблаговременно положил на столик с хирургическим инструментом. Хоть и наставлял, что надо начинать сушить с пальцев, а уж потом все остальное и на кисть больше не возвращаться, не получается у них. Вытирают, как тряпкой солидол после работы. В любой хирургии заставили бы перемываться. Но нам пойдет, лучшего от такой «профессуры» не дождешься.
Теперь халаты. Пахомов берет в свою руку шарик со спиртом – намоченный марлевый комочек. Вроде тоже общие правила нарушает. Разворачивает халат лицом к себе, просит механика просунуть туда руки. Руки просовываются и тыкаются в нестерильное тело голого Пахомова. «Так, ты расстерилизовался. На тебе шарик со спиртом – тщательно три руки и держи их перед собой». Опять же по-нормальному и руки перемыть надо, и халат сменить. Да ну его – болит сильно. Побыстрей бы уже. Повар точь-в-точь повторяет ошибку боцмана. Ну и тебе спирт на руки. Готово.
«Так, дай мне вон тот разрезанный целлофановый кулек. Я его себе на грудь до шеи пластырем налеплю вместо фартука. Теперь меня повторно моем. Замполит, неси тазик!» Полулежа, Пахомов отмыл руки, без всяких церемоний схватил стерильное полотенце, высушил первомур. Взял халат со столика, просунул руки – замполит, завязывай тесемки сзади. Халат подогнул до солнечного сплетения. Дальше халат не нужен – на половине тела доктор кончается и начинается больной.
«Опять спирт на руки, надеваем перчатки». Вначале доктор натянул свои, затем помог ассистентам. Ну, и снова спирт. «Спирт – наше спасение, даже если и не вовнутрь. Вроде бы есть возражения? Вовнутрь будет после снятия швов. Замполит, поддерживаете? Ну, если даже замполит поддерживает – тогда точно будет. И снятие швов, и спирт. Красимся! – Пахомов начинает густо мазать свой живот йодом. – Вот и чуть подсохло. Теперь давай простыню, будем операционное поле накрывать. Ты что, дурак, делаешь?! Зачем ты это говно с пола поднял?! Не эту простыню надо. Ну-ка возьми спирт на руки два раза, а нагибаться в операционной имеет право один замполит. Всем стоять, как будто ломов наглотались! Руки до яиц не опускать!
Правильно – вот эту стерильную простынку. Теперь цапки давай. Каких таких тяпок не видишь? Я сказал – цапки! А-а-а, так это у вас на Украине так тяпки называются. Я и не знал. Давай вон те зажимчики-кривули, это и есть цапки. Черт, ими через простынь за тело хватать надо. О-о-ой! А-а-ай! Ы-ы-ых! Блядь! Фух, ну вот и все. Да нет, не все – обрадовались. Все – в смысле все готово начинать операцию. Всем спирт на руки!» Руки дружно полезли в банку с шариками, как дети за конфетами. Любая операционная сестра лопнула бы от смеха.
«Замполит, вон ту банку давай. Нет, не наркоз. Если вы возьметесь провести операцию, то с удовольствием сам себе наркоз дам. Новокаин это – местная анестезия будет. Да-да, вот именно, чтоб «заморозить». Пахомов набирает здоровый шприц новокаина. Начинает себя потихоньку колоть по месту предполагаемого разреза. Кожа взбухла лимонной корочкой. Перед продвижением иглы предпосылает новокаин. Вроде не очень больно, но страдание на лице видно. Один шприц, другой, третий. Вот и подкожка набухла. Только руки уже дрожат. Черт подери, что за дела, ведь считай, что еще и не начинал.
«Сан Сергеич! Вы буженину делали? А ее маринадом напитывали? Да вы что – пользовались для этого обычным шприцем? Это очень хорошо! Тогда возьмите у меня шприц и напитайте стенку моего брюха новокаиновым маринадом из этой банки. Не бойтесь – получится. Я пока чуть отдохну – расслаблюсь. Только стенку насквозь не проткни. Да не бойся – вгони шприца по три-четыре в обе стороны». Кок начал старательно ширять новокаин в ткани. Ни о какой анатомии он не думал и перед уколом лекарство не предпосылал. Получалось очень больно – точно как в гуся или свинину. Однако уже через десять минут боль стала тупеть и гаснуть. Количество бестолково вколотого лекарства переходило в качество обезболивания. Пора за нож!
Пахомов опять скомандовал лозунг дня – спирт на руки. За дверями операционной явно стоял народ – командир корабля приказал подежурить на подхвате, вдруг ИМ чего понадобится. Раздались смешки – во дают, их медициной уже по всей лодке несет. Видимо, вентиляционная система быстро разносила хлорно-бензиновый и эфирно-спиртовой букеты хирургических запахов. Пахомов с опаской взял в еще мокрую от спирта перчатку брюшистый скальпель. По спине побежали мурашки, ноги похолодели, а в руках снова появилась дрожь. Вот дьявол, только сейчас он ощутил, как страшно резать себя. Сразу пожалел, что не выпил сто граммов спирта перед операцией – ни замполит, ни особист, ни кэп не сказали бы ни слова. Сам решил, что оперировать «под газом» не в его интересах. Тогда терпи.
Доктор зажмурил глаза и решил испытать – будет больно или нет. Он без всякого прицеливания нажал острием скальпеля на кожу. Ощущалось слабое тупое давление. Когда он открыл глаза, то с удивлением обнаружил полупогруженный скальпель в лужице крови. Боли не было. Проба пера очень обнадежила Пахомова, он осушил ранку марлевым шариком и решил, что дальнейший разрез проведет от нее – просто расширится в обе стороны. Вроде и так на месте. Разрез надо сделать большой – от таких слесарей-поваров с маленьким разрезом помощи не будет.
Пахомов, закусив губу, стал резать кожу вверх от ранки. Ливанула кровь, хоть и полосонул он не глубоко. Разрез получился под каким-то углом, некрасивый. Надо бы и вниз сразу расшириться. Салфетки быстро намокали и тяжелели. Вместе с кровью сочился новокаин, от явно плохой инфильтрации. Пахомов нашел пару кровящих мест и сунул туда москиты. Держать голову становилось все труднее и труднее – шея крупно дрожала. Пришла пора воспользоваться зеркалом. Завязать узел под кровеостанавливающим зажимом, глядя в зеркало, оказалось делом почти невозможным. Зеркальное отражение полностью переворачивало движения, и вместо работы оставалась досада. Оставалось вязать на ощупь. «Замполит, пустите раствор в капельнице почаще – три капли на две секунды. Похоже, мне предстоит немного крови потерять!» Наконец наложил две несчастные лигатуры – можно дорезать вниз.
Разрез опять получился кривой, и рана стала несколько напоминать математический знак «<» – «меньше», только с более тупым углом. Внизу чувствовалась боль, но кровило не так сильно. Опять москиты легли на сосуды. Поймать кончик сосуда не удавалось, а когда это выходило, то попутно захватывалось немного тканей. Такие перевязанные кусочки могут дать некрозы[11]. Но уж лучше так, чем никак.
Пахомов опять взял шприц и скомандовал растянуть рану крючками. Как крючков нету? А что это? Нет, боцман, «цэ нэ грабэльки», эти грабли и есть крючки. Рана растянута. Страх кромсать самого себя почти ушел. Для пущей само-страховки доктор берет наполненные новокаином шприцы и вкалывает их в открытую рану в подлежащие ткани брюшной стенки, за апоневроз[12] и мышцы, туда, где ему сейчас придется резать. Колоть себя можно с комфортом – глядя в зеркало. Новокаина вогнано много – боли нет совсем, но есть чувство распирания в тканях.
Опять скальпель. Подкожка рассечена окончательно и по всей длине. Палец лежит на фасции – блестящей пленочке из сухожильной ткани. Кок нашел забавным ловить кровящие сосуды – в ране уже торчит дюжина москитов, а кровотечения нет! Может, был прав Мао Цзедун, когда сказал, что маоизм и китайская культурная революция позволяют подготовить врача-специалиста за 2–3 месяца. Ортодоксальный марксист-ленинец Пахомов начинал верить великому китайскому кормчему. Боцман и кок в такие сложности не лезли, но сосуды вязали. Не быстро и неправильно, но прочно: «Ты побачь – уця блядына соскоче. Давай другу нытку! Чи как там ее – лихамэнту». – «Не лигаменту, а лигатуру!» – «Да якось воно будэ – нехай лигатура[13]. Сымай щипцы, звязав!»
Тут кок, забыв про стерильность, бросает крючок и начинает старательно тереть свой нос под маской. Маска мажется кровью. Первым заорал замполит: «Ты чо, урод, делаешь!!! Спирт на руки!» Вмешивается доктор: «И перчатку сменить, а потом опять спирт на руки. Смотри, и замполит к хирургии за час приобщился!» Точно, прав Мао.
Кок идет «перестерилизовываться», первоначальный стресс из-за ответственности, свалившейся на боцмана, явно уже отпустил. «Доктор, ты ж мэнэ говорив, шо у тэбе спирту нэма. Глянь, скильки тратим! Извините, товарищ капитан второго ранга, цэ бэз намеков». Замполит тоже не прочь разрядить обстановочку, но должность обязывает к строгости: «У нас сухой закон. Это мы не обсуждаем. Сказано же: как будем швы снимать, тогда и устроим доктору ревизию». Похоже, что в благополучном исходе операции никто из них не сомневается, хоть сделано всего ничего. Вся аппендэктомия еще впереди.
Кок занимает свое место. Пахомов опять берет скальпель и вскрывает апоневроз. Ярко-алыми губами выворачиваются мышцы. Где-то перерезана небольшая артерия, и из нее тонкой струйкой бьет кровь, окропляя мелкими пятнышками простыню и халат кока. «Боцман, лови эту суку – видишь, как кровит!» – орет несколько струхнувший доктор. «Да, боцман, ты и вправду садист – чего полраны в зажим схватил? Пересади его аккуратненько на кончик сосуда. Замполит, раствор в капельнице кончился. Поставь вон ту, маленькую, и гони частыми каплями. Как только прокапает, опять поставишь большую, но на редкие капли. Вот так, теперь капает хорошо».
«Похоже, ребята и с этим кровотечением справились. Ох и узлы! Им же только швартовые вязать! Хотя вяжут же крючки на леску; может, есть надежда, что узлы не разойдутся ночью. Может, и не спущу на первый послеоперационный день свою кровушку. Дальше мышцы в другом направлении идут – тут не только резать, но и тупо расслаивать надо. Ха, получилось – мужики сильные, им мясо раздвинуть не проблема. И кровит мало. Так, ребята, теперь начинается самое трудное. Замполит, держи им картинку!» Замполит открывает учебник по хирургии. «Мы сейчас на глубокой фасции – ее разрезать особых проблем нет. Там дальше брюшина. Она мягкая, и вскрыть ее надо аккуратно. А вот потом будет самое сложное.
Судя по болям, аппендикс мой за слепой и восходящей толстой кишкой спрятан. Сам он в рану не выпрыгнет. Надеюсь, что брюшиной он все же не прикрыт и вы его без труда вытащите. Но очень бережно! Если он лопнет – то смерть. Сбоку у него может быть пленочка-брыжейка. Его надо будет в рану вывести, два раза перевязать и посередине перевязок отрезать. Ну а потом культю йодом обжечь и кисетом обшить. Я вам много помочь в выделении аппендикса не смогу. Как вскроете брюшину, то под кишку – сюда, сюда и сюда – надо наколоть новокаина длинной иглой. И только потом за отросток браться, иначе я могу сознание от боли потерять. Поняли?»
Объясняя, Пахомов водил по картинке кончиком зажима, оставаясь стерильным. Но теперь ляп дал боцман – он ткнул пальцем в перчатке в книжку, оставив там красное пятно: «Так шо, мне в эту дырку к тебе прям в брюхо руками лезть?»
Доктор крайне вымученно улыбнулся: «Да, только перчатку смени и спирт на руки». Пахомов чувствовал себя все хуже и хуже, и контролировать ситуацию ему становилось тяжело. «Давайте, ребята, побыстрее, хреново мне. За кишки потянете, могу отключиться. Тогда вам замполит один будет эту книжку читать».
В брюшную полость вошли быстро и без проблем. Брюшину сам Пахомов подхватил пинцетом, и боцман без колебаний одним движением рассек ее, приговаривая: «Брюхо як у семги, а икры нэма!» Потом попытались подвинуть слепую кишку для забрюшинной анестезии. Тут и началась главная пытка! У Пахомова выступили слезы, его пробила дрожь с холодным потом. Через стон он сказал: «Стойте, мужики, очень больно! Плесните на кишку пару шприцов новокаина, должно помочь, а потом продолжим». Вне зависимости от обезболивающего эффекта, он решил терпеть и стиснул зубы. Плеснули. Подождали минуту и опять полезли куда-то колоть. Вроде боль немного стихла, но все равно, когда тянули кишку, она оставалась на грани переносимости. Слезы полились ручьем, а стоны доктор уже и не сдерживал. «Бля-ди, давайте скорее отросток в рану!!! Мочи больше нет!»
Боцман в очередной раз сказал свое заклинание «а якось воно будэ» и решительно запустил руку в рану. Пахомову показалось, что с кишками у него попутно выдирают и сердце. Внезапно боль унялась. Левая рука боцмана все еще утопала где-то в пахомовском брюхе, а правая рука бережно, двумя пальчиками, вертикально держала весьма длинный, багрово-синий червеобразный отросток. Анатомическая удача – брыжейки практически не было, все сосуды шли прямо по стенке аппендикса. К ране вплотную прижималась слепая кишка. Пахомов схватил лигатуру и попытался приподняться. Замполит поддерживал его под плечи. Напряжение брюшной стенки опять пробудило боль, и Пахомов заговорил с подвыванием: «Щаа-ас, я-ааа, аппендюка, тебя-ааа, суку, перевяжу!» Перевязал. Хорошо ли, плохо – сил нет переделывать. Уже лежа и глядя в зеркало, перевязал еще раз. Потом окрасил йодом своего больного червяка и отсек его.
Замполит заорал: «Есть операция!!!» и подставил банку с формалином. Отросток плюхнулся в банку, а культя и слепая кишка опять ушли в рану. Вот досада! «Боцман, достань опять, так, чтоб обрубок мне был виден! Ушить надо!» Пытка повторилась снова и закончилась тем же – странно и совсем не по-хирургически выкрутив руки, боцман снова вытянул слепую кишку. Он сильно и больно давил на брюхо. Картина такой ассистенции совершенно не походила на то, что делают в клиниках. Слабеющей рукой Пахомов взял иглодержатель с кетгутом – специальной рассасывающейся нитью. «Только бы не проколоть кишку насквозь!» Он еще раз прижег культю отростка йодом и попытался подцепить иголкой наружный слой цекума[14]. Выходило плохо.
Иглодержатель перешел в руки кока. У того тоже выходило не лучше – кое-где нить прорвала ткани, но местами держала. Попытались затянуть кисет. Получилось довольно некрасиво, но культя отростка утопилась. «Ладно, не на экзамене, сойдет и такая паутина. Вяжем». Узел Пахомов завязал сам. Показал, как надо шить брюшину простейшим обвивным швом. На это дело пошел боцман, твердя свою мантру: «А якось воно будэ, а шо – як матрас штопать!» Потом лавсаном ушили апоневроз. Узлы были несколько кривые, но фасция на удивление сошлась весьма ровно. Брюшная стенка была настолько перекачана новокаином, что ее Пахомов уже шил сам, практически не ощущая никакой боли. Сам он и закончил операцию, наложив швы на кожу. Швы, правда, тоже были далеко не мастерские – кое-где выглядывали «рыбьи рты» от неправильно сошедшихся краев под узлом. Да плевать – лишь бы не разошлось, а уж уродливые рубцы на брюхе как-нибудь переживем.
Наконец наложена повязка. «Замполит, сколько там мочи с меня накапало?»
«А кто его знает – банка полная, и лужа на полу… Да мы помоем!»
«А времени сколько прошло?»
«Кто его знает. Долго возились, а время мы что-то и не засекали…»
«Да-а, бригада у меня подобралась. Ладно, вытащите мне катетер, пора перебраться из операционной в каюту-изолятор».
Напоследок Пахомов засадил десять миллиграммов морфина прямо в капельницу, со словами, что работа работой, но надо и отдохнуть. Затем быстро докапал остатки и приказал сменить банку на обычный физраствор. В физраствор опять дали антибиотик и пустили очень редкими каплями, а глаза доктора заблестели и по телу разлилась приятная истома. Боль и сомнения отступили на второй план. Хотелось покоя и уюта. Подали носилки, и множество сильных рук бережно сняли расслабленное тело со стола и потащили в изолятор. Пахомов пошутил, что сегодня он порядок нарушает и протокол операции писать не будет. Похоже, никто его шутку не понял. А через десять минут доктор уже спал странным сном с сюрреалистически-яркими сновидениями.
Наутро (если такое деление времени применимо к подводным лодкам в автономном походе) температура была 38.
Рядом на стуле дремал офицер-акустик свободной смены. Понятно, в сиделки к доктору-герою рвались многие. Пахомов негромко позвал спящего: «Василь, ты мне утку не подашь? Боюсь, что швы хреновые, разойдутся. На постельке хочу дней пять полежать». Акустик подскочил как ужаленный и стал подкладывать утку. Оправившись, доктор попросил новую банку физраствора и еще раз засадил туда антибиотик. Тут в дверь постучали – это был капраз, командир ракетоносца собственной персоной.
«Ну, здравствуй, док. А ты, старлей, мужик! Придем домой, проси что хочешь – на любую учебу отправлю. Сам по штабам хлопотать буду. Эх, жалко такого хлопца терять, но уж если ты себя смог прооперировать, то уж других… Ты – хирург!»
«Спасибо, товарищ капитан. Спасибо за доверие!» Потом они еще поболтали с полчаса в основном на околомедицинские темы, и шеф собрался уходить. Тут из-под одеяла Пахомова раздался нелицеприятный громкий пердеж, и каюта быстро наполнилась «ароматом». Капраз сконфузился, а Пахомов закричал: «Ура! Это моя самая приятная музыка на сегодня! Газы отошли – кишечник работает. Уж не буду извиняться». Капраз улыбнулся, опять пожал доктору руку и вышел из благоухающей каюты.
Затем пришел кок. После доктора его помощников – боцмана и кока – на борту чествовали героями номер два и три, а замполита – номер четыре. Правда, из рассказа самого замполита получалось, что это он чуть ли не единолично выполнил операцию, руководствуясь исключительно мудрыми решениями партии. Хотя все знали вес замполитовских слов. Собственно, кок заглянул узнать, чего же больной желает откушать. Сегодня, пожалуй, ничего – попьем глюкозки. А вот назавтра захотелось гоголя-моголя, манной каши на молоке и шоколадных конфет. Кок на каприз не обиделся, сказал, что исполнит.
К вечеру температура спала до тридцати семи, что Пахомову страшно понравилось. Антибиотики прокапали еще раз, а потом надобность в них отпала. Доктор полный курс завершать явно не собирался. На ночь он решил никаких обезболивающих не принимать, а выпил две таблетки нитрозепама – сильного транквилизатора со снотворным эффектом. Шов болел, но вполне терпимо. Под «транками» спалось нормально.
На следующий день кок принес красиво сервированный поднос с тарелкой манной каши на молоке и гоголем-мо-голем. И то и другое было сделано из порошковых продуктов, но вполне вкусно. Пахомов поел, а дальше началось странное. Шоколад! Коробка конфет от самого капитана (хранил себе на день рождения), старпомовские трюфеля, «Птичье молоко» от штурмана, «Каракумы» от радиста, грильяж в шоколаде от ракетчиков, шоколад «Вдохновение» от реакторного отсека и много, много чего. За свою лежку Пахомов съел по чуть-чуть из каждой коробки, а остальное сберег на собственную «выписку» – ссыпал остатки в большую чашку и раздал всем в кают-компании после ужина к чаю. Праздник-то семейный, общий!
Швы Пахомов снимать не спешил – решил подождать для верности до седьмого дня, хотя рана выглядела вполне прилично. Не совсем он себе верил – мало ли чего и как он там навязал, пусть срастется получше. Вечером шестого дня к нему опять зашел «Камаз». Видимо, от замполита разнюхал, что доктор кое-чего наобещал. Тянуть волынку и косить смысла не имело, и Пахомов решил сказать командиру в открытую: «Товарищ капитан, я тут это… ну, тогда, бригаде моей пообещал… Мол, если все нормально будет, ну, я всем спиртяшки плесну. Так, символически, немного…» «Камаз» зло смотрел на доктора своими стальными непроницаемыми глазами. Такой взгляд ничего хорошего не сулил. «Снятие швов проведете сразу после ужина. Это приказ. Я приду проконтролирую!»
Об этом разговоре Пахомов оповестил всех участников. После ужина он в одиночестве отправился в операционную, которая опять стала обыденной «медичкой-процедуркой». Опустил стол, снял штаны и отлепил повязку. Рана абсолютно чистая, даже «рыбьи рты» под неудачными швами загранулировались и по краям пошла нормальная эпителизация. Работая пинцетом и ножницами, доктор резал нити у самой кожи и резко дергал – старые лигатуры выходили легко, не больнее комариных укусов. Когда осталось снять последний шов, дверь каюты бесцеремонно распахнулась. В проеме стоял грозный «Камаз». Доктор застыл с пинцетом в руке, а потом прямо со спущенными штанами вытянулся по стойке «смирно». Командир шагнул в процедурку: «Ну как?» – «Да все отлично, товарищ капитан первого ранга», – отрапортовал старлей.
«Бригада, заходите!» За ним ввалились замполит, кок и боцман. «Товарищи офицеры, больше всего на свете я не переношу болтунов и стукачей! Если где-то услышу хоть полслова – с-с-с-сгною! А сам все буду отрицать». Сказав это, «Камаз» извлек откуда-то небольшую банку домашних консервированных патиссонов. Всем все стало понятно; доктор лихо срезал последний шов, натянул штаны и нырнул за бутылью и стаканами.
Близился конец похода. Лодка уже не лежала в дрейфе, а весьма активно работала своими гигантскими винтами. Скорее всего, домой. Этого никто, кроме приближенных, конечно не знал, но каждый догадывался. Старший лейтенант медицинской службы Пахомов все так же бесцельно лежал на своем операционном столе и глядел в белый потолок. Зеркала не было – его давным-давно перевесили на старое место в кают-компанию. Мысли доктора были просты и прозаичны. О его будущем. Вероятно, будет представление к награде. «Камаз» не соврал – поможет. Надо писать заявление в клиническую. ординатуру. По общей хирургии…
ПРАВИЛЬНЫЙ ПОДХОД,
или Пропедевтика на ВПХ
Этот забавный эпизод произошел на кафедре военно-полевой хирургии, или, как принято говорить у военврачей, – на вэпэха. Тогда я был всего лишь зеленый курсант-первокурсник и там пробовал себя в качестве будущего хирурга в научном кружке (выброшенное время – к хирургии в дальнейшем не подходил на пушечный выстрел). Кто из младшекурсников не мечтает стать хирургом! Вот и я не был исключением. В те юные годы ВПХ мне нравилась, и нашел я себе на этой кафедре молодого, но толкового научного руководителя – майора Константина Яковлевича Гуревича. Ныне этот дядька весьма известен – один из ведущих профессоров в ГИДУВе, или, как он сейчас обзывается, Медицинской академии последипломного образования. Ну а тогда сей ученый был заурядным клинордом[15], только-только отписавшим кандидатскую.
Весна первого курса; снег еще не стаял; ночами холодно. Позвал меня майор Гуревич «на крючки» в свое дежурство; помощи немного – волосы брить, мочу катетером выпускать, операционное поле йодом мазать да рану для хирурга растягивать. Но какое ни есть, а приобщение к рукоделию – к оперативной медицине. Надеюсь, не забыли, что «хирургия» – это «рукоделие» по-латыни. Сам Гуревич хоть и большая голова (в смысле, умный), а росточку маленького. И вот в его дежурство поступает здоровенный «химик» с колото-резаным ранением в области правой почки. Может, сейчас термин «химик» не совсем понятен, а на тогдашнем сленге «химиками» называли зеков на вольном поселении – вроде как условно-досрочно освобожденный, но обязан ежедневно отмечаться.
Зечара здоровенный, росту за два метра, весу за сто пятьдесят кило, ботинки размера этак сорок шестого-сорок восьмого. Да такой и в солидном костюме по Невскому пройдет – от Адмиралтейства до Гостиного Двора народ вслед смотреть будет. А тут мороз, из «скорой» весьма бодро соскакивает этот амбал с голым торсом, на его бычьем теле не обнаруживается естественного цвета кожи – одни тюремные татуировки и алая полоска крови на спине.
На все вопросы докторов и сестричек отвечает исключительно матом вперемешку с тюремными идиомами. Ко всему прочему видно, что наш Геракл крепко пьян и настроен весьма агрессивно. Кулаки как баскетбольные мячи, а пальцы веером – точно павлиний хвост. Как к такому подойти? Гуревич ему едва ли до плеча. Сестрички вмиг врассыпную. Дежурный реаниматолог опасливо из предоперационной выглядывает. От меня, малолетки, тоже толку как с козла молока. Ситуация патовая.
И тут Константин Яковлевич вдруг преображается. Вроде как он не хирург и кандидат медицинских наук, а обычный работяга с хулиганским уклоном.
Гуревич: «О-о-о, Васек, сколько лет, сколько зим! Какие люди к нам пожаловали! Проходи, родной, не стесняйся».
Зек: «Ты че, Айболит, в натуре? Не Васек я, Васек на «хулигане» еще год назад погорел, ему «строгую Ригу» приписали. Я Жора-Маленький, разуй глаза, мудило!»
Гуревич: «Опа! Неужели сам Жора-Маленький?! Совсем я плохой стал, таких людей перепутал. Жорик, ну проходи, щас мы с тобой за встречу спиртугана гахнем!»
Зек: «Ты че, Айболит, в натуре?»
Гуревич: «Да за базар отвечу. В моей каморе спирта хоть залейся, хоть утопись!»
Зек: «Ну давай, пошли по маленькой».
Гуревич проводит зека в предоперационную. Реаниматолог убегает, и там остается только операционная сестра Тамара. Тетка молодая и очень симпотная, хоть и форм рубенсовских. Гуревич показывает на нее пальцем: «О, это моя начальница, бугриха здешняя. Щас у нее спиртягу будем клянчить. Тамарочка, золото, вишь ситуация – друг закадычный ко мне зашел, выдай нам спирту литра два».
Тамара впадает в предобморочное состояние, бледнеет, молча показывает на стеклянный шкафчик с бутылью и пулей выскакивает из предоперационной. Гуревич лезет в шкаф, достает здоровенную бутыль коричневого стекла, литров этак на пять и почти полную. Открывает пробку и нюхает: «Чистый спирт! Самый лучший, самый медицинский, садись, Жорик, на стульчик, а я огурчики и стаканчики организую».
Выходит он из предоперационной, как будто ничего не происходит. Все к нему, на мордах немой вопрос: «Что делать?» Гуревич голосом дежурного хирурга говорит: «Пустую литровую банку, пару соленых огурцов и два стакана». И без всяких дальнейших объяснений шмыг назад в предоперационную. Оттуда слышно: «Жорик, моя бугриха добро на спирт дала. Сказала, что бухать можно столько, сколько захотим. Только ее на стрем твоя рана поставила. Что было-то? Пока нам стаканы и закусь принесут, ты забазарь всю историю. Ну че за кипеж был, в натуре?»
Зек: «Да в натуре подляну кинули, падлы! Перо в спину».
Гуревич: «Сознанку не терял?»
Зек: «Ты че, в натуре? Они б меня затоптали! Не-е-е, я продержался. Хреново было, но вниз сошел, а там контролер внутреннего порядка, падла, «скорую» вызвал. Типа, грузись, блатата, а то назад в зону отчалю. Ну я, понятно, лучше сюда, чем на лесоповал. Че свистеть-то, вот и все дела».
Гуревич: «Жора, ну ты молодец, в натуре!»
Зек: «На молодцах нормы списывают, а я, в натуре, с понятиями!»
Гуревич: «Жора, так ведь и я о том же! Ты же с понятиями, сразу видно, что не фраер. Так вот я тебе по понятиям скажу: что тебе перо в спину всунули – это или дешевое фуфло, типа не фиг суетиться, или тебе труба, через час ласты склеишь и даже на обидку ответить не сможешь. В натуре так, век воли не видать! Наверняк тебе эти падлы почку прошили».
Зек: «Ты че, Айболит, в натуре?»
Гуревич: «Да в натуре, Жора, сказал же – век воли не видать. Сейчас нам закусон принесут и банку. Так вот, ты в эту банку пописай. Если там одна моча, то тогда мой базар – пустой прогон и холостые беспонты. Бухнем спиртяшки, помажем ранку йодом, и пойдешь себе домой. Ну а если что серьезное, то я тебе листочек и карандашик дам – может, успеешь прощальную маляву мамане или там друганам накатать».
