Текст книги "Искатель, 2007 № 10"
Автор книги: Андрей Ломачинский
Соавторы: Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Annotation
«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, с 1997 года – ежемесячно.
ИСКАТЕЛЬ 2007
Содержание:
Андрей ЛОМАЧИНСКИЙ
ИЗЛЕЧЕНИЕ ОТ РАКА
АВТОНОМНЫЙ АППЕНДИЦИТ
ПРАВИЛЬНЫЙ ПОДХОД,
Павел АМНУЭЛЬ
INFO
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
ИСКАТЕЛЬ 2007
№ 10
*
© «Книги «Искателя»
Содержание:
Андрей ЛОМАЧИНСКИЙ
РАССКАЗЫ СУДМЕДЭКСПЕРТА
Павел АМНУЭЛЬ
И УМРЕМ В ОДИН ДЕНЬ…
повесть
Андрей ЛОМАЧИНСКИЙ
РАССКАЗЫ СУДМЕДЭКСПЕРТА
Дорогие читатели, предлагаем вашему вниманию подборку рассказов нового автора, практикующего судмедэксперта Андрея Ломачинского, который ныне проживает в США. Рассказы довольно-таки интересные, поскольку автор описывает курьезы медицины, общей медкриминалистики и судебной экспертизы.
Следующий сборник «Детективы Искателя» (№ 4, книга в твердом переплете) полностью составлен из подобных, но более откровенных и захватывающих произведений А. Ломачинского. Он выйдет в свет в ноябре под названием «Рассказы судмедэксперта». Те из вас, кто не подписался на «Детективы Искателя», могут это сделать с любого номера по каталогам «Почта России» (индекс 10924) и «Пресса России» (индекс 38304). Те же, кто не может подписаться, но хотел бы познакомиться с этим сборником, пожалуйста, присылайте заявки в редакцию. Мы вышлем книги наложенным платежом.
«… – И неимущим, и богатым,
Мы одинаково нужны», –
Сказал патологоанатом
И вытер скальпель о штаны…» Из анонимного комментария к этим рассказам
ИЗЛЕЧЕНИЕ ОТ РАКА
Давным-давно в городе Выборге жили-были два врача – доктор Райтсман и доктор Кузнецов. На чем специализировался доктор Райтсман я забыл, а вот специализацию доктора Кузнецова я буду помнить до самых глубоких седин старческого маразма. Онколог он был. Причем если верить материалам того уголовного дела и документам, присланным на судебно-экспертную медицинскую оценку, то онкологом он был классным. Никаких диссертаций не писал, но по части практического лечения многих злокачественных заболеваний, да и по теоретическим знаниям доктор Кузнецов запросто мог составить конкуренцию какому-нибудь периферийному профессору из областного мединститута.
Коллеги о Кузнецове давали самые положительные отзывы: взяток не брал принципиально, специальную литературу читал тоннами, в консультациях не отказывал, а когда консультировал, то нос не задирал и был всегда профессионально честен – слов «этого я не знаю» не боялся. Добрый, по характеру уравновешенный, бытом доволен, хороший семьянин, никаких психопатологических выходок за всю жизнь этого доктора не зарегистрировано. От пациентов отбоя не было, а сами пациенты и их родственники только гимны славы этому доктору пели – лучший критерий оценки любого врача. Одним словом, как тогда говорили, достойный советский человек.
Доктор Райтсман и доктор Кузнецов были близкими друзьями. Антисемитизм в среде настоящих врачей-профессионалов явление редкое, особенно в советское время. Там больше профессиональные и личностные качества ценились, нежели национальность. Дружили доктора семьями, прочно и долго. Дети в этих семьях друг друга с раннего детства знали, и отношения у них были как у близких родственников. Жены ни одного праздника не помнили, где бы порознь. Даже отпуска подгадывали так, чтоб все было одной большой компанией. Да и увлечения у этих докторов были одни и те же – любили выходы на природу, особенно грибы и охоту на боровую дичь.
На здоровье друзья не жаловались, и, хоть медицину знали, оба смолили папиросы «Беломор» как сапожники. Поэтому у обоих докторов, разумеется, были хронические бронхиты заядлых курильщиков – периодически друзья выслушивали друг у друга свистящие хрипы в легких и шутили на тему тех же сапожников без сапог. Такое наплевательское отношение к собственному здоровью было весьма распространено в интеллигентской провинциальной среде того времени.
И вот пришла семья Райтсманов в дом Кузнецовых встретить Новый год. «Советское шампанское» на столе, лучшие коньяки и деликатесы – не взятки, а знаки почтения от благодарных больных. По телевизору Брежнев поздравление от-шамкал, часы бьют двенадцать. Все поднимают фужеры и пьют первый тост за наступивший. Улыбки, радость на лицах, предвкушение хорошего застолья. Но через минуту доктору Райтсману становится плохо – он бледнеет и бежит в туалет. Там его скручивает сильный желудочный спазм, а минутой позже приходит облегчение в виде рвоты. Доктор Кузнецов без всяких церемоний открывает незапертую дверь, входит и смотрит в унитаз. Там свежевыпитое шампанское с прожилками крови. Новогодний вечер испорчен: рвота с кровью без причины – всегда тревога для онколога.
Без всяких церемоний Кузнецов заводит друга в спальню, просит раздеться и лечь на кровать. Пальцы привычно утопают в ставшей податливой передней брюшной стенке. Мнет Кузнецов живот другу и становится все серьезней и серьезней. Долго мнет. Жены за стол зовут, хватит, мол, с кем не бывает. Мужики, перестаньте друг на друга страх нагонять. Идите коньячку по маленькой – все как рукой снимет! Не слушает доктор Кузнецов, злой стал, орет, чтоб не мешали. Пошел периферийные лимфоузлы пальпировать[1], лезет в пах, давит под мышками и над ключицами. А в одной из надключичных ямок непонятный желвачок. Хватает стетоскоп и долго слушает легкие. Потом основательно выстукивает грудную клетку. И начинают дрожать пальцы у доктора Кузнецова… «Ладно, пошли к столу. Пить не советую и кушай умеренно. Завтра с полудня ничего не есть, с шести вечера и жидкости не пить, а второго числа с самого утра ко мне в кабинет».
Второго января с утра первый раз в своей жизни доктор Кузнецов послал куда подальше своих плановых больных. Регистратура обозлилась, да высок был авторитет доктора. Кому талончики переписали, кого, несмотря на протесты, к другим докторам направили, кого попросили подождать. Все утро возился доктор со своим другом. Лично водил на рентген и в лабораторию. Принес рентгенологу бутылку «Наполеона», давно стоявшую музейным экспонатом дома, а после разговора с завлабораторией на столе оставил коробку «Пиковой дамы». Среди коллег такие вещи не популярны, сотрудники подарки принять отказываются – принцип «ты мне, я тебе» дороже. Отнесли подарки назад и отдали медсестре, что в кабинете у онколога сидела.
Наконец вернулся Кузнецов к себе в кабинет и сразу за телефон. На весь Выборг тогда единственный эндоскоп имелся. Эндоскоп – это такая штука, которой через рот в желудок залезть можно, посмотреть, что там творится, ну, и биопсию взять, отщипнуть кусочек тканей для анализа под микроскопом. Звонит эндоскописту, просит немедленно принять больного Райтсмана. Эндоскопист тоже весь день скомкал, но раз аж сам Кузнецов просит, то будет сделано. Затем хирургу звонит – моему другу нужно срочно лимфоузел из надключичной ямки вырезать, опять же на гистологию. Затем патологу – ставь на уши всю свою патогистологическую лабораторию, а мои анализы в первую очередь! И тот согласен. Еще просит несколько дополнительных стеклышек с прокрашенными тканями подготовить – для его собственного изучения и если кому на консультацию послать придется. И это будет сделано. Надо сказать, что доктор Кузнецов сам микроскопа не чурался. Стоял у него в кабинете отличный бинокуляр[2], и стоял отнюдь не для мебели. Частенько Кузнецов у него просиживал, изучая сложные тканевые изменения с подозрением на малигнизацию[3].
Все, что надо, доктору Райтсману сделали. Как никогда быстро результаты легли на стол. Остался Кузнецов после работы, обложился атласами по онкологической патологии и стал смотреть препараты тканей своего друга. Сидел за микроскопом допоздна, иногда переводя глаза с микрополя на матовый яркий экран на стене, где висели многочисленные рентгеновские снимки больного Райтсмана. Опустела поликлиника, вот уже и дежурному терапевту надо уходить. Дождался Кузнецов, когда тот примет последнего больного, и заходит к нему в кабинет. Такой просьбы от Кузнецова никто из коллег не припоминал, хотя то, что доктор попросил у коллеги, считалось делом обычным. А попросил он для себя банальный больничный на три дня с диагнозом ОРЗ. Сказал честно, что в Ленинград смотаться надо, надо срочно и по личному. Друг Райтсман дома тоже на больничном маялся, но этому законно выписали открытый лист – без указания даты, когда на работу являться.
Собрал Кузнецов свои записи, все рентгенограммы, микропрепараты и другие анализы и принес всё домой. Рано утром набил вторую сумку лучшим коньяком, сел в электричку и покатил в Ленинград. Хоть и не занимался этот доктор наукой, но многих знакомых в научных кругах имел. Остановился на три дня у кого-то из них. За это время своей «болезни» успел пройтись по светилам онкологии из 1-го Меда, зашел на кафедру патанатомии в Сангиге, сходил к коллегам в Онкоцентр. Везде народ только недоумение выражает. Мол, ну чего ты к нам с такой элементарщиной приперся? Ты ведь сам классный специалист, какие еще у тебя могут быть сомнения? Задачка для студентов-второкурсников – это же элементарная, типичная аденокарцинома! Злокачественная опухоль тканей желудка, а раз имеются метастазы в легких и по всем лимфоузлам, то и диагноз проще пареной репы – рак четвертой стадии. Прогноз больного однозначный – сливайте воду, выходите в тамбур, приехали. Станция «Терминальная», осторожно, двери закрываются, следующая станция – «Кладбище». Никто ничем помочь не может. Поздно. Давно поздно. Слушает эти очевидные истины доктор Кузнецов, а у самого в глазах слезы. Да все было ясно и понятно, только друг это – на чудо надежда была. А чудес, как известно, не бывает.
Здесь уместно сделать одно лирическое отступление. Точнее, не лирическое, а бульварно-популяризаторское. Пусть медики снисходительно улыбнутся, да хоть остальным понятней будет. То, что рак – это клеточная мутация, все знают. Но это не совсем верно. Каждую секунду в нормальном человеческом организме происходит более двух миллионов изменений хромосомного аппарата, однако двумя миллионами раков в секунду мы не заболеваем. Большинство мутаций не опасны, и хромосомные поломки чинятся не выходя из клеточного ядра – есть там специальные репарационные механизмы нашего генного аппарата. Но некоторые мутации «прорываются», что, в общем, тоже не проблема. Иммунная система стоит на страже – такие клетки-изменники быстро отыскиваются лимфоцитами и моментально уничтожаются, как предатели. Разные лимфоциты работают в нашей иммунной опричнине, есть там и высокоспециализированные следователи, и штатные палачи. Прямо так и называются – Т-киллеры, и это научный термин, а не жаргон. Так вот, эти киллеры без других типов лимфоцитарных клеток беспомощны. Не видят они клетку-мутанта. А вот почему не видят – вопрос открытый. Если кто на него ответит – то это Нобелевская премия в области медицины и золотой памятник при жизни от всего благодарного человечества.
Понятно теперь, почему рак – это не только и не столько мутация, сколько брешь в системе «свой-чужой»? Как только принял организм мутировавшую клетку за нормальную, последняя сразу начинает свое простое быдлячье дело – жрать, гадить, безудержно размножаться и ломать все вокруг. На начальной стадии такую опухоль можно вырезать. Есть в онкохирургии одно святое правило: маленький рак – большая операция, большой рак – маленькая операция. Ну а на последней стадии, когда опухоль набросала своих клеток во все органы, или, если по-научному, распространила метастазы, операция зачастую совершенно бесполезна. Так, кое-какая терапия может лишь слегка замедлить процесс, и не более. Хотя в виде редчайшего казуса в мировой практике имелись единичные наблюдения, когда иммунная система восстанавливала контроль над ситуацией и происходило самоизлечение от рака. «Единичные» и «в мировой» – это ключевые слова. Никто из обычных практикующих онкологов такого не наблюдал и на подобную казуистику ссылаться не любит. Шанс стать миллионером, играя в лотерею, во много раз выше, чем самоизлечение от рака.
Вернулся доктор Кузнецов из Питера, взял дома немного спиртяшки и пошел в гости к другу Райтсману. Несколько дубовая советская медицинская этика предписывала диагноз онкологического заболевания от самого больного скрывать, обнадеживая бедняг всякой лажей. Правду надлежало сообщать только ближайшим родственникам в строго конфиденциальной форме. Но Райтсман был друг и врач – не мог ему Кузнецов врать. Опять же впервые в жизни наплевал он на медицинскую этику. Разлил спиртик и на вопрос «а мне можно?» ответил прямо – тебе, брат, теперь все можно. Неоперабельная аденокарцинома у тебя, друг ты мой милый. Что такое карцинома, пояснять не буду, сам вроде знаешь одну из самых злых опухолей. Следующий Новый год нам вместе уже не встретить, да и на охоту не сходить. Счет, в лучшем случае, на месяцы. Приведи дела и душу в порядок, чему быть – тому не миновать.
Как другу говорю: мучить ни тебя, ни твою семью я не собираюсь – не будет ни радио-, ни химиотерапии. Не нравится – иди к другому специалисту. В твоем случае чем скорее, тем лучше. Обезболивающих вплоть до наркоты, транквилизаторов, антидепрессантов и любой другой дряни получишь столько, сколько захочешь. Одно дополнительное средство тебе лишь посоветую – пей побольше гранатового сока. Он слизистую слегка дубит – по моим наблюдениям, лучшая добавка в диету в таких случаях.
Доктор Райтсман вздохнул и сказал, что обо всем догадался еще на кровати в доме Кузнецова в новогодний вечер. Поблагодарил за откровенность и дружеское участие. К ситуации отнесся философски – хоть и был он евреем без иудаизма, но и атеистическую марксистско-ленинскую философию не ценил. Ну что же, пора – значит, пора. Посмотрим, что лежит за чертой, откуда не возвращаются. Дети подросли, жена в торговле крутится – вытянет! Стал он спокойным и уравновешенным. Сам составил список препаратов, которые посчитал нужными, и моментально получил на всё выписанные Кузнецовым красные рецепты со специальными печатями для доставки на дом.
Позвал жену. Попросил не плакать, все ей рассказал и наказал весь Выборгпродторг перерыть, но притащить домой десять ящиков гранатового сока. Напоследок обнял по-братски доктора Кузнецова, а потом сказал как отрезал – к нему больше не заходить, пока сам не позовет. А позовет, когда боли нестерпимыми станут. А пока не стали, отложит доктор все дела, прочитает то, что не дочитал, простит тех, кого не простил, а между делами займется обычным созерцанием окружающей реальности, наблюдать которую осталось недолго. Поэтому такая вот дружеская просьба – не беспокоить. Других знакомых доктор Райтсман собирался оповестить позже. Выпили друзья по прощальному стопарику, и ушел доктор Кузнецов домой. А дома впервые после студенческих лет нажрался в драбадан.
Проходят месяцы. Доктор Райтсман не звонит. Мадам Кузнецова как-то пыталась набрать номер Райтсманов, за что получила по рукам от мужа, никогда подобного себе не позволявшего. Желание друга было святым. Подошла осень, охотничий сезон в разгаре. В лесу красота, заветные места лежат под желто-красным одеялом. Только без друга не тянет больше Кузнецова на охоту. Вдруг в ночь с пятницы на субботу звонит Райтсман. На охоту зовет. Вроде как вчера с Кузнецовым расстался. У онколога сразу только одна мысль в голове – все, конец, метастазы в мозгу, бред начался. Осторожно начинает выяснять состояние больного. Райтсман в ответ смеется бодрым голосом: «Да нормальное состояние. Курить бросил, по утрам бегаю, вчера только из лесу вернулся, хорошие места нашел, где дичи много, а охотников мало. Поехали, не пожалеешь! Болей давно нет, бредом не страдаю. Короче, садись набивать патронташ, а утром ко мне».
Не верит Кузнецов, но все же собирается на охоту. Если с другом плохо, то стоит ли врать его семье, а потом глупо извиняться, что, мол, зашел навестить, да не вовремя, в столь ранний дурацкий час и еще в несуразной охотничьей экипировке? Утро. Как много раз за много лет стоит Кузнецов перед квартирой друга. Звонить нельзя – давнишний уговор родственников не будить. Дверь должна быть не заперта. Точно не заперта. В прихожей свет. На тумбочке сидит довольный Райтсман и натягивает сапоги. Рядом ружье и рюкзачок. Палец к губам – не шуми, все спят. Друзья выходят на лестницу. Райтсман запирает дверь и быстро сбегает на улицу. За ним ничего не понимающий Кузнецов. Поведение абсолютно нормальное – в смысле абсолютно странное, – поведение здорового сорокалетнего мужика в отличной физической форме. На электричку опаздываем, давай бегом. У курящего Кузнецова задышка, у некурящего и бегающего по утрам Райтсмана – нет. Сели в электричку.
– Слушай, Райтсман, хватит загадок – рассказывай все и подробно! Что делал и как себя чувствуешь?
– Чувствую себя прекрасно, а что делал… Как – что делал, что ты сказал, то и делал. Ничего не делал, гранатовый сок пил!
Нужная остановка. Электричка пискнула колесами, пшикнула открывшимися дверями. Друзья идут в лес. Хорошее место Райтсман нашел – рябчик есть. Дождался доктор Кузнецов первого дуплета доктора Райтсмана, подошел к другу вплотную и разрядил свой двенадцатый калибр ему в область сердца. Потом достал свой охотничий нож, труп раздел и провел патологоанатомическое вскрытие с полным извлечением органокомплекса от языка до ануса. Всего-то с парой отступлений от правил классической патанатомии – теплый труп под секцию пошел да череп вскрыт непрофессионально. Циркулярной пилы не было, пришлось топориком поработать. Правду говорил доктор Райтсман – рак рассосался!
После этого доктор Кузнецов разобрал свое и райтсманово ружья, забрал патронташи, труп прикрыл плащом и хорошенько запомнил место. А дальше сел в электричку и поехал в город Выборг. В Выборге сразу пришел в привокзальное отделение милиции, сдал ружья и рассказал всю историю…
Занималась бы этим делом только выборгская прокуратура, кабы его КГБ по особому статусу не повело. Местный следак по особо важным решил, что доктор Кузнецов открыл средство от рака – гранатовый сок. И привлекла гэбуха Военно-медицинскую академию по полной секретной программе. Ведь если действительно все дело в гранатовом соке, то государственный доход в чистой валюте с подобной разработки может и нефтяной переплюнуть! Делов-то – выделить действующее начало и запатентовать препарат.
«Судебка», «патанатомия», «фармакология», «токсикология» и куча других кафедр привлекались. Гранатовый сок подвергали всесторонним анализам, но ничего специфического не обнаружили. Ну, нашли какие-то сапонины да флавоноиды с определенным противоопухолевым действием, только при желании такое и в морковке, и в свекле найти можно. Лечить не лечит, но оказывает «положительное действие».
По всему Союзу тонны гранатового сока были выданы онкологическим больным в чистом виде – тоже никакого эффекта. Производство гранатового сока по всей субтропической зоне Союза не справлялось с масштабами темы. Закупали консервированный где могли – от Ирана до Израиля. Опоили гранатовым концентратом десятки категорий онкологических больных – эффект опять же нулевой. Почему-то это мифическое средство помогло одному Райтсману. Взялись тогда за него, точнее за его останки, – тело Райтсмана основательно изучалось всеми возможными методиками. Нашли зажившие рубцы от опухоли и метастазов. Не нашли ни одной раковой клетки и причины исцеления.
Доктору Кузнецову прижизненного золотого памятника не воздвигнуто. По слухам, на суде он сам для себя попросил высшую меру и в дальнейшем никаких кассаций да прошений о помиловании не подавал.
АВТОНОМНЫЙ АППЕНДИЦИТ
Старший лейтенант Пахомов ничем особенным не блистал. Три года назад он окончил 4-й факультет Военно-медицинской академии и вышел в жизнь заурядным флотским военврачом. Хотя Пахомов был прилежен в учебе, троек за свои шесть курсантских лет он нахватал порядочно и уже с той поры особых планов на жизнь не строил. Перспектива дослужиться до майора, а потом выйти на пенсию участковым терапевтом его вполне устраивала. А пока Пахомов был молод, и, несмотря на три года северной службы, его романтическая тяга к морским походам, как ни странно, не увяла. Распределился он в самый военно-морской город СССР – Североморск, оплот Северного флота. Там находилась крупнейшая база военных кораблей и подводных лодок. На одну из них, на жаргоне называемых «золотыми рыбками» за свою запредельную дороговизну, Пахомов и попал врачом. Вообще-то это была большая лодочка – атомный подводный стратегический ракетоносец.
Холодная война была в самом разгаре, и назначение подобных крейсеров было более чем серьезное. Им не предлагалось выслеживать авианосные группировки противника, им не доверялись разведки и диверсии – им в случае войны предстояло нанести удары возмездия. Залп даже одной такой подводной лодки, нашпигованной ракетами с мегатонными термоядерными боеголовками, гарантированно уничтожал противника в терминах «потерь, неприемлемых для нации», выжигая города и обращая экономику в руины. Понятно, что при таких амбициях выход на боевое задание был делом сверхсекретным и хорошо спланированным.
Подлодка скрытно шла в нужный район, где могла замереть на месяцы, пребывая в ежесекундной готовности разнести полконтинента. Срыв подобного задания, любое отклонение от графика дежурств, да и само обнаружение лодки противником были непозволительными ЧП. Понятно, что и экипажи для таких прогулок подбирали и готовили с особой тщательностью. Народ набирался не только морально годный, самурайско-суперменовый, но и физически здоровый. Получалось, что врачу на подлодке и делать-то особо нечего, в смысле по его непосредственной медицинской части.
Это была всего вторая автономка доктора Пахомова. О самом задании, о том что, как и где, знают всего несколько человек – сам капраз, командир корабля, да капдва, штурман. Ну, может, еще кто из особо приближенных. Для доктора, впрочем, как и для большинства офицеров, вопрос о конечности Вселенной на полгода или больше решается однозначно – она сжимается до размеров подлодки. Самым любимым местом становится медпункт – специальная каюта, где есть все, даже операционный стол. В нормальных условиях он не заметен, так как прислонен к стене, откуда его можно откинуть и даже полежать на нем от нечего делать.
За автономку много таких часов набегает – бесцельного и приятного лежания в ленивой истоме. За дверью подводный корабль живет своей размеренной жизнью: где-то отдаются и четко выполняются команды, работают механизмы и обслуживающие их люди, где-то кто-то что-то рапортует, кто-то куда-то топает или даже бежит. А для тебя время остановилось – ты лежишь на любимом операционном столе, в приятно пахнущей медициной и антисептиками такой родной каюте – и просто смотришь в белый потолок. Впрочем, пора вставать. Скоро обед, надо сходить на камбуз, формально проверить санитарное состояние, снять пробу и расписаться в журнале. Короче, изобразить видимость некоей деятельности, оправдывающей пребывание доктора на субмарине. Вот и получается, что доктор здесь – как машина в масле, стоит законсервированным на всякий случай.
Обед прошел как обычно. Доктор пробу снял, а вот сама порция почему-то в рот не полезла. После приема пищи замполит решил провести очередное политзанятие. На берегу это была бы скукота, а тут развлечение, привносящее разнообразие в монотонную жизнь. Доктор Пахомов всегда серьезно относился к подобного рода мероприятиям. Если просили выступить, то непременно готовился и выступал, что надо конспектировал, да и выступления товарищей внимательно слушал. Но не сегодня.
На обеде за миской супа внезапно мысли доктора закрутились назад, он стал мучительно вспоминать курсантское время, Академию и свои занятия по хирургии. Впервые он решил не присутствовать на политзанятии. А виной тому симптомы. Доктор снова лежал на своем любимом операционном столе, в десятый раз перебирая в памяти те немногие операции, на которых он побывал зеленым ассистентом-крючкодержцем, и парочку операций, выполненных его собственными руками. Он вспоминал банальную аппендэктомию – удаление червеобразного отростка при аппендиците. Операция на подлодке – явление из ряда вон выходящее, хотя все условия для этого есть. Но, наверное, не в этом случае.
Дело в том, что симптомы острого аппендицита появились у самого доктора Пахомова. После несъеденного обеда неприятно засосало под ложечкой, потом боль возникла где-то ниже печени. Потом спустилась до края таза. Брюшная стенка внизу живота в правой половине затвердела. Если медленно давить, то боль несколько утихает, а вот если резко отпустить, то острый приступ боли, кажется, пробивает живот насквозь. Сильная боль, до крика.
Пахомов, скрючившись, слазит со стола и медленно садится на стул перед микроскопом. Колет себе палец, сосет кровь в трубочку. Пахнущий уксусом раствор моментально разрушает красные клетки, но не трогает белые. Доктор осторожно заполняет сетчатую камеру[4] и садится считать лейкоциты. Здесь вам не больница, лаборантов нет, и любой анализ приходится делать самому. Черт, выраженный лейкоцитоз[5]! Еще температура поднялась. Для верности надо бы градусник в жопу засунуть. Опять ложится на любимый операционный стол. Как хочется подогнуть ноги, вроде боль немного стихает. Так, лишим сами себя девственности термометром. Не до смеха, повышенная ректальная температура развеяла последние сомнения и надежды – банальный классический аппендицит! Надо звать капитана – командира и бога всего и вся на нашей бандуре. Такие вещи надо вместе решать.
В двери появляется голова стармеха. «Ну как?» – «Хреново, зови командира». Приходят командир, старпом, особист. Появляется замполит. О-о-о, даже политзанятия прервал! Еще кто-то мельтешит сзади. Начинается не опрос, а допрос больного. Потом слово берет капраз. Ситуация мерзопакостная, домой идти никак нельзя, да и долго туда добираться, считай, Тихий океан надо пересечь. Это тебе, доктор, по страшному секрету говорим, в нарушение всех инструкций. И никакую посудину вызвать не можем. Ну, чтоб тебя перегрузить и в ближайший порт доставить. Всплыть не можем. Ничего не можем. Даже компрессированный радиосигнал на спутник послать нельзя. Все, что мы можем, – это океан слушать, ну и временами космос через специальную антенну-буй. А иначе – это срыв задания и громадная брешь в обороне. Извини, старший лейтенант Пахомов, но на подобный случай, как с тобой, у нас инструкция строгая. Жаль, что в инструкции аппендицит у самого доктора не предусмотрен. Скажи нам, что с тобой будет с позиции твоей медицины. Помрешь?
«Что будет-то? А то будет – отросток наполнится гноем и станет флегмонозным. Потом перейдет в гангренозный, так как ткани умрут и сосуды затромбируются. Потом «гнилой червяк» лопнет и начнется перитонит[6]. Если перитонит будет не сильно разлит, то можно выжить. В конце концов сформируется холодный инфильтрат, который можно прооперировать и через полгода. Но далеко не всегда. Чаще от перитонита человек умирает. Или от заражения крови вместе с перитонитом. Так что скорее всего помру.
Ваше решение я слышал, теперь вы послушайте мое: Родину я люблю, ситуацию понимаю, вас не виню – наша боевая задача поважнее отдельной жизни будет. Раз эвакуация невозможна, то шансы выхода через холодный инфильтрат я использовать не буду. Хреновые шансы, да и больно. Наркотой да гормонами с антибиотиками всю автономку ширяться не хочу. Это уже мой приказ, я хоть и маленький начальник, но медслужбы. Операция будет. Удачная или неудачная – это как получится. Авантюра, конечно, но в процентном отношении шансов берег увидеть не меньше, чем если ничего не делать.
А раз никто, кроме меня, операций не делал, то я ее делать и буду. В помощники мне боцмана Кисельчука позовите, он садист известный и крови не боится. Да с камбуза мичмана Петрюхина, пойдет кок за второго ассистента. И еще одна помощь нужна – надо здоровое зеркало из кают-компании притащить в мою «медичку» и повесить его там горизонтально над столом, а операционную лампу поставить с правого боку. Ну и замполит нужен – будет перед моим носом книжку листать, меня ободрять и нашатырь под нос совать, если отключусь. Пусть поработает санитаром – один нестерильный нам все равно необходим».
Капраз – это железо, нет, сталь каленая. Подпольная кличка «Камаз» – эмоций, как у грузовика. А тут вдруг преобразило мужика. Всех из «медички» выгнал. Крепко сжал руку Пахомова, трясет, что-то такое правильное сказать пытается, а вылезает что-то глупое: «Прости, сынок, ну, пойми, сынок, если смерть, сынок, вроде как я тебя приговорил. Вроде на моей совести… Как матери сказать, сынок… Не прощу себе, но поделать ничего не могу, сынок. Служба…»
А доктор ему и отвечает: «Товарищ капитан первого ранга! Мы это обсудили. В журнале я свою запись сделаю. Решение мое, приказ мой, подпись моя. Если что, так прямо и матери и командованию доложите. А вам лично скажу – я старался быть достойным офицером, хоть и нагоняи от вас получал. Мое отношение к службе не изменилось, поэтому разрешите приступить к выполнению своих непосредственных обязанностей». Капраз опять стал «Камазом»: «Разрешаю, товарищ старший лейтенант. Выполняйте, Пахомов! Но смотрите, чтоб всё как надо. Я лично проконтролирую – как закончите, вашу книжку ко мне в каюту!» Рассмешил Пахомова такой ответ, он без головного убора, лежа на столе, отдал честь «под козырек» и с улыбкой ответил бодрое: «Есть! Будет книжка у вас. Рекомендую, как лучшее снотворное».
Пахомов кое-как слез со стола и, держась за стенки и переборки, пошел писать назначение операции самому себе. В ведущих хирургах он оставил себя, боцман с поваром пошли первым и вторым ассистентами. Операционной сестры не было, замполита приписали как «лицо, временно исполняющее санитарные обязанности». Написал он и про метод предполагаемой операции, и про зеркало, которое уже технари устанавливали в его малюсенькой операционной. К нему заглянул кок. «Сан Сергеич, хорошо, что заглянул. Найди мне чистую поллитровую банку с крышкой – мы туда формалина нальем и отросток как вещественное доказательство положим». – «Будет сделано».
Затем опять в операционную – там уже всё моется, дезинфицируется. Зеркало на месте. Пахомов садится на стул и начинает давать указания – откуда что достать, где что открыть, куда что поставить. Наконец готово. Опять по стеночкам идет в каюту. Операционная бригада в сборе. Начинается нудный инструктаж: как вести себя стерильным, как руки мыть, что можно, что нельзя. Ну невозможно курс общей хирургии прочитать за час, да еще заочно. Понял доктор, что только зря время тратит. «Там на месте разберемся – что скажу, то и делать будете. Снимай, ребята, робу, надевай нестерильные халаты, маски и фартуки. Давай теперь мне лобок, пузо и ноги от стопы до колена брить. И чтоб было чисто, как у баб-манекенщиц! А ноги зачем? Надо! Задумка одна есть». Обрили здесь же, в каюте.
