Текст книги "Нея (СИ)"

Автор книги: Андрей Кокоулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Он замолчал. "Колбаска", сплюснутая, прищипленная, превратилась в звездочку.

– Почему… – изгибаясь на стуле, сквозь боль выдавил Виктор. – Почему т-тварь дает вам…

– Говорить? – закончил за следователя Пустынников. И усмехнулся. – Потому что я не боюсь говорить, что думаю.

– А я, получается, боюсь?

Молоточки слитно грянули, и Виктор зажмурился.

– Я потом вам… – торопливо произнес Пустынников. Он словно боялся не успеть поделиться соображениями. – Как версию, почему… Это не так важно, поверьте. Я другое… Колония. Первый поселок закономерно выстроился вокруг грузового терминала. Поселения-отростки, связанные магнитронной дорогой, как лучи, разбежались от центра. По полторы, по две тысячи человек в каждом. В центре – около пяти. Год напряженной работы, развернута инфраструктура, жилые модули, форматоры выведены на полную мощность, послан сигнал "Мы живы". Вы знаете про такой сигнал?

– Да.

Боль шипела в горле, ныла в затылке и пульсировала в глазницах. Виктор стискивал пальцы и бил пятками в ножки стула. Не будь привязан, он, наверное, давно уполз от Пустынникова с его жутким шепотом хотя бы в тот же Провал.

Может, там от шептуна-кондитера скрывался и Зубарев?

И радость (рад, я рад) не работала больше. Потому что он просто слушает. Всего лишь слушает. Господи-господи-господи-и-и…

Казалось, в животе с треском рвутся внутренности.

– Что же случилось? – проникал сквозь треск вопрошающий голос. – Почему через два года и семь месяцев… А если бы через пять, после отправки следующего планового пакета? Вот было бы… Ладно, это уже несостоятельные предположения. Понимаете, то ли проснулось что-то, то ли мы разбудили нечто. Это как версия. К сожалению, у меня нет необходимой информации, да и ни у кого, наверное, нет. Все уничтожено. Так можно было бы оперировать массивами событий того времени, чтобы вычленить, сопоставить, попытаться найти хоть какие-то предпосылки. Но увы, увы. Как версия – разбудили. Впрочем, давайте сразу определимся с гипотезами.

– Развяжите, – простонал Виктор.

– Не могу, – просто ответил Пустынников. – Простите.

– Кх… как в фильме.

– Что? – удивился Пустынников.

– Ничего, – Виктор закашлялся, поднял на кондитера мутные глаза. – Все эти гипотезы – дерьмо.

– Может быть.

Пустынников встал, сделал несколько кругов по комнатке, проходя у Виктора за спиной. Кажется, даже подергал веревки – не ослабли ли.

– Основной вопрос, – сказал он, вновь опустившись на стул, – это вопрос: что поселилось у нас в голове. Что?

– Тварь, – прохрипел Виктор. – Ы-с-су-ка…

Ему казалось, он горит изнутри. В каждой клетке – по протуберанцу. Фигура Пустынникова дрожала как в мареве.

Это от меня жарит, понял Виктор. От меня, скоро свитер займется.

– Возможно. Но сначала: две трети колонии погибает в течение дня и большая часть одномоментно, – произнес Пустынников. – Оставшаяся треть как один начинает слышать голоса. У вас нет версии, Рыцев?

– Я-я-ать, – провыл Виктор, трясясь. – Есть. Тварь отсюда. Все уничтожила, добралась до нас. Я рад, рад.

– Да, но нас она все же не уничтожила, – возразил Пустынников. – Проредила, конечно…

– Кха-ха-ха, – каркнул Виктор. – Проредила. Она нас обрекла!

– Но возникает вопрос цели. То есть, зачем?

– У Василя спросите.

Несколько секунд Пустынников хлопал короткими ресницами, затем мягко улыбнулся.

– А-а, этот мальчик! Он славный, но совершенно не контактный.

– Конечно, если каждого связывать…

Боль с ворчанием отпустила.

Виктор отцепил побелевшие пальцы от подлокотника и сколько мог повел плечами. Даже какое-никакое блаженство снизошло.

Теперь подышать, собираясь с силами.

– Что говорит голос или голоса? – наклонил голову Пустынников. – Ничего, что мы не сказали бы себе сами. Может, и нет никакого голоса. Ведь если рассуждать здраво, это утрированная, посаженная на болевые ощущения система наших внутренних запретов и поощрений. Может, это подсознательное взяло верх. А сексуальные контакты есть проявление инстинкта размножения, тем более, перед лицом вырождения колонии.

Виктор прищурился.

– Вы хотите сказать, я сам себя бью? И сам себя трахаю?

Пустынников сморщился.

– Нет, не хочу. Это лишь версия. Допустим, голос есть, но что он такое? Это аберрации, воздействующие на наше среднее ухо? Или действительно местное или инопланетное существо, живущее в высокоорганизованных носителях? Паразит? Симбионт? Вид энергии, разумной или неразумной? Знаете, это может быть и трава.

– Что?

– Да, трава, – Пустынников опять занялся шоколадом, удлиняя звездочке лучи. Получался человечек с остроконечной головой. – Электрическое существо. Днем, скажем, трава как трава, а ночью – те же электрохимические реакции, как у нас под черепом. Почему бы не допустить такое? Каждый стебель – нервная клетка. Поля, покрытые травой – один большой, ночной мозг.

Он поставил шоколадного человечка на узкий подоконник.

– А еще это может быть разовое воздействие. Что-то прошло сквозь нас, и мы, те, кто уцелел, уже тридцать лет фоним как радионуклидные метки, отвечаем на воздействие, посылаем сигналы. Кому только? Зачем?

– Бред, – сказал Виктор.

Боль вступила снова и стала грызть его под лопатками. В виски ударял стальной колокольный язык. Бам-м, бам-м!

– Может и бред, – согласился Пустынников. – Я хочу лишь объяснить, что, вполне возможно, ни одна версия не имеет ничего общего с реальностью. Потому что это человеческие версии. А мы столкнулись с проявлением неземной, нечеловеческой природы. Мы не имеем возможности это понять. Вернее, мы имеем возможность интерпретировать это по-своему, пропустив через призму человеческих понятий. Но что мы получим на выходе? Голоса, которые запрещают нам думать?

– Вам не запрещают, – процедил Виктор.

– Запрещали, – сказал Пустынников. – Или я сам себе запрещал, здесь не определить. Это вполне мог быть страх того же наказания.

– Или программа.

– Что? Да, или программа. Да, но я, понимаете… – Пустынников, замолчав, усмехнулся, затем помрачнел и продолжил: – Я боролся три недели. Три! Без еды, на грани. До воды бы доползти… Кто кого. Полумертвый человек и, как вы выражаетесь, тварь. И то, что было в моей голове, сдалось первым. Правда, взяло кое-что взамен.

– Что же? – спросил Виктор.

– Покладистость во всем остальном. Как видите, – Пустынников разгладил складки на фартуке, – я – кондитер.

– А я следователь.

Пустынников кивнул.

– А вы не замечаете, как нелепы в умирающей колонии следователь и кондитер? Какого вообще черта они нужны? Какого четра нужны кафе, гигантские вокзалы, водонапорные башни, магазины, кинотеатры, управление полиции? А? За двенадцать световых от Земли, в месте, где мертвых больше, чем живых?

– Не зна… – проскрипел Виктор и задышал с присвистом.

Боль гуляла по ребрам.

– Терпите, Рыцев. Я вам скажу. Было уже две рецессии или ремиссии, не определить что тут что. Первая – через три года после. То есть, двадцать четыре года назад. Вы наверное помните, участвовали – мы здесь отгрохали вокзал, кирпичный завод, понастроили дурацких жилых домиков, которые сейчас обживает трава. У вас, кажется, возвели Первые дома и площадь Колонистов.

– Скульптуры – по три метра.

– Вот, – сказал Пустынников. – Все, в едином порыве. Как заведенные. Исчерпывая ресурсы, сажая форматоры, разбирая почти вечные модули и убивая платформы. Вы же видели наш вокзал?

Виктор слабо кивнул.

– Я не был в столице, – сказал Пустынников. – Но, думаю, там это выглядит еще идиотичней. А второй раз – пятнадцать лет назад, когда мы все, повально опять же, стали кондитерами, полицейскими, поварами и посудомойками. Слава богу, не забыты ни биофермы, ни танк переработки, ни простые рабочие профессии. Вы понимаете, из нас пытаются построить общество. Жалкое и уродливое в своей бесполезности. Будто из чьей-то памяти.

– Я не… я не помню, – сказал Виктор. – Я всегда был… следователь. Вы мне лучше про… про Неграша.

Слова давались с трудом, грудь сдавило, что и не выдохнешь лишний раз.

– Я как раз подвожу, – Пустынников снова встал. – Пить хотите?

– Да.

Дверь открылась и закрылась.

С подоконника слепо смотрел безглазый человечек. Человечка было жалко. Один ведь совсем останешься, сказал ему Виктор. Даже если в твоей остроконечной голове будет звучать голос, ты все равно останешься один.

Это печально.

– Вот, пейте, – Пустынников, появившись, прижал к губам Виктора стакан.

Вода отдавала пумпыхом. Виктор сделал несколько глотков.

– Все.

– О Неграше. – Пустынников поставил стакан рядом с человечком и сел. – Я прикидывал так и эдак, не знаю, удовлетворит ли вас моя версия, но она, наверное, более-менее правдоподобна. Неграш – наш ключ. Он мог исчезнуть, как мне видится, только в одном случае. Вернее, в двух. Или на нем произошел сбой, или голос сам выключил его из своей "сети".

– Чтобы потом искать?

– Вы опять применяете человеческую логику. Да, чтобы потом искать. Я не могу ответить, почему. Если Неграш жив, мы не видим, не замечаем его, так как нами управляет голос. Грубо говоря, он отводит нам глаза от несуществующего для него объекта.

Виктор усмехнулся.

– И он может сидеть сейчас рядом со мной?

– Именно, – наклонившись, Пустынников посмотрел Виктору в глаза. – Только обрабатываете зрительную информацию не вы, а за вас.

– И как тогда?

– Не знаю. Вполне возможно, он мучается тем же вопросом. Ходит по улицам, пытается…

– Шляпа! – крикнул Виктор. – У меня пропала шляпа!

– Извините, – наморщил лоб Пустынников, – при чем здесь…

– Ну как же! Он может пытаться воздействовать на предметы, что-то пропадает из-под носа, что-то появляется. Он мог взять мою шляпу.

– Она точно пропала?

– Да, – Виктор закрыл глаза, пережидая резкий приступ боли. – Оставлял позавчера с одеждой в доме. Все… все есть, шляпы нет.

Пустынников качнулся на стуле.

– Знаете, это да, – прошептал он. – Я как-то совершенно… Он мог что-то писать мне… нам. Оставлять на стенах. А я, старый дурак… Я почему заговорил про рецессии-ремиссии? Я предполагаю, что это его заслуга. Пятнадцать лет, двадцать четыре года назад. У меня есть совершенно безумное предположение. Я уже говорил: там, в кратере, была засечена аномальная зона. И посажена станция. Может, там что-то нарушили? Не сразу, а как раз через два года семь месяцев. Сейчас нельзя сказать определенно, но вдруг? Вдруг он пытается починить нарушенное? Его успехи – это наши дурацкие коллективные порывы. Я думаю, сложный механизм…

Виктор открыл глаза.

– А что делать мне?

– Вам? – Пустынников, казалось, озадачился. – Не знаю. Мне важно было донести. Это моя миссия – донести. Так сложилось. Дальше уже вы. Не просто же так присылает… Вам, наверное, надо попытаться закончить свое. Попросить, добиться. Если смог Неграш, то вы тоже.

Он потер лицо ладонями.

– Хорошо, – сказал Виктор. – Теперь меня можно развязать?

– Да, наверное, – вяло отозвался Пустынников.

Он встал, из кармана на фартуке достал небольшой нож. Сначала, с кряхтением присев, разрезал веревки у Виктора на ногах, затем, замирая на секунду, на две, сбоку перепилил моток, стянувший следовательскую грудь. Запястья освободил последними.

– Все, – он отступил.

Выроненный нож острием воткнулся в пластик пола. Пустынников даже не подумал его поднять, стоял, смотрел рыбьим взглядом, как Виктор пинает стул, как стонет и разгибается, держась за спинку.

– Ну что, я пошел? – спросил Виктор.

Боль маячком пульсировала в солнечном сплетении. Старика хотелось ударить, но Рыцев сдержал себя. Не дождавшись ответа, прошел к двери. Затем вернулся.

– А мертвецы? – заглянул он Пустынникову в лицо. – Что с мертвецами?

– Что? – очнулся Пустынников. – Мертвецы? Нет, не знаю. Не важно это, я важное… Я сказал, я наконец все…

Он умолк, словно в нем, как в старинной заводной игрушке, раскрутилась пружина.

Виктор постоял с минуту, сплюнул под ноги и, уже не оборачиваясь больше, вышел сначала в зал с прилавком, а затем и вовсе вон, наружу.

Ощущение было будто после просмотра фильма на кристалле.

Выдохнув, вырвался из чужой жизни – в свою. Из версий, из прошлого, из ярких слов тихим голосом, из полутемной комнаты – в настоящее, в город.

Мысли путались, мешали друг другу.

Виктор остановился посреди улицы. Было тепло и тихо. Вечерело. Потихоньку потрескивала трава.

Странно, подумалось ему. Что я узнал? Ничего. Куда идти? Где искать Неграша? А если он действительно выпал из-под контроля?

Мне бы так.

Ходи куда хочешь, ешь с чужих тарелок…

Что-то, грохоча, выдвинулось от вокзала, наплыло угловатым силуэтом, зафыркало, взвыло, отпочковало свирепую голову с решительной рукой.

– Уйди, придурок!

– Что? – не понял Виктор.

– С дороги уйди!

Ему замахали, сгоняя на обочину.

В густом пымпышьем выхлопе, гремя пластиковыми бортами, автомобиль прокатил мимо. Подпрыгивали ящики с урожаем.

Вот и жизнь, вот и люди.

Он посмотрел вслед грузовику, даже, улыбнувшись, шагнул в ту сторону, но передумал. Решил, что, пожалуй, стоит сходить к кратеру. Вдруг Пустынников прав.

Двадцать семь лет, получается, он ждал именно меня. Лепил свои фигурки, старел, умножал про себя версии. Так можно и с ума сойти.

А может он уже и…

Пока Виктор в рассыпающихся электрических искрах шел через окраину Кратова, тварь вела себя тихо. То ли выдохлась на Пустынникове, то ли считала, что нынешние его мысли – неопасная, не стоящая болевого приложения ерунда.

Виктор вспомнил слова кондитера.

Нет, подумал, не могу я сам себя пугать и сам себя бояться. Ладно бы я один. Сам же Пустынников признает, что подчиняется. Что, тоже самому себе?

Это все-таки чужое, чужие запреты, чужие поощрения. Хотя, возможно, наш мозг просто интерпретирует воздействие таким образом. Невидимые электроды вживлены под черепа, и мы откликаемся на замыкание контактов.

И все же это не я, это не-я. Нея.

Не голос, не шептун, не оно. Нея. Вот имя твари. Чуждые мне поступки – ее. Искусственная колея заданных мыслей – ее. Извращенная система послушания – это тоже она, Нея. Пусть я, Виктор Рыцев, не сильный и не храбрый, не особенно хороший, не всегда правильно действующий, но я точно не то, что из меня пытаются сделать.

И никогда таким не буду.

В сумерках он добрался до камня, на котором нашли канистру. Огляделся. Бугристая тень осыпи. Щербатая кромка кратера. Тропка вверх.

Теперь просить? Или торговаться?

Как Пустынников? Как, возможно, Неграш? К правде – через боль? О, великая Нея, открой глаза своему непутевому слуге…

Но ведь, может быть, все это цирк, фиглярство, возглас в пустоту, без всякой надежды, что там не то чтобы ответят, а просто расслышат.

Эй! – крикнул он в себя. Ты слышишь?

Дай мне увидеть! Дай мне понять! Слышишь? Оставь меня на какое-то время!

В ответ мелкой дрожью, от плеча к пальцам, зашлась левая рука.

– Ну вот, пожа…

Договорить Виктор не успел – собственный кулак припечатал его в скулу, заставляя захлебнуться словами. Затем подключилась правая, но она работала больше по корпусу: грудь-живот, грудь-живот-ребра.

Нельзя!

Виктор упал, челюстью больно оскреб какой-то валун, поднялся и, шатаясь под ударами собственных рук, двинулся вверх, к биоферме, к кратеру.

– Да что ж ты за дура-то! – закричал он уже вслух.

Туман поплыл перед глазами.

Провал опасно заглянул в него, едва не проглотил, но опрокинулся назад, ушел в сторону резко изломанной темной границей. Виктора шарахнуло о валун, развернуло. Он секунд пять, не соображая, шел обратно к городу, пока не заметил краску на камне. Не туда, Рыцев, не туда.

Руки работали без устали. Грудь-живот, по губам, в подбородок. Было странно уворачиваться от собственных кулаков, но иногда удавалось.

У биофермы стало совсем худо.

Руки повисли, и в электрических сполохах травы у водовода Виктору казалось, что он распадается на те же разряды, пляшущие по стеблям, и с болью собирается вновь. Ф-фух! – рассыпались кричащие молекулы. Ш-ш-ах! – собирались вместе, свалившись в песок у тамбурной секции. Где я? Что я? Зачем я?

– Погоди, – успел прохрипеть он. – Я же не многого прошу. Я хочу добраться до правды. До истины, понимаешь, ты? Если Неграш выпал в "мертвую" зону, открой ее и для меня. Ведь это же, черт, длится уже двадцать семь лет! Тебе ведь самой нужно… Это же где-то здесь, это отсюда все началось, если такой срок из года в год кто-то садится на поезд… Я ведь правильно думаю?

Боль поволокла его по траве, заставляя царапать лицо и выгибаться всем телом.

– Почему? – орал Виктор. – Я же по-настоящему… А Пустынников? Он же не боится искать правду, какой бы жуткой она ни была. Ты ведь поэтому?… Он – функция, отвечающая за накопление информации, но тогда я, я могу быть тем, кто эту информацию использует. Только дай мне немного времени…

Боль, будто арматурина, зашла слева в низ подбородка и проколола череп насквозь.

Виктор зарычал. Затрясся. И, скрежеща зубами, принялся медленно подниматься на ноги. А затем застыл, так до конца и не распрямившись, и раскинул руки в стороны.

– Отпусти меня! Дай мне найти его!

Волна красноватых отблесков прокатилась мимо.

Электричество пощелкало, и стало тихо. Боль пропала. Виктор опустился на колени, цепляясь пальцами за рыжие травяные космы.

Может, подумал, я сейчас с ними и разговаривал.

– С-сука! Тварь! Зараза! А сразу бы так?

Не замечая, как слезы текут по щекам, он кое-как встал. Куда? Куда смотреть? Идти к кратеру?

– Хорошо, – прошептал он, – хорошо.

Пошатываясь и скалясь от внезапно вспыхивающей дрожи в ногах, он добрался до места, где любил сидеть Василь.

Чаша кратера распахнуласть высохшим темным озером, усеянным льдистыми шипами. Все также ходили странные блики между каменными острыми наростами, и было жутко заглядывать вниз, вглубь посверкивающей черноты, то вдруг озаряемой мертвенным светом, то вновь наполняющейся едва угадываемыми тенями и силуэтами.

Пики, наклоненные многогранные фигуры. Парк гротескных скульптур.

Модуль станции Виктор заметил, переведя взгляд левее и ближе к краю, и совершенно не удивился. Серо-стальной овал прятался за пересекающимися шипами. И к нему, оказывается, с площадки, открывшейся чуть ниже кромки, вели тонкие полоски рельсов. Белела кабинка. На ней можно было спуститься.

Виктор шагнул к ступенькам на площадку.

Что-то мягко остановило его, невидимое, теплое, как ветер из провала. Зазвенело, запело в ушах уже слышанное здесь, в Кратове.

О тиан-тиэттин. Таенни. Таенни кэох.

– Я вернусь, – сказал Виктор. – Я обещаю. Я найду Неграша и вернусь.

Он шагнул вниз. Больше его не задерживали.

Площадка была заметена песком. Виктор, раскидывая его носками туфель, выкопал сморщенный, высохший плод пумпыха. Не Неграша ли?

В кабинке не было двери – был овальный проем. Внутри по периметру шли сиденья с промежутком, оконтуренным сдвижной боковой створкой. Перед лобовым стеклом темнела панель с индикаторами питания и кнопками пуска и остановки. Виктор нажал и ту, и другую. Ничего не случилось. Двадцать семь лет, ребята, двадцать семь лет, глупо полагать, будто генератор еще жив…

Он облокотился о панель, глядя в не полную черноту кратера.

Если кабинка наверху, то Неграш, получается, не спускался? И люди со станции… Если это "мертвая" зона… Они тогда не поднимались?

Виктор все еще думал осторожно, каждую секунду ожидая наказания, хотя уже чувствовал непривычную пустоту в голове.

Свобода.

У слова был вязкий привкус. Не верилось. Кроме того, у него было дело, обещание. Увы, никаких сладости и упоения. Даже мутило слегка.

Виктор вышел из кабинки, раскопал в песке второй рельс и понял, что кабинок было две. То есть, вторая, судя по всему, находилась сейчас внизу.

Это уже лучше. Этакие монорельсовые вагончики. У такой техники наверняка есть система аварийного ручного управления. Должна быть.

Он вернулся в кабинку, и сбоку от панели тут же обнаружил маховик с ручкой. Маховик провернулся с усилием, что-то под полом звякнуло, стенки дрогнули. Виктор закрутил ручку не останавливаясь, и кабина со скрипом поплыла вниз по тонкой нитке рельса.

Стенки кратера пошли вверх. Волокнистое небо выгнулось, накрыло будто крышкой. Стало темнее. То ли дымка, то ли изморось повисла в воздухе. Медленно проявлялись и утягивались за спину каменные шипы. Какие-то были сколоты, какие-то заострены. Один раз навис монструозный экземпляр, выгнутый, как ребро древнего земного динозавра. Льдисто блеснули грани.

Рельс загибался к станции.

Кабинка чуть покачивалась. Виктор переменил руку. Механизм жужжал под полом, передавая вибрацию подошвам. Шуршал, посвистывал ветер.

Полоса света прошла рядом, дробясь на каменном частоколе. Ни источника, ни носителя этого света определить не получилось.

Снизу, из тьмы вдруг всплыл навстречу вагончику голубоватый овал.

Виктор выпустил ручку, выглянул, опасно перегнувшись через бортик. Овал застыл на месте метрах в тридцати ниже.

Дымка и сумрак мешали разглядеть, что это.

Виктор вернулся за маховик и медленно повел кабинку навстречу. Овал двинулся тоже, и скоро стало понятно, что это вторая кабинка, поскрипывая, поднимается вверх. Голубоватая, облупившаяся крыша, широкие панорамы окон.

Неграш?

У Виктора пересохло в горле.

Кабинки поравнялись. До борта с полустертой красной полосой посередине казалось, достаточно протянуть руку. Не более метра.

– Эй, – позвал Виктор.

Он прошел к боковому окну.

Хлопал отошедший пластиковый лист, протяжно скулили соединения. В самой кабинке было тихо. В полумраке проступали боковые сидения.

– Эй, Неграш, – снова позвал Виктор.

Неграш-ш-ш… Эхо подхватило фамилию, продернуло ее между каменными шипами и с шипением погасило в глубине.

– Я за тобой.

Виктор вглядывался в чужую кабинку, пока не понял, что в ней никого нет. Но как же тогда?…

Он отступил, холодея.

Что это? Вагончик-призрак? Почему он поднялся? По затылку, шее, между лопаток пробежали мурашки. Виктор судорожно вцепился в ручку маховика, кусая губы, закрутил, торопливо сдвинул кабинку. И вторая кабинка тут же, будто по сигналу, разрывая расстояние, тоже поплыла, но вверх. Тускло сверкнул тонкий, обхвативший рельс плавник.

Они разошлись метров на десять.

Виктор выпустил ручку, высунул в окно голову. Пустой вагончик не двигался. Виктор передернул плечами, хмыкнул. Вон оно что, с облегчением подумалось ему. Кабинки, видимо, механически связаны. Стоит одной пойти вниз, как другая начинает стремиться в верхнюю точку. Наверное, чтобы транспорт всегда был и на площадке, и на станции.

Шипы все теснее подступали к кабинке.

Чаша кратера в приближении распадалась на конгломераты шпилей и колонн, на темные холмы и равнины, колким ковром проступающие под случайными сполохами. От грозных каменных великолепия и хаоса Виктору стало не по себе.

На камнях появился иней.

Модуль станции возник на изгибе рельса – две секции, вынесенный купол генератора, навес, резервуар для воды. Маховик застопорился, кабинка сама мягко подкатилась к тормозной рампе.

Все.

Здесь было светлее, чем виделось с высоты, но глаза все равно приходилось щурить. Виктор шагнул из кабинки и по каменному крошеву добрался до дверей станции.

Внутри было пусто и стерильно-чисто. Полумрак. Оборудование, столы, панели вычислительного центра. Виктор обошел модуль, оглаживая поверхности ладонью, задевая круглые стулья на оси, щелкая тумблерами на аппаратуре.

Все было обесточено, не загорелся ни один индикатор. Не удивительно, впрочем, за столько лет. Ни трупов, ни следов, ни какого-нибудь журнала исследований.

Рад ли я? – спросил он себя.

Сначала испугался, а затем выдохнул и рассмеялся. Смех прозвучал жутко и фальшиво.

Виктор вышел наружу. За станцией обнаружилась пумпышья делянка, обнесенная низкой оградкой, сложенной из обломков. Спелые рыжие плоды висели не сорванные. Некоторые уже опали. Опавших и бурых от времени было что-то очень много.

Виктор нашел несколько лоскутов ткани, кювету то ли с клеем, то ли еще с какой-то вязкой жидкостью, аккуратно отрезанный рукав от защитного комбинезона. Спотыкаясь, он забрал к вроде бы нахоженной тропке, петляющей между шипов и шпилей.

Было тихо и мертво.

Свет вспыхивал и гас, блуждая где-то вдали. Шорох шагов отражался от граней. Не заблудиться бы, подумал Виктор минуту спустя. Обернулся, прошел назад, сориентировался на рельс, на стенки чаши.

Кабинка наверху виделась каплей.

Труп он обнаружил метров через триста. Бородатый человек лежал в каменной россыпи. Пумпых в руке, рот оскален, глаза удивленно смотрят на небесную лапшу.

Он весь промерз и окоченел. Мертв был давно, не месяцы, годы.

Виктор достал планшет, присел рядом с трупом, запустил днк-сканер, прижал к мертвецу усик детектора.

И выдохнул, просмотрев пискнувшую таблицу с результатом.

Неграш. Тимофей Неграш, тридцати двух лет. Исчезнувший и наконец найденный. Потерянный всеми, замерзший уникум.

Рад? Нет.

Виктор накрыл глаза трупу тряпочкой. То есть, это десять лет назад…

Персонал станции, наверное, после События весь поднялся наверх. Если зона "мертвая", то их не задело, но снабжение, связь – все прервалось. Неизвестность, страх, оторванность от колонии. Сколько их было всего – четверо, пятеро? Возможно, они отправлялись в Кратов по одному, а там…

Там их сразу перехватывала тварь. Нея.

Что же здесь делал Неграш? Неужели семнадцать лет сидел на станции? И как это связано с двумя рецессиями-ремиссиями по Пустынникову?

Странно.

Виктор поднялся. Подумал, что, наверное, за семнадцать лет накололся бы от тоски на какой-нибудь шип. Висел бы сейчас…

Бр-рр, воображение дурацкое. Это ж нельзя.

Ежась, он посмотрел на обновленные данные медикарты Неграша: эрозивный гастрит, дуоденит, парез желудка, скорее всего, вызванные поеданием сырого пумпыха. Заниженная масса тела. Сросшийся перелом пальца на ноге. Миопия. Пародонтоз. Причина смерти – субарахноидальное кровоизлияние в средний мозг.

Шел, почувствовал дурноту и умер.

А куда шел? Зачем? Впрочем, не стоит ему здесь лежать.

Виктор схватил труп за ворот рубашки и потащил за собой к станции. Дважды отдыхал, один раз свернул не туда. Вспотел. Тряпочка упала с глаз Неграша, и, казалось, он удивляется своему последнему путешествию: как так, давно мертв, а небо плывет, меняется, и шпили кланяются и отступают.

Подумав, Виктор сразу свернул к кабинке, приподнял, перевалил окаменевшее тело на ребристый пол – глухо стукнули затылок и пятки.

– Так, – сказал себе, – это сделал.

От усталости и голода его зашатало, и он сходил на делянку, выбрал пумпых поспелее. Холодный, сладковатый. От ледяной мякоти свело зубы.

Пумпых едва пах.

Конечно, подумалось ему, можно и так. Собственно, я могу сейчас подняться с Неграшом и предъявить. Закрыть дело. И на следующий год никто сюда не приедет.

Жалко, шляпы нет.

Может, приедут уже из-за шляпы? Вторая Кратовская загадка. Шляпа следователя Рыцева. Идиотизм.

Виктор запулил плод далеко в нагромождение каменных наростов.

А еще я могу остаться, подумал он. Отшельником. Загадкой номер три. Без цензора в голове. И я буду я, а не невидимка за плечом, в ухе, за глазами. Без ниточек. Без потери памяти. Без чужих желаний. Полное свободное одиночество.

Глупо упускать шанс.

Да, я обещал вернуться. Но вернуться можно и позже. С гастритом, парезом, чем-то там еще. Поняла ли тварь вообще, о чем он говорил там, наверху? Нет в ней человеческого ничего, нечего и вкладывать.

Виктор вздохнул, скривился от собственной, никем не перехваченной мысли. Мысль была: Бог с ней, с тварью. Обещание-то – человеческое.

В лоб себе. В лоб!

Подъем он все же отложил, решив прогуляться напоследок по маршруту Неграша. Функцию навигатора на планшете – "вкл", и вперед.

Обломки и камешки поскрипывали под ногами. Четырехгранные, трехгранные шипы будто в салюте кололи воздух над головой.

Браво, Рыцев!

Сполохи света, полумрак, длинные острые тени. Тишина. Отлетел камешек, стукнул о соседа. Щелчок, и снова тихо.

Виктор не сразу сообразил, что тропка кончилась. Прошел еще метра два и обнаружил, что стоит на ровной, расчищенной, слегка покатой площадке, окруженной каменным частоколом. Глыбились несколько валунов, будто нарочно сдвинутых вместе. Темнели баллоны и плоский хозяйственный ящик, видимо, притащенные со станции. Вырастала из поверхности (Виктору пришлось задрать голову) ажурная конструкция, округлая, метров трех в высоту полусфера, сплетенная из каменных веточек, будто из кораллов. Конструкция была дырчатая, ячеистая, с "юбкой" понизу, с утолщениями и узлами.

Сбоку к ней была приставлена самодельная стремянка.

Виктор обошел полусферу, подсвечивая планшетом и стараясь не зацепить торчащие тут и там веточки.

Вблизи плетение казалось корявым, почти случайным, веточки промахивались мимо друг друга, изгибались, уходили вглубь. Каменные нити внутри хаотично перекрещивались, рождая несколько "клубков" или ядер.

Виктор тронул одну из веточек и ощутил легкую вибрацию, словно она находилась под напряжением.

Если Неграш шел сюда, то что он делал здесь?

Рядом, из-за частокола, внезапно и беззвучно плеснул свет, отпечатав полусферу на сетчатке. Виктор зажмурился, отвернулся. Зараза какая. Будешь тут рад…

Что за свет? Фотоны в электромагнитной ловушке?

Полусфера медленно таяла под веками, белая, словно негативная, с двумя темными пятнышками у "юбки" и чуть выше.

Погодите…

Виктор поморгал, потом двинулся туда, где должны быть пятнышки. В полумраке нашел не сразу. Это были не просто пятнышки, это были заплаты, сантиметров тридцати и пятидесяти в диаметре. Достаточно старые. Но плетение веточек все равно выглядело чужеродным, искусственным, а сами веточки казались чуть посветлее остальных. Кое-где на стыках темнел слой скрепляющего вещества. Может того самого, из кюветы.

Двадцать четыре года. Пятнадцать лет.

Виктор помотал головой. Нет, это невозможно. Если предположить, если поверить, что Тимофей Неграш все время, пока был жив, заделывал две дыры, в дурацком каменном клубке…

В сущности, ведь логично. Все по Пустынникову. Первая заплатка – и мы строим дома, площадь Колонистов, Кратовский вокзал, в едином порыве превращаем поселения в подобия земных городков. Вторая – и мы становимся кондитерами и продавцами. Следователями…

Но почему такой перерыв?

Три года и почти девять лет. Что Неграш вообще испытывал здесь один? Глубокие помрачения сознания? Длительные приступы безумия?

Виктор передернул плечами. Ну, пусть, пусть.

Но как он узнал? Или Нея приоткрылась ему? Тиан-татуин… Тиэн-тиэттин… Может, он тоже слышал, понял…

Или услышал то, чего не услышал я.

Виктор подошел к стремянке, попробовал, устойчива ли, а затем забрался на самый ее верх. И не удивился, когда увидел там третью, так и не заделанную дыру. Аккуратное отверстие, прорубленное давным-давно плазменным резаком. Круглое, конусообразное, почти на полметра вглубь.