Текст книги "Искатель, 2007 № 10"
Автор книги: Андрей Ломачинский
Соавторы: Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
– Зачем он мучает Вериано? – прошептала мне на ухо Лючия, ей стало неприятно навязчивое желание Балцано заставить клиента ответить на вопрос, который к расследованию, вообще говоря, не имел прямого отношения.
Я поцеловал Лючию в губы, и мир на какое-то время изменился, мы пребывали с ней вне времени и пространства, были только мы, и событие было только одно, оно не длилось, оно просто было и создало немыслимо огромное количество ощущений, я не могу их описать, хотя в памяти все сохранилось, но память не способна оперировать словами…
– Как хорошо, – пробормотал я, когда мы с Лючией вернулись из своего мира в этот, где Лугетти все еще пытался что-то объяснить, он мучительно решал для себя: что именно он может сделать, чтобы остаться, ничего не менять…
– …Каждый наш выбор оптимален, – говорил Лугетти, – мы не можем выбирать себе мир по своему желанию…
– Ну как же? – воскликнул Балцано. – Как же не можете? Вы постоянно это делаете! Выбираете эмуляцию, в которой существуете до следующего выбора! Сами выбираете! Чаще всего подсознательно, но и разумом тоже. Неужели вы себе враги? Почему солдат выбирает мир, в котором его в следующую секунду убьют? Почему больной выбирает мир, в котором через год ему предстоит умереть от рака? Почему жертва выбирает мир, где ее в тихом переулке убивают из-за пяти евро? Почему…
– Я долго думал над этим, – кивнул Лугетти. – Видите ли… Когда я выбираю… Я ведь оказываюсь в мире, где жив, верно? И о том, что в бою погиб солдат, а кто-то умер от рака, и кого-то зарезали в переулке… обо всем этом я узнаю из новостей… или не узнаю вообще, это происходит не со мной. Всегда не со мной. А если со мной, то я этого не наблюдаю, и происходит это в чьем-то другом мире, в мире человека, который узнает о моей смерти от друзей или по телевидению, и в том мире я… не я, а тот другой человек… он жив, верно? Наблюдатель жив всегда, он не может умереть, потому что мир… эмуляция, в которой нет наблюдателя, существовать не может. Именно поэтому я…
– Вериано, – сказала Лючия, – если ты меня обвиняешь в… ну, в том, что я… значит, вот это все… это не твой мир, да? Не твой выбор? Ты противоречишь самому себе.
Лугетти внимательно посмотрел на женщину, которая была его женой. Перевел взгляд на меня, сказал что-то своим взглядом, я мог бы и понять сказанное, но мне не хотелось разбирать мысленное послание, и я отвел взгляд – не свой, конечно, я продолжал следить за каждым движением Лугетти, но его взгляд я от себя отвел.
– Это мой мир, – сказал он наконец. – Я помню себя. С детства. Не все, конечно. Все невозможно запомнить, память избирательна.
Я покачал головой, но промолчал.
– Я помню, как в шесть лет побил мальчика, который был вдвое старше, помню, как сидел на экзамене в университете и не понимал условия задачи, а нужно было… Помню, как мы с Лючией познакомились, помню нашу первую ночь…
– Я тоже помню, Вериано, – подала голос Лючия.
– Да, ты тоже… Но это моя память создает для меня мир, в котором я живу.
– Вы пойдете с нами или останетесь? – будничным голосом спросил Балцано.
Лугетти встал, обвел нас всех ничего не выражающим взглядом, подошел к окну и, прижавшись лбом к стеклу, стал смотреть на улицу и на дом напротив, уродливое здание, вместившее в себе, похоже, все мыслимые стили, будто архитектор (наверняка какой-то современный модернист) вздумал продемонстрировать полученные в университете знания, но сумел лишь убедить в том, что знания – склад никому не нужных вещей, лишенных истинной красоты.
– Что станет со всем этим? – пробормотал Лугетти.
– Гм… – сказал Балцано. – Зависит от того, кто на самом деле является в этом мире наблюдателем. А эту проблему еще не решили. Хорошо хоть не мне решать, я-то точно здесь человек пришлый, выполняю свою работу, и только. С синьором Кампорой сложнее. Я прав, Джузеппе?
– Да.
– Что «да»? – с легким раздражением переспросил Балцано. – Ты помнишь свое детство? Свои первые шаги? Как мать кормила тебя грудью? Или ты помнишь другое? Как мы с тобой…
Я прервал его жестом, каким обычно прихлопывают надоедливую муху.
– Я не помню своего детства, – сказал я. – Я найденыш. Как Лючия. Как Гатти – я в этом уверен.
– А скалу на Эдольфаре помнишь? – с интересом спросил Балцано.
Конечно. Не очень хорошо помнил, а минуту назад не помнил совсем, даже названия такого не знал, но стоило Балцано произнести слово… Эдольфар, да… Нависшая над бешено рвавшимися к берегу волнами дикая скала, угловатая, такое впечатление, что сейчас упадет, и ты вместе с ней, и тяжелая вода, которая на самом деле не вода, а раствор, химический состав которого я знал, конечно, но сейчас не мог вспомнить… пока не мог… Эдольфар… Это… Да, на третьей планете в системе Дельты Козерога, вот странно, почему там такое же название, как… Разве может быть, чтобы…
– Ах, оставь эти мелочи, – брюзгливо произнес Балцано. – Название… Ты вспоминаешь, вот что главное. И наш последний разговор – не здесь, в этом Риме, а в Риме, который…
В Риме, который…
Я вспомнил.
Мы плыли с ним в воздушном потоке над Колизеем – не развалиной, каким он стал здесь, а над нестареющим Колизеем, который никогда не был ареной для гладиаторских боев, лишь странная причуда моей памяти сделала его здесь…
– Да не твоей памяти, – досадливо сказал Балцано. – Неважно. Ты уже понял.
Понял, конечно. Мы могли уйти, мы с Лючией. И Балцано с его нарушенной пространственной ориентацией. Вериано уйти не мог.
– Что со всем этим произойдет? – повторил Лугетти, отвернувшись от окна. Смотрел он почему-то на меня, а ответа ждал от Балцано.
– А вы как думаете? – грубо осведомился тот.
Лугетти щелкнул пальцами.
– Вот так, – сказал он. – Думал, это сделала Лючия… а это я. Бред. Чушь. Когда я закрываю глаза или сплю… мир не исчезает… он живет… я просыпаюсь и узнаю, что в Гонкорде за это время трое заболели птичьим гриппом… в Японии землетрясение… в Мексике откопали старый город… президент Бух наложил вето на законопроект… в Москве мэр Луговой запретил митинги… В Берлине хиппиголовые устроили…
Он бубнил и бубнил, доказывая самому себе, что мир объективен и не может зависеть от того, присутствует ли в нем наблюдатель по имени Вериано Лугетти, не солипсист же он, в конце концов, чтобы утверждать: «Если исчезну я, исчезнет Вселенная».
Конечно. Мир объективен, законы физики непреложны. Но скажите, синьор Лугетти, что происходит с электроном, когда наблюдатель фиксирует эту элементарную частицу в ходе эксперимента? Разве электрон не объективен? Разве он не присутствует с разной вероятностью в любой точке вашей Вселенной? И когда он проходит наконец сквозь дифракционную решетку, или что у вас там стоит у него на пути, и попадает на экран, оставляя яркую точку – подпись своего реального существования… Разве в этот момент вы сами, своим экспериментом, не отправляете в небытие сотни… миллионы… миллиарды триллионов миров, в которых электрон присутствовал совсем в другом месте, но вы его там не наблюдали, и эти вселенные перестали для вас существовать. Объективно, да. Вас это хоть сколько-нибудь занимало – вопрос о том, что становилось с теми вселенными, в которых вы, как наблюдатель, переставали быть?
Хиппиголовые – это не электроны, размазанные в пространстве волновой вероятности? И люди Бин-Зайдена, и международная космическая станция, и речь Буха, и поездка российского президента в Германию, и голод в Эритрии, и цунами на Бали, и стрельба в колледже в Алагаме, и ночной вор в деревушке Мальгамо, и… И еще, и еще – миллиарды, десятки миллиардов событий, крупных и ничего не значащих (для кого? для вас? для мироздания?), произошедших и происходящих сейчас, в это мгновение…
Да, это не электроны, но какая, скажите, разница? Законы природы едины, верно? И в тот момент, когда вы наблюдаете что-то в своем мире, вы отправляете в небытие миллиарды миллиардов миров, где происходило что-то другое…
– Послушай, Джузеппе, – услышал я раздраженный голос Балцано, – не путай хоть ты его, пожалуйста! Какое небытие? О чем ты толкуешь?
Я и не предполагал, что, оказывается, говорил вслух. Или только думал? Я посмотрел на Лючию, она покачала головой – она не слышала моих слов, точнее, слышала совсем другие, которые я обращал в это время к ней: родная, любимая, хорошая, теперь мы никуда и никогда… нет, не так… как же «никуда», если отсюда нам придется уйти, и как же «никогда», если все меняется и ты сама не знаешь, кого полюбишь завтра? Да, ты готова была ради меня взорвать Вселенную, но…
– …авария в Европейском тоннеле, – продолжал бормотать Лугетти, – в Глазго арестовали двух химиков по подозрению в терроризме, в Варшаве прошла демонстрация против размещения американских войск, в квартале от площади Кампо нищий покончил с собой, бросившись под колеса автобуса…
Он никак не мог смириться.
– Лючия, – попросил я, – скажи ему.
Она сказала. Подошла к мужу и влепила ему звучную пощечину, от которой голова Лугетти дернулась, и он замолчал на полуслове.
Мы ждали. Лючия стояла, опустив руки, я не видел ее лица, но знал, что она плачет. Я мог бы… Нет. Я ничего не мог. Или не хотел. Или не должен был. Все равно.
– Да, – сказал наконец Лугетти. – Ты права. Как это называется в уголовном праве? Ошибка в объекте?
– Ошибка в объекте, – подал голос Балцано, – это, насколько я успел понять, когда убивают не того, кого собирались. Вы хотите сказать…
– Вы правы… Не в объекте. В подозреваемом. Я подозревал Лючию, а на самом деле это я… И это мой мотив должен был расследовать синьор Кампора. И это из-за меня вчера на площади Родины водитель задавил маленькую девочку…
– Ну вот, – грустно сказал Балцано, – обычная история. Всегда одно и то же. Всякий раз они или вовсе не думают об ответственности или берут всю ответственность на себя…
– Да, – согласился я. – Только не говори «они». Говори «МЫ».
Балцано поднял на меня укоризненный взгляд, поднялся, развеял ладонью клубившийся вокруг него дым, положил трубку на салфетку, отчего бумага обуглилась и в комнате запахло паленым.
– Прошу прощения, – сказал он, – я, пожалуй, пойду.
И пошел. Мимо двери, разумеется. В стену.
Лугетти достал из бокового кармана чековую книжку.
– Сколько я вам еще должен? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал деловито.
– Ничего, – сказал я. – Я не сделал того, что обещал.
– Почему? Я знаю теперь мотив. Моя жена Лючия создала эту эмуляцию, потому что была влюблена в этого компьютерного… как его… а он ушел, бросил ее…
– Вы космолог, – мягко напомнил я, – вы пишете уравнения движения и создания… Подумайте сами. Если бы все было так, как вы говорите, то Лючия создала бы другую эмуляцию, верно? Ту, в которой синьор Гатти остался жив. Так?
Я повернулся к Лючии, молча стоявшей посреди комнаты.
– Лючия, – сказал я.
– Что? – Она вернулась в мир откуда-то, где находилась последние минуты, взглянула в собственную память и произнесла: – Конечно. Так бы я и сделала.
– Вот видите, – сказал я. – Лючия пришла в этот мир. За мной. Понимаете? Вам нужны доказательства?
– Нет, – резко возразил Лугетти. Ему не нужны были доказательства. Доказательства доказали бы только, что он плохой космолог и не смог правильно поставить начальные и граничные условия, а также учесть антропный фактор и другие мелочи.
– Гатти – это вы, верно? – с горечью произнес Лугетти. – Я… как я мог догадаться?
– Я и сам… – пробормотал я. – Хотя должен был. Но я, знаете ли, тоже сначала был уверен в том, что эту эмуляцию создала Лючия, вы мне внушили такую мысль, и я… И лишь когда объявился Балцано, я подумал: что-то не так. Не могла Лючия… Нелогично. Если она хотела найти своего Джанни…
Я подошел к Лючии и обнял ее, ей было холодно, ей было очень холодно и становилось холоднее, она дрожала, надо было заканчивать, иначе…
– Вот, – сказал я. – И когда я понял, что вы напрасно обвинили свою жену… Вам не ее мотив был нужен, а свой собственный. Вы себя хотели понять, верно? Себя, да. Вы любили жену, как же получилось, что она предпочла вам какого-то… даже не живое существо, как вы думали, а компьютерную программу, тоже, в общем, эмуляцию, но низшего уровня.
– А если… – сказал он.
– Если все это не эмуляция? – закончил я. – Вы не можете это ни проверить, ни опровергнуть.
– Нет, – сказал он уверенно. – Теоретически это невозможно.
– Недостаток теории, – заметил я. – Но попробуйте.
– Что? – Он знал, что я сейчас скажу.
– Вот окно, – сказал я.
– Я не…
– Это не больно, – сказал я.
– Я хочу жить…
– Вы и будете жить. Столько раз, сколько…
– Я ничего не буду помнить!
– Да, – кивнул я.
– Лючия, – сказал Лугетти.
Он хотел поговорить с ней, прежде чем принять решение.
– Буду в соседней комнате, – сказал я тихо, Лючия меня услышала, а услышал ли Лугетти – не знаю. Может, и услышал, это не имело значения.
– Не уходи, – прошептала Лючия.
Я не ухожу, подумал я. Но тебе нужно поговорить с ним. Иначе у нас с тобой ничего не получится. Вериано родился здесь, и если он не захочет уйти сейчас, то и мы застрянем здесь надолго, до конца его дней. Ты понимаешь это…
Хорошо, подумала она. Я поговорю. Только… не уходи далеко.
Я поцеловал Лючии пальцы и вышел в гостиную, тихо прикрыв за собой дверь. Почему-то мне казалось, что я увижу здесь неугомонного Балцано, но вместо него у большого плоского телевизора стояла и внимательно разглядывала картинку на экране синьорина Чокки, которой в квартире Лугетти делать было решительно нечего.
Я осторожно придвинул стул к двери, сел и негромко кашлянул. Телевизор показывал футбол: мадридский «Ронял» только что забил гол в ворота лондонского «Смарта», вратарь пытался вытащить мяч из сетки, но испанцы навалились на него всей командой, судья ждал, считая до десяти, а синьорина Чокки, болевшая, по-моему, за англиканцев, мрачно бормотала что-то себе под нос. Я кашлянул еще раз, и она наконец обратила на меня внимание.
– Не игра, а одно наказание, – сказала она, не удивившись.
– Как вы сюда попали? – невежливо спросил я.
– А вы? – вопросом на вопрос ответила синьорина Чокки.
Я промолчал, прислушиваясь. За дверью было тихо, то ли Лючия и Вериано молча смотрели друг на друга, то ли вели мысленный разговор, то ли говорили настолько тихо, что их не было слышно даже сквозь стены, проводившие звук – сейчас, во всяком случае, – так хорошо, что я слышал, как тикали часы, стоявшие на столе Лугетти.
– Вы думаете, – сказала синьорина Чокки, – она сумеет его убедить?
– В чем? – рассеянно спросил я.
– Ну… Чтобы он не делал этого.
– Чего?
– Я имею в виду, не кончал с собой.
Вообще-то Лючия собиралась добиться обратного результата.
Может, появление синьорины Чокки, может, напряжение этого тяжелого дня, может, какие-то иные физические эффекты, которые наверняка существовали и о которых я не догадывался, в общем, что-то находившееся вне пределов моего сознания заставило меня опустить голову, не смотреть (зачем смотреть и куда?), не слушать (да и не было ничего слышно, кроме тиканья часов) и, по возможности, не думать.
Что-то здесь не так… Я ощущал это, помнил… да, именно помнил, что все не так. Что – все?
Как я устал…
Тихий звук заставил меня открыть глаза. Из-за стены, в кабинете. Стон? Я дотронулся до дверной ручки, и она сама собой начала медленно поворачиваться.
– Осторожно, – произнес за моей спиной напряженный голос Чокки. – Что, если там… другой мир?
Как же.
Ручка повернулась, дверь начала открываться, и я понял, что означал тихий звук – это был смех. Смех Лючии.
Я распахнул дверь, вошел в кабинет и посмотрел в сторону окна, где еще пять минут назад… или десять?., стоял синьор Лугетти. Окно было раскрыто настежь.
Лючия подошла ко мне сзади и прижалась лбом к моей спине.
– Он… – сказал я.
– Давай вернемся наконец, – произнесла она. – Пожалуйста. Почему ты ушел именно сюда? Почему именно такая капля… Странная у тебя фантазия, Джанни…
– У меня вообще нет фантазии, – сказал я, повернувшись.
Лючия… какие у нее были лучистые глаза, она смотрела на меня… все исчезло, и даже взгляд ее исчез тоже, мы остались вдвоем в пространстве, не заполненном материей и ничьими мыслями. А может, мне это только казалось, потому что мне ни до чего больше не было дела. Что-то происходило с моей памятью, я вдруг вспомнил, как мы с Лючией на планете, название которой я не мог произнести даже мысленно, поднялись на самую высокую гору и смотрели, как всходило на востоке оранжевое солнце, а на западе опускалось в воды далекого океана солнце белое, цвета смешивались в зените, и небо ходило волнами, будто в нем сталкивались разноцветные облака, но облаков здесь никогда не было, это сам воздух… но разве здесь когда-нибудь был воздух…
– Давай вернемся, – произнесла Лючия. Или подумала?
– Синьора права, – сказала откуда-то издалека синьорина Чокки. – Смерть совсем не так хороша, как вы себе воображали.
Я вовсе не… Да? Неужели…
– Вериано, – сказал я. – Он сам решил или… ты…
– Джанни, – сказала Лючия, – Вериано нет, давай наконец вернемся, прошу тебя.
Я оттолкнул Лючию и подошел к окну. Внизу, на тротуаре, не было упавшего тела, не суетились люди, не стояла бело-желтая машина с мигалками, полицейские не сдерживали толпу, не огораживали место происшествия зелеными лентами…
Не было ничего.
От того, что из мира ушел человек по имени Вериано Лугетти, ничего не изменилось. Совсем. Значит…
– Вернемся, – повторяла Лючия.
– Может, позвать Балцано? – спросила из-за стены синьорина Чокки.
– Сам, – сказал я.
Нужно было вернуться, да. Я хотел сделать по-своему. Я пытался. Не получилось. В который раз…
– Лючия, – сказал я. – Ты ведь… Мы будем вместе… всегда?
Она подняла на меня сияющий взгляд.
– Всегда, – сказала она. – Всегда.
Я вздохнул. Не то чтобы я не поверил. Я верил Лючии. А себе?
И мы вернулись.
* * *
– Не стоило и пытаться, – сказал Джеронимо и посмотрел на меня укоризненно.
– Стоило, – сказал я.
Мы стояли вдвоем на вершине горы, которая не имела названия, потому что была чьей-то материализованной мыслью – стоять здесь было удобно, ноги не проваливались по щиколотку, как это обычно бывает, когда гора формируется из застывающей, но еще не застывшей лавы. Внизу – километрах в пяти – лежал Саверно, город, который я любил, где провел последние шестьсот семьдесят три локальных года, где в который раз познакомился с Лючией и где понял однажды, что нам с ней придется расстаться – навеки! – потому что…
Я не мог винить ее в том, что для нее любовь была всего лишь обычной временной связью мужчины и женщины.
– Не стоило, – повторил Балцано. – Смерть относительна. Даже в каплях. А ты умудрился создать каплю, в которой не был наблюдателем. Ты умудрился создать каплю, в которой собственную личность разделил на три неравные части.
– Три? – спросил я.
– Кампора, Гатти и Лугетти. Гатти оказался… ты лучше знаешь. Он ушел первым. Ты даже наблюдателем не сумел стать – иначе я бы тебя давно вытащил оттуда. Не стоило тебе делать это.
– Стоило, – упрямо сказал я. – В следующий раз…
– Ты так любишь Лючию? – спросил он.
– Больше жизни, – сказал я.
– Больше жизни, – задумчиво повторил Балцано. – Это оксюморон.
– Знаю, – сказал я. – Но я так чувствую. И потому…
– Да, – кивнул Балцано, – и потому уходишь в эти временные вселенные, в капли, воображая, что там…
Я промолчал. Над горизонтом появилось солнце, сначала это был яркий зеленый луч, пронзивший стоявшие в долине короны дисперсивной связи, но уже секунду спустя все кругом осветилось, и я услышал шум, который любил всегда, – голоса людей, гул магмы, перетекавшей из резервуара в резервуар, пение сирен, поднявшихся раньше всех и уже собравшихся в свой полет к морю, и еще множество других звуков, которые я любил раскладывать и соединять, отделять одни и добавлять другие, в этой мешанине для меня – только для меня – рождалась музыка, и клетки моего тела резонировали, впитывали звуковую энергию, я протягивал вверх руки и поднимался над зданиями, над городом, над собой, над миром… из которого я захотел уйти, потому что…
Это было самое странное, самое замечательное, самое сильное и самое ужасное ощущение. Уйти. Забыть. Умереть.
– Уйти. Забыть. Умереть, – повторил я вслух. Мог и не повторять – Джеронимо понимал меня без слов.
Он и сейчас меня понял, но не хотел признаваться. Я тоже понимал его без слов.
– Время, – задумчиво произнес он. – Мы создаем его в своем воображении, и оно управляет нашими поступками.
– Пожалуйста, – сказал я, – избавь меня от банальностей.
– Да, – согласился он и добавил: – Расскажи мне о себе и о Лючии. Как это началось и почему ты…
– Ты не знаешь? – удивился я. – Ты взялся за дело, не имея полных начальных и граничных условий задачи?
– Представь себе, – улыбнулся Балцано. – Когда к тебе является женщина, растрепанная, в слезах, и кричит: «Скорее! Он убьет себя! Он ушел в каплю!» – то не всегда есть время продумать условия решения… Капля может схлопнуться через столетие или через минуту…
– Или через миллиард лет, – добавил я.
– Или через сто миллиардов, – согласился Балцано. – Но никогда не знаешь заранее, как не знаешь и того, в каком состоянии капля возникает.
– Да, – кивнул я. – Но зато всегда знаешь, чем это кончится.
– Всегда? – иронически сказал он. – Ты вернулся.
– Лючия… – пробормотал я. – Если бы она не пошла за мной…
– Да. Мне пришлось идти следом и на ощупь…
– Ты рисковал! – воскликнул я. – Это был неоправданный риск! Ты мог выбрать не ту каплю, и тогда…
– Расскажи, – повторил он. – Я хотя бы теперь пойму, насколько велик был риск ошибки.
– Хорошо. Не здесь. Я знаю местечко…
– Я тоже, – усмехнулся он. – Кафе «Дентон», второй столик у окна.
– Там хороший кофе, – пробормотал я.
В кафе было тихо в этот ранний утренний час, все столики пусты, Чокки протирала тряпкой совершенно чистую стойку. Увидев нас с Балцано, она приветливо кивнула и включила кофейник. Мы сели за второй столик у окна, отсюда был виден Везувий, этот вид меня успокаивал, я часто приходил сюда, чтобы побыть одному и расслабиться.
– Хороший кофе, – сказал Балцано. – Рассказывай.
– Да ты и так знаешь. Иначе как бы ты сумел просчитать мою каплю?
– Мне известна версия Лючии. Я хочу знать твою.
– Версия Лючии, – повторил я. – Конечно, она думала, что я очень неуравновешен, что я эгоистичен, что я хочу всегда видеть ее рядом, ни на минуту не расставаться, а ей такая жизнь представлялась тюрьмой.
– Я бы тоже бунтовал… – начал Балцано, но я перебил его, меня совершенно не интересовало, как бы он поступил на месте Лючии.
– Я люблю ее!
– Когда ты любил последний раз? – сухо спросил Джеронимо.
– Неважно! Триста периодов назад. Но сейчас… Все было иначе. Впервые. Ты понимаешь, что это значит? Впервые! Не повторение, которое я могу вспомнить при желании, а нечто такое, чего в моей памяти нет вовсе.
– Ну-ну, – пробормотал Балцано. Он не поверил, конечно, что в жизни что-то может случиться впервые. Так не бывает. Говорят: смотри, вот это ново, но это уже было с тобой прежде, только вспомни. Банально, да?
– Все было иначе, – повторил я. – Мы встретились на Мардонге…
– Планета в системе Лоренцо тысяча сто двадцать три, – кивнул Балцано, – бываю там довольно часто. Интересное место.
– Ты знаешь провал Камизо?
– Конечно.
– Тогда ты… В общем, одна из туристок сорвалась в пропасть, высота полтора километра, костей не соберешь, и она почему-то не захотела воспарить… или не смогла, что странно… Ей было бы больно. Десятка полтора людей бросились на помощь, с нижнего уровня это сделать было сподручнее, а я как раз был… в общем, я подхватил женщину, когда она набрала приличную скорость… и в тот момент, когда мы опустились на плато… остальные, естественно, уже потеряли к нам интерес, так что мы были вдвоем… в тот момент она открыла глаза… Я много раз смотрел в глаза женщины, но этот взгляд… я не помнил ничего подобного. Не помнил, понимаешь… Этот взгляд… Джеронимо, я не могу описать его, попробуй понять. Если этого никогда не происходило со мной, то я никогда тебе этого не рассказывал, верно? Ты можешь вспомнить наш разговор… другой… или сколько их таких было… можешь?
– Нет, – сказал Балцано, подумав. – Но это могло быть очень давно. Чтобы вытащить из памяти, нужно время, а если это было так давно, что квантовые искажения не позволяют…
– Не было такого! – отрезал я. – Подумаешь потом, хорошо? Я… Мы просто смотрели друг на друга… потом куда-то отправились. То есть я знаю, конечно, куда, но в тот момент меня… и ее тоже… это совершенно не интересовало. Ее звали Лючия. Имя я, конечно, сразу впечатал в память – уверяю тебя, прежде его там не было, так что я точно могу сказать, что мы действительно познакомились именно…
– Верю, – пробормотал Балцано, – но все это странно. Может, ты блокировал некоторые участки памяти… именно те, которые…
– Нет! Ты знаешь – я никогда этого не делаю. Как, скажи на милость, я смог бы работать при неполном квантовом наборе функций памяти?
– Да, – вынужден был согласиться он, – работник из тебя был бы никудышный.
– Потом… – продолжал я. – Собственно, я не хотел бы…
– Я не претендую на тайну личности, – пожал всеми плечами Балцано. – Это твои с Лючией проблемы. Зачем тебе, однако, понадобилось кончать с собой?
– Не понимаешь? Лючия…
– У нее были другие мужчины? Но это естественно…
– Нет! Для меня – нет. Я стал другим. Ты можешь мне не верить, но я действительно стал другим человеком, ничего подобного со мной никогда не происходило!
– Никогда… – скептически произнес Балцано.
Он был прав. Сказать «никогда» – все равно что промолчать. Все когда-то случалось. Все. И не может быть иначе. Слово «никогда» используют во временных мирах, в каплях, где действительно существуют начало и конец, время ограничено и ничто не повторяется.
– Никогда! – сказал я. – Мы стали близки с Лючией в первую же ночь на Альцирее…
– На которой? – деловито осведомился Балцано, будто это имело какое-то значение.
– Неважно, – отмахнулся я. – Хорошо, если тебе это надо для памяти: на триста восьмидесятой, она ближе всего… была в тот момент… мы провели ночь в дельте Каранги, и не спрашивай – какой именно. Это тоже неважно. На следующий день я опоздал на работу…
– Помню, – кивнул Балцано, – за последние десять периодов это было уже в сорок…
– Неважно, – повторил я. – Мы стали встречаться. Лючия – замечательный лингвист, она занимается эволюцией языков.
– Циклической эволюцией?
– Конечно. Я не собираюсь утверждать, что в ее жизни наша встреча играла ту же роль, что в моей. В том-то и проблема.
– Вечная, как жизнь, – невесело улыбнулся Балцано. – Мужчина полагает, что женщина должна принадлежать только ему, а женщина уверена, что ей должны принадлежать все мужчины… ну, не все, конечно, но число она определяет сама, исходя из прошлого бесконечного опыта.
– Я не хотел! Для меня и это было впервые, понимаешь? Следить за собственной… А она… Я не мог видеть, как она… Конечно, она всегда возвращалась. Она всегда держала со мной связь, так что я вынужден был знать такие подробности…
– Некоторых это возбуждает, – пробормотал Балцано.
– Я был в отчаянии! Я говорил себе, что Лючия меня не любит, что если бы она любила, то не могла бы… Я вспомнил множество литературных прототипов и их жизненные типажи, я вспомнил… неважно, ты и сам можешь… Всегда так было, верно? Всегда. А мне нужно было – никогда. Только я и она.
– Так не бывает, – вздохнул Балцано. – Ты был у врача?
– И ты туда же! – воскликнул я. – Какой врач, Джеронимо? Коррекция эмоций? Памяти? Желаний? Однажды я проследил ее до… неважно… и застал их… Да, как в банальном анекдоте какого-нибудь из периодов моногамии. Он… посмеялся надо мной, а Лючия…
– Ты дал ему в морду? – деловито спросил Балцано.
– Нет. Зачем? Я не могу дать в морду каждому, кто…
– Ты ударил Лючию? – попробовал догадаться Балцано.
Глупости. Ударить Лючию? Он действительно смог это предположить?
– Нет, конечно, – сказал Балцано. – Ты не ударил ее. Глупо было даже подумать… Что ж, теперь я, пожалуй, понимаю… то есть почти понимаю, почему ты…
– Да. Я подумал, что единственный выход – уйти самому. Умереть, забыться.
– И ты решил создать каплю.
– У меня был другой выход?
– Тебе судить.
– Да. Я выбрал такой вариант… ну, чтобы прожить остаток жизни… подумать только, я повторял эти слова – «остаток жизни», будто у жизни может быть остаток… то есть для меня – да, и даже думать об этом мне было не то чтобы приятно, но это как-то… возбуждало… да, я знаю, это известный в психиатрии синдром, но меня это мало заботило, я думал только о том, чтобы прожить остаток жизни так, как жил всегда… я хотел и там, во временной вселенной, в капле, заниматься своим делом, а для этого нужно было выбрать для начального момента вполне определенные эволюционные условия…
– Это все понятно, – отмахнулся Балцано. – Но все же ты не очень хорошо продумал…
– Не очень, – с горькой усмешкой был вынужден согласиться я. – В результате получился Гатти. И Лугетти. А я сам… И если бы Лючия не пришла к тебе…
– Ты думаешь, она мне полностью доверяла? В общем – то, я ее понимаю. Мне редко приходится проводить расследования в каплях. Особенно когда клиентка сама уходит в каплю и даже не предупреждает об этом!
– Почему она это сделала? Она должна была думать, что я там…
– Умер? Так она бы и думала, если бы ты все рассчитал верно. Но твоя волновая функция не обратилась в нуль.
– Вот оно что, – пробормотал я. Этого я не знал. Об этом Лючия не сказала мне даже после возвращения. Это объясняло все. – Могу себе представить…
– Можешь, конечно. Если бы ты полностью ушел в свою каплю, то здесь…
– Я знаю, как это происходит.
– Конечно, знаешь. Экспоненциальный спад, ты рассчитал там свою жизнь на семьдесят местных лет, значит, экспонента должна была быть трехминутная, верно? Хочешь посмотреть, как это происходило?
– Нет! – воскликнул я, но любопытство взяло верх, и я сказал: – Хорошо. Покажи.
Балцано посмотрел мне в глаза, и я увидел – на этот раз глазами Лючии: мы сидим за столиком в кафе «Пингвин», едим мороженое и в который раз (семнадцатый, – подсказывает память) выясняем отношения. «Я больше не могу так», – говорю я. «А я не могу иначе, – отвечает Лючия и добавляет: – Я люблю тебя, Джу, я очень тебя люблю». – «Но ты…» – «Тыне понимаешь! – кричит она. – Это совсем другое! Это…» Она бросает на стол ложечку, и ложечка, энергия которой оказалась слишком большой, истончается, расплывается лужицей, тает, испаряется, через несколько секунд от нее не остается ничего – только воспоминание, от которого теперь уже не избавиться.
И я понимаю, что должен именно сейчас… чтобы так же, как эта ложечка… Это я помню, конечно, и моя собственная память мешает мне сейчас наблюдать глазами Лючии, как все происходило.
