Текст книги "Нея (СИ)"

Автор книги: Андрей Кокоулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Конечно, они обманывают сами себя.

Вся эта возня – лишь видимость жизни. Потому что жизни без продолжения, без движения в завтра не бывает.

А у них?

Василь. Яцек. Сто тридцать шесть детей в столице. Дай бог, полсотни еще по всем остальным городкам.

Плавка, лавка, завалинка.

Виктор вышел к водонапорной башне. В будке рядом чуть слышно чухали насосы. Из крана колонки сочилась рыжеватая вода.

Никого. Я рад.

Надавив на рычаг, он дал напор, подержал под струей ладони, смочил лицо. Надеялся, что кто-то да услышит, поинтересуется шумом.

Никто не услышал.

Он миновал тесно слипшиеся домики, оставив за ними ведущую к вокзалу улицу – решил пройти через поля, через магнито-электрические рельсы, а там и через примыкающую к вокзалу ремзону.

Взяв левее, Виктор забрался в нагромождения кирпичных паллет и пластиковых секций. Здесь то ли собирались когда-то строить, то ли, наоборот, потихоньку разбирали давнюю стройку на составные части. Затем он заметил светло-зеленую, наполовину вкопанную в землю трубу полива и пошел рядом с ней.

Труба вывела его в поле.

На взгорке он долго всматривался в далекие оранжево-желтые полосы посевных площадей. Они были похожи на пластинки пластыря, стянувшие красно-бурую кожу. Там ползал механический мастодонт и темнели фигурки людей. Там были сизые выхлопы, штабеля ящиков, водяной фонтан.

А может, и правильно, подумалось ему.

Не важно, что ждет колонию. В конце концов, все равно. Выживание, смерть, забвение. Важно заниматься повседневными делами, выращивать синтетическое мясо, собирать поспевший пумпых. Оставаться людьми, а не горсткой отчаявшихся безумцев.

Не поддаваться. Нет, не поддаваться.

Он ведь, по сути, делает то же самое. Работает. Ведет расследование. А там – перед лицом катастрофы или перед еще чем…

Не важно.

Шагать в траве было странно – она не цеплялась, не сплеталась, но обволакивала ноги и тут же раздавалась в стороны. Вроде ждешь, что каждый шаг будет даваться с усилием, а на деле – обманка.

Виктор неожиданно обнаружил, что, держась трубы, идет к пумпышьим полям, к людям, и усилием воли свернул к вокзалу. Получилась приличная дуга.

Длинная открытая платформа тянулась от вокзала по направлению в скальному массиву, в последней трети бетон ощутимо, полукружьями, просел, растрескался. Даже не понятно было, с чего. Сел на него кто-то что ли каменной задницей? Справа, в отдалении, вырастал кирпичный забор, из-за которого сначала проглядывали вторые этажи зданий, фасадами выходящих на центральную улицу, а затем – продолговатым серым сводом – и сам вокзал.

Виктор усмехнулся его нелепой доминанте.

Гигант среди лилипутов. Все нынешнее население Кратова, пожалуй, без проблем разместится внутри.

Высотой платформа была по горло, но перелезать ее он не стал, отшагал метров семьдесят до торца, окрашенного в черно-белые полосы, и вышел к рельсу.

Двести тридцать километров до столицы. Два туннеля, один мост.

Можно пешком. Пять-шесть дней – и ты дома. Только как-то и не вспомнить случаев, чтобы кто-нибудь…

В сущности, ведь можно, не запрещено. Только, видимо, никому и никуда не нужно.

Траву по обе стороны рельса колыхал ветер. Правда, казалось, что трава справа от рельса перенимает движение с опозданием. С микроскопической паузой.

Будто раздумывая каждый раз.

Виктор усмехнулся, тоже на мгновение замер над рельсом, перешагнул. И что? И зачем? Я не трава все же.

Дальше пришлось забирать к городу, чтобы не выходить на скальные осыпи. Ремзона была отделена худой, во многих местах отошедшей сеткой. Виктор пролез в дыру, и очутился среди мертвого пластика и мертвого железа. Погрузчики, кары, их кожухи и детали, останки катера, колесные оси, горелый локомотивный остов, длинные, изъязвленные цилиндры турбин. Черные лопатки, как семечки на поддонах. Полусферы накопителей. Бухты проводов. Вскрытые контейнеры, заполненные пенной крошкой. Участки магнитного рельса.

Где-то поблизости, судя по характерном звуку, коротко взвизгивало сверло.

Виктор прошел сквозь гофрированную секцию, обогнул поросший травой бугор и оказался перед широким бараком без одной стены.

Взвизгивало здесь.

В углу пыхтел и горько дышал пумпыхом генератор, кабели отходили от него к выстроившимся в два ряда станкам, из которых к стыду своему Виктор опознал лишь два токарных и один сверлильный.

У сверлильного спиной к нему стоял человек.

По левую сторону от него находились короба с заготовками, по другую – короба с уже просверленными деталями.

Человек наклонялся, выцеплял то пластиковый крючок, то пластиковый уголок, приспосабливал их на станине, опускал сверло, раздавалось "выз-з-з", пластик пыхал дымком, закручивалась спиралью стружка, затем шпиндель уходил вверх, и число продырявленных собратьев увеличивалось на одного.

Собратья шлепались друг на друга.

– Здравствуйте, – сказал Виктор.

Человек повернулся.

На худом угрюмом лице отразилось сомнение.

– Вы это… Нет, здравствуйте, конечно…

Человек вытер ладонь о широкие серые брюки, осмотрел ее, тоже с сомнением, потом все-таки подал.

– Шохонуров.

– Рыцев. Виктор.

– А-а, вы этот… Сыщик?

– Следователь, – поправил Виктор.

– И как?

Шохонуров сел на край короба, спрятал небритый подбородок в вороте свитера и приготовился слушать. Ему не повезло – Виктор ответил коротко:

– Пока вникаю.

– Угу, – кивнул Шохонуров, – дело хорошее. – Нагнувшись, он достал крючок и завертел его в руках. – А я сверлю.

– Зачем?

Собеседник с удивлением посмотрел в короб с уже готовыми деталями.

– Не знаю. Привычка. Вдруг пригодятся.

Вдруг.

Неожиданно, внезапно, вдруг наступит будущее, и Кратову понадобятся крючки, а пуще того – с уголками вместе.

В каждый дом.

– Я сейчас иду к Провалу, – сказал Виктор, – завтра мне, вполне возможно, понадобится лебедка и какая-то помощь. Вы согласитесь поучаствовать?

Шохонуров пожал плечами.

Лоб его исказила косая складка. Пальцы сомкнулись на крючке и побелели. Он будто через силу кивнул.

– Да. Вы завтра… Вы здесь меня найдете. Я… я буду сверлить… здесь.

– Извините, – сказал Виктор.

– Ничего.

Шохонуров согнулся, крючок брякнул о бетонный пол. Уходя, Виктор расслышал сдавленный стон, но не повернулся, чтобы помочь.

Чему тут помогать?

Голос у каждого свой, он награждает, он наказывает. Человек может быть только рад, только рад. Еще можно сжать пальцы в кулаки.

Осторожно. Радостно.

Из ремзоны Виктор попал на улицу Светлую, с которой двадцать семь лет назад можно было заметить пропажу Неграша.

Жалко, некому оказалось.

Светлая была светла и тиха. Несколько домиков с краю, хозяйственные сарайчики по одну сторону, рядок унылых двухэтажек, густые заросли травы. Кирпичи. Обломки. И серый с черным гребень осыпи, подходящий чуть ли не вплотную к дальним строениям, делящий улицу на две неравные части – с которой видно и с которой не видно биоферму.

Виктор забрался в один из домов, поднялся по пыльной лестнице, прислонился к треснувшему оконному стеклу – каменистый склон, нахоженную тропу среди камней над гребнем кое-как разглядеть было можно. Но в деталях… Нет, в деталях нет, только с оптикой.

На пластиковом подоконнике он обнаружил то ли гвоздиком, то ли еще каким-то твердым предметом нацарапанного человечка. Человечек сидел на горизонтальной линии и держался за непропорционально большую голову. Видимо, какой-то следователь, также, как он, проверяя Шумновский рапорт, начертил его от нечего делать.

Виктор подумал, что человечек похож на него.

Спустившись, он побродил по первому этажу, нашел несколько тряпочек и ложку. Когда-то здесь все-таки жили.

До События.

Дорога, выходящая из Кратова со Светлой, одним гигантским усом загибалась в сторону пумпышьих полей, а вторым, охватывая город петлей, через осыпь тянулась к биофермам на востоке. Подросшая, с многочисленными щербинами кромка кратера делила мир надвое, на верх и низ, словно на свое и чужое.

Две тысячи семьсот метров.

Под белыми нитями облаков. К самим облакам. Не взлететь уже, не взлететь…

Виктор пошел по отвернувшей от дороги тропке, сначала утопающей в траве, но где-то через сто метров натоптанной змеей заскользившей по склону между валунами.

Допустим, я Неграш. Я иду. Мне пятнадцать. В руке у меня канистра с закваской. Не такая уж и легкая, литров на восемь, девять. Мне приходится часто менять руки, может быть даже останавливаться.

Для правдоподобия Виктор достал планшет, сделал двадцать шагов, остановился. Вот, я отдыхаю. О чем думаю? О чем может думать мальчишка, переживший Событие? О чем думал я сам?

Ни о чем. Боялся боли. Боялся плакать по матери. Пытался договориться. Работал на кирпичном заводике на окраине. А больше всего мне хотелось найти и убить. Найти материальное воплощение…

Я рад, рад. Но, может быть, Неграш тоже стремился?

Виктор двинулся дальше. Подъем почти не чувствовался, пока слишком полого, осыпь росла и бугрилась справа, слева незаметно подбирался Провал. Ограниченный с двух сторон участок получался метров двести-двести пятьдесят в ширину. Куда с него можно деться? Если подумать, типичная загадка "закрытой комнаты".

Виктор поднял руку поправить шляпу, чиркнул ногтем по открытому лбу.

Черт! Плохо без шляпы. Не хватает для образа. Зайти к Насте этой придурочной и изъять. И еще кулаком по столу, мол, ай-яй-яй…

А если меня опять кинет к ней в постель?

Обихаживанием предыдущих следователей она наверняка на хорошем счету, у ее желаний приоритет.

Но странно.

Конечно, все уже передумано тысячу, две тысячи раз, но все равно странно. Желания касаются только взаимодействий людей между собой. Нельзя получить пумпых с ветки, найти воду, прекратить ветер. Можно – чтобы пумпых и воду дали тебе соседи, а от ветра – пустили в дом. Лом, бром.

Виктор присел на валун.

Отмеченный красной краской камень, на котором нашли канистру, был уже виден. Еще выше, ближе к осыпи, чернели секции водовода. Водовод, видимо, когда-то вел на ферму, его разбирали, но в те же незапамятные времена и бросили.

Горб вокзала отсюда, из-за провалившихся внутрь пластин, казался побитым оспинами.

Вообще, логично предположить: в желаниях тоже есть какая-то взаимосвязь с тем, что поселилось в людях.

Сигнальная, как и с наказаниями, программа.

Но не простая, заковыристая. Виктор не раз убеждался, что желания могут не стоить ничего, а могут исполняться тут же, первым встретившимся человеком.

Почему?

Иногда он думал, что это какая-то механическая, автоматическая система, ранжирующая желания на свой лад. Иногда – что это связано с репродуктивными способностями. А одно время ему казалось, что это и вовсе побочный эффект События, и какого-либо разумного проявления в нем нет изначально.

Как в аллергии на пумпых.

И все же мозг искал, не мог не искать границы, пересечения, сравнивал временные промежутки, квалифицировал желания. Мозг искал осмысленность. Почему здесь исполнилось, а здесь нет? Почему здесь наказали, а здесь поощрили?

Все чаще Виктору казалось, что даже работающие вещи, вроде "рад, рад, я рад", такими только представляются. Ведь ни на шаг к пониманию…

Он, вздохнув, оборвал мысль.

Ладно, пусть хоть на шаг к валуну. Работаем.

Видеозаписей осмотра места пропажи на плашете было девятнадцать, девятнадцать одинаковых, как из форматора, сюжетов, с наплывающим издалека валуном, с плясками изображения вокруг камня, с кромкой кратера, заглядывающей в объектив. Край плотно перевязанного облачной вермишелью неба – опционально.

Виктор решил, что юбилейная запись не помешает.

Почему нет? Он не будет оригинальным. Сложно быть оригинальным в заданных параметрах. Разве что закрыть камеру пальцем.

Хотя я же как бы Неграш.

Я иду. Куда я могу смотреть? На ферму, конечно же. На конечную цель. Хотя маршрут привычный и можно смотреть под ноги.

Виктор повел планшетом по сторонам, потом зафиксировал картинку на ребристой крыше фермы. Так. Он подкрутил сенсор зума, и ребра прыгнули к глазам, вырастая из камней и колышущейся травы. Посекционно – тамбур, бассейн, рабочая зона.

Ничего интересного.

Хорошо, я иду, опускаю канистру. Вот сюда. Виктор убрал зум, и помеченный краской камень обрел края.

Плоская, с седловинкой вершина. Основание утоплено.

Что меня здесь могло привлечь? Виктор встал на камень и несколько раз переступил ногами, поворачиваясь каждый раз на девяносто градусов.

Ферма, осыпь, Кратов, Провал Зубарева.

Осыпь вряд ли. Нагромождение валунов, бугристая серая стена с вкраплениями матовой зелени остывшей магматической породы.

Я мог подойти отлить, ай-ой, какая-нибудь разверзшаяся щель, падение. Но это никак не объясняет, что меня напрочь теряет мой родной палач в голове.

Хорошо, Кратов.

Вокзал-великан, пластиковые скаты крыш. Великая пустота. Чаша неба. И мало что видно. Отсюда надо забраться выше, чтобы город расправил хотя бы правое крыло кварталов. Опять же объяснить пропажу в этом случае тоже никак нельзя. "Пошел я обратно в Кратов и никого не встретил".

Ох-хо-хо. И вообще рад.

Что ж, самое вероятное – Провал.

Считая шаги, Виктор подступил к краю, обрывающемуся в пропасть.

Высоко. Даже сосет под ложечкой. И чуть веет теплом. Не то, чтобы темно, но видно смутно. То ли испарения, то ли взвесь, то ли какой-то оптический эффект. Но ниже, судя по отчету Шумнова, что-то разглядеть все же можно.

Виктор прошелся вверх и вниз по склону, намечая возможный маршрут спуска по уступам. Стенки, конечно, не фонтан, изломаны хорошо, кое-где даже углы отрицательные, но в принципе…

Он представил, как предыдущие следователи также наклонялись, высматривали, также боязливо ставили носок обуви на самый край, прыскали камешки, внизу желтела полоса песка, следователей охватывала одинаковая опаска свалиться.

Он подумал, что в таком случае, его ждет закономерная неудача. Двадцать семь лет повторений не могут закончится ничем иным.

Может я и с Настей обошелся как все они.

Я, конечно, рад, рад, но гонять меня по кругу? Как Шеха… Шоху… как мужика, сверлящего пластиковые детальки.

Вряд ли он это сам.

Ну, хорошо. Виктор переждал болезненное колотье в боку и двинулся вверх. Если не Провал… Хорошо, пусть ферма. Проверим ферму.

Он вызвал один из видеоотчетов, и кто-то, также как он сейчас, семь или девять лет назад зашагал на подъем.

Двойником. Вторым голосом. Тщетой.

Коричневые толстоносые ботинки. Серые штанины. Равномерно отмахивающая рука.

В голос Виктор не вслушивался.

– Вот мы идем… – бормотал планшет. – Склон двадцать семь – тридцать градусов… Мы можем видеть… Если обернуться…

Туфли поскрипывали на камнях.

Шершавые спины валунов уплывали вниз, трава проклевывалась островками сначала у водовода, затем потянулась, окаймляя Провал, коричнево-рыжей гребенкой по самому краю.

Виктор нашел выбоину от штанги, несколько царапин от троса, и с планшета, в удивительный унисон его мыслям, тут же несколько одышливо произнесли:

– Здесь, похоже, крепили лебедку… Высота, да, приличная высота, пятьдесят восемь, но очень удачное место…

Ближе к ферме трава стала гуще, обтекая ее, обозначились песчаные наносы, осыпь справа вздулась красноватой волной. Кромка кратера прыгнула вверх и застыла – неровная, щербатая, хищная, с клочьями травы, как с добычей в каменных зубах.

Ферма оказалась заброшена.

Провалившуюся пластиковую крышу пятнал высохший о белизны грибок. Тамбур отдельной, сине-зеленой прямоугольной и сквозной секцией лежал метрах в пяти от.

Виктор выключил планшет и вошел внутрь.

На ферме царила разруха. То ли ее варварски, спешно сворачивали, то ли, позже, из нее по необходимости выдирали то одно, то другое.

В рабочей зоне, в сером помещении в два с половиной на пять, из стены был вырезан здоровый кусок в человеческий рост. Виктор даже потерялся, соображая, куда и кому он был нужен. Разве что заплаткой куда-нибудь. Генераторный щит, сорваный с петель, косо привалился к переборке. Генератора в нише ожидаемо не оказалось. Виктор и сам вывез бы его в первую очередь – вещь необходимая. Но зачем же так неаккуратно?

Он прошел между перевернутыми столами, окунаясь в свет, сочащийся из узких окошек под потолком. Пробники, анализаторы, битый пластик. Длинный, узкий обесточенный гроб рекомбинатора. Трассы проводов. Полоса света от крыши и горки наметенного песка.

Дверь в бассейн заклинило в одной трети.

Виктор протиснулся в полумрак, безуспешно попытавшись сдвинуть створку. Намертво. Похоже, вручную постарались.

Бассейн был пуст, только на голубых стенках чернели остатки активного раствора. Резервуар для закваски распахивал сухое горло воронки. Неуловимо пахло пумпыхом. Пластина программатора, ограничители, кожух, контейнеры и прозрачные ростовые трубки – все было поднято к потолку и тускло поблескивало оттуда.

Виктор пробрался к дальней стенке, к штабелю пустых контейнеров. Шторка грузовых ворот оказалась намертво приваренной к основанию. Странно. Зачем, кому понадобилось? Людям ли? Живая ферма, и вдруг – выломанный генератор, разобранный водовод, высохший бассейн. Шторка.

И все – после пропажи Неграша.

Что это? Паника? Злость? Растерянность? Или, наоборот, подстраховка? Чтобы больше никто сюда…

А я? – подумал Виктор. А другие? Каждый год двадцать семь лет… Нет-нет, я мыслю слишком по-человечески…

Боль взорвалась в голове, швырнула на пластик. Кровь из носа брызнула веселым фонтанчиком.

Виктор вскрикнул.

Сука, я рад, рад! Он прижал ладонь к лицу. Даже если что-то… о чем-то не так… Я не знаю, о чем я подумал не так! Все. Все!

Всплески боли под черепом рассыпались от лобных долей к затылочным.

Какое-то время он лежал, вздрагивая и бездумно пялясь на желоб водовода, отвернутый от бассейна – рот приоткрыт, дыхание свистит сквозь пальцы, лицо смерзлось в гримасу.

Песчинки кололи щеку.

Лежать хорошо. Не думать хорошо. Как это славно – не думать и не получать. Я превращаюсь в затюканного человечка. Превратился.

Стыдно? Нет. Я рад.

Мы все получаем свое. Прилетели и получаем. К нам приглядывались три года. А потом – отмерили полной мерой.

Только не понятно, что делать со всем этим.

Виктор сел, потом встал. В голове было пусто, она слегка плыла. Слабость разливалась по плечам, вспухала в животе, покалывала икры. Зачем, мол, куда идешь?

А отсюда.

Он толкнул дверь, пролез, но направился не к выходу, к дыре в стене. Чуть пригнулся перед неровно выстриженной аркой трехслойного пластикового "сэндвича".

Тридцать шагов до кромки.

Он никак не ожидал увидеть скрытого травой и свесившего ноги в самый кратер мальчишку и потому замер. Странно вывернув голову мальчишка смотрел вниз. Знакомая загорелая спина. Хотя нет, какой тут загар? Спина цвета травы. Местной флоры.

– Василь?

Мальчишка обернулся.

– Вы что, опять не слушались?

Виктор посмотрел на ладонь, всю в разводах крови, и, присев, вытер ее о стебли.

– Понимаешь… похоже, нет.

– Почему?

– Можно? – спросил Виктор и, дождавшись кивка, примял траву рядом с мальчишкой. – Как тебе объяснить? Я старой формации…

Каменный склон под носками туфель круто уходил далеко вниз, и сидеть было немного не по себе – ну как сверзишься. Даже понимая, что тварь в голове не даст.

Но вдруг? Километр свободного полета.

Слегка располневший полумесяц кратера Лабышевского растягивался перед Виктором глубоким жадным ртом, один, близкий, уголок которого треснул Провалом Зубарева, а другой изогнутым скорпионьим жалом нацелился на южные городские окраины. Внизу, в кривой чаше, топорщилась каменная чешуя и прорастали острые, многометровой длины зубья.

Через низкую северную кромку-губу перехлестывали пески. Их тонкие желтоватые языки, словно высыхающая слюна, тянулись наискосок.

– Возьмите, – мальчишка протянул Виктору чистую тряпочку.

– Спасибо.

Послюнявив ткань, Виктор вытер кровь под носом.

– Я же еще корабельный парень, – сказал он. – Той эпохи. Я привык думать, рассматривать варианты, все подвергать сомнению…

– Зачем? – спросил Василь.

– Что?

Мальчишка сердито фыркнул.

– Сомневаться зачем? Вы просто слушайтесь, и все.

– Я уже не могу. Мне нужно знать, для чего и почему что-то делается или не делается. Правильно ли это. Хорошо ли. Не принесет ли вреда. Еще мне хочется понять, почему так, а не иначе, научиться чему-то, пробовать сделать лучше, чем раньше. Мне вообще нравится думать.

Мальчишка поболтал ногами.

– Вы какой-то безнадежный, – глянув искоса, сказал он.

Виктор вздохнул.

– Я знаю.

Они помолчали.

Шелестела трава. В чаше кратера участками светлели зубья, словно солнечный свет на мгновения пробивался сквозь облака.

Виктор поднял голову и не увидел ни одного просвета.

– Я почему-то уверен, – сказал он, – что существовать в рамках плохо. Особенно в навязанных извне рамках. Это вызывает внутреннее несогласие. Можно принять какие-то ограничения ради цели. Ради человеческой экспансии – тесноту корабля, расстояние до Земли, неизвестность, смерть близких. Можно пожертвовать собой ради кого-то, ограничив свою жизнь. Можно даже не думать. И это можно. Но я не хочу, не умею ощущать себя болванчиком. Мне необходимо понимать, видеть в этом смысл.

Василь поерзал.

Пыль, травинки сыпнули вниз.

– Может, ваши мысли вам как раз и мешают.

– Может быть. А ты разве не думаешь?

– Думаю.

– И о чем?

– О многом. О траве, о ночном электричестве. О городе. О том, чтобы всем было хорошо. И папе, и… и вообще всем!

Василь посмотрел на Виктора.

В его серых глазах дрожали слезы.

– Вы понимаете?

Виктор легонько, кончиками пальцев, вспушил мальчишке светлый вихор.

– А разве всем хорошо? Далеко-далеко Земля, колония… то, что осталось от колонии, с каждым годом теряет людей. Как, например, вчера мы хоронили одного человека. Где уж тут хорошо?

– А вы слушайтесь! И Голос что-нибудь придумает!

Виктор поднялся.

– Василь, я бы рад поверить тебе. Честно. Только я не понимаю этих придумок. Мне кажется, они не совсем работают, потому что их не понимает никто.

– Ну и идите, – обиженно сказал мальчишка.

Спина, плечи, голова на тонкой шее застыли неподвижно. Виктор сделал несколько шагов к ферме и вернулся.

– Василь, можно тебя спросить?

Мальчишка бросил камешек в кратер.

– О чем?

– Что ты здесь делаешь?

– Смотрю.

– Зачем?

Василь промолчал.

– Ты сам так решил? – наклонился Виктор.

– Это секрет.

– Понятно.

Мальчишка раздраженно двинул плечом.

– Будто вы что-то понимаете!

На том и расстались.

Всю дорогу вниз, к городу, Виктор ждал, что вот-вот подломится нога, или пальцы, сжавшись в кулак, выстрелят в подбородок, или зубы прокусят язык.

Не случилось. Ничего не случилось.

Он спустился, пересек тихую Светлую, и двинулся по Центральной. Справа медленно, угрюмо наплывал вокзал.

И все же. Наговорил с мальчишкой на десять наказаний – и ничего. Может, это потому, что давно уже все передумано, за все получено и даже не один раз? Или слова в их комбинации не представляли опасности? Или потому, что Василь не воспринял?

А если и не должно быть за это наказания? Говорилось-то сухо, без эмоций, без переживания, соответственно, и реакции никакой. Маркеры не сработали, Рыцев вне подозрений.

Логично?

Виктор убрал свалившиеся на лоб волосы, в очередной раз пожалев об отсутствии шляпы.

Вокзал рос, забирался сводом к тугим облачным связкам, переплетения балок проглядывали сквозь прорехи. По другую сторону улицы за длинным складским зданием желтел свежим песком раскоп. В такт шагам он по-крабьи, боком, сдвигался за спину, уступая место бурой траве и мертвой погрузочной платформе. Платформа кренилась, выступая надгробной плитой самой себе.

Туфли шаркали по асфальту.

Виктор подумал, что пумпышники, сборщики урожая, наверное, и обедают там, в полях, не появляясь в городе. Пусто.

Будто он один в Кратове. Неприкаянный следователь с шумом в голове и стуком давнего дела в сердце.

Интересно, чем тут занимались его коллеги? Добросовестно изучали видеоотчеты? Дохли от скуки? Собирали пумпых вместе со всеми?

Кстати, подумалось ему вдруг, а сбор пумпыха, он случайно выпал на это самое время? Связано ли исчезновение Неграша со страдой? Скорее, конечно, это необязательный атрибут, но и людей, и, соответственно, глаз тогда было бы больше…

Пусто.

Виктор добрел до кафе, в котором завтракал, сойдя с поезда. Зайти? Он мазнул взглядом по витрине. Зал был пуст, стойка тоже. Нет, не удобно. Хотя Магда, да, Магда – интересная женщина. Сильная, это чувствуется. Но его кинуло не в ее постель. Впрочем, может еще закинет. За две-то недели.

А Вера…

У него редко при встречах с женщинами возникало чувство, что с этой женщиной он хотел бы жить вместе.

С Верой – хотел.

Но даст ли эта – рад, брат, град – тварь? И захочет ли Вера уехать из Кратова? Позволят ли ей, вот в чем вопрос.

Кондитерский магазинзик в доме за вокзалом был открыт, и Виктор, подумав, вступил в его сухое, розовое нутро. На близком прилавке в два ряда лежали сладости. Зеленые, коричневые, красные. Справа – леденцы, слева – шоколадные фигурки. В центре – "медальки" печенья на россыпях белого драже.

Виктор принюхался.

Сладости почти не пахли.

– Запах – самое сложное в синтезировании пищи, – из глубины магазинчика выступил сутулый старик. – Даже мясо здесь по большему счету пахнет пумпыхом.

– Я знаю, – сказал Виктор.

– Пустынников, – подал руку старик.

– Рыцев.

Старик посмотрел на него, улыбаясь.

На нем была старая вязаная кофта, наверное, еще с Земли, рубашка и мятые брюки. Руки его, опущенные на пластик прилавка, слегка подрагивали.

– Мои конфеты тоже не пахнут, – сказал он. – Но над вкусом я поработал. От шести до девяти месяцев у меня уходит на новый вкус. Хотите попробовать?

– Не откажусь, – сказал Виктор.

– Это приятно.

Пустынников, наклонив голову, сместился к шоколаду, поднял прозрачную крышку. Сложенные щепотью коричневые его пальцы поплыли над елочками, ежиками и зайцами.

– Вот это.

Он выбрал шоколадную раковину, завернувшуюся плоской спиралью, и протянул ее Виктору. Рыцев взял, бравируя, положил в рот целиком.

– Тает плохо, – предупредил Пустынников.

– Угу.

Виктор принялся жевать.

Вкус был странный. Приторный, вязкий. Конфета прилипала к зубам и к небу. Но все же…

Виктор прикрыл глаза.

Нет, он не помнил такого вкуса. Честно говоря, он давно уже забыл, что ел не только на Земле, но и на корабле-ковчеге, запах, цвет, консистенцию.

Все забыл.

– Странно.

– Не совсем удачно, да? – Глаза у Пустынникова были тревожны. – Где-то я, наверное, не то добавил. Мне, правда, казалось, что это достаточно близко к настоящему шоколаду.

Виктор помотал головой.

– Да нет, вполне. Запить бы только.

– Это пожалуйста.

Старик ушел в боковую дверцу и вернулся со стаканом воды.

– Мне сказали, – Виктор отпил, – что о пропаже Неграша вы знаете больше, чем кто-либо здесь или в столице.

– Они правы, – просто ответил Пустынников.

Виктор отпил снова.

– Но вы не упомянуты в отчете Шумнова.

– И это так, – старик принял стакан обратно. – Я нигде не упомянут. Тем не менее, и Игорь Шумнов, и все остальные непременно приходили ко мне.

– Почему же тогда?…

Пустынников улыбнулся.

– Разве они здесь что-то решают?

– Изви… ните.

Воздуха внезапно стало не хватать.

Виктор, багровея, прислонился к стене. Затем сполз по ней ниже на ватных, подминающихся ногах. Как я рад, зараза, как рад!

Вдохнуть никак не получалось. Взгляд поплыл, расфокусировался, два растущих из одного Пустынниковых уставились на Виктора доброжелательно, но с легким сожалением.

На улицу, конечно, на улицу. Здесь – крамола. Кто же решает? Никто не решает. Наставляет, советует. Слушайся, слушайся.

А конфеты хорошие.

Виктор упал, прополз к выходу, безжалостно скребя локтями по полу. Скатился с низкой ступеньки.

Воздух со свистом хлынул в легкие.

Дышать, дышать. Виктор смотрел на облака, тяжелыми складками занавесившие небо. В проходе между стеной и прилавком, не покидая своей кондитерской, стоял Пустынников. Не подходил, и это было хорошо.

– Вы… там… – махнул рукой ему Виктор. – Стойте.

– Стою.

– И все… так?

Пустыников пожал плечами.

Значит, все. Вот же… Рад, я рад. Я молчу. Я даже внутри себя молчу. Просто рад. Чистая, незамутненная радость. Да. Позволили дышать.

Наказали, а потом позволили. Это ли не?…

Виктор кое-как сел. От накатившей слабости сами собой закрывались глаза. Мир гас и вспыхивал снова, каждый раз чуточку другой, чуть-чуть иначе окрашенный.

Проросшая на стыке тротуара и асфальта проезжей части трава завивалась вокруг пальцев.

– А вас… – Виктор с трудом повернулся к Пустынникову. – Вас почему не наказывают?

Старик ответил ему ясным, чистым взглядом.

– За что?

– Как же…

Виктор замолчал. Конечно, если нет логики, а есть желания… Все равно. Не справедливо.

– Знаете, что, – сказал Пустынников, отступив за прилавок, – приходите ко мне завтра. Завтра вечером.

– Я приду.

– Я бы так уверенно не говорил.

– Почему?

– Господин Рыцев, четверть века уже я слушаю эти обещания. Следователи до вас, уезжая, увозили их с собой.

Виктор поднялся.

– Вы меня не знаете.

Сейчас бы шляпу на глаза. Но нет шляпы.

– Я буду рад ошибиться, – сказал Пустынников, щурясь. – Я старше, но все равно… В любом случае, жду вас завтра.

– Я приду, – повторил Виктор.

Кивнув старику, он побрел от магазинчика прочь, совершенно без мысли, куда он идет. Ноги вели. Ноги хотели на центральную площадь. К пассажу. К Вере. Виктор дал ногам карт-бланш.

Дома покачивались, налево-направо, направо-налево, их даже приходилось поддерживать то одним, то другим плечом. Или это его мотало так, зигзагом по всей улице? Не важно. Он здесь один, ему некого пугать своими проходами.

Всем освободить дома! Все на пумпых!

Он расхохотался. Смех звоном, шумом, странными аберрациями отозвался в голове, и стало немного легче.

Надо жить. Надо как-то жить.

Он привык оправдываться перед собой. В том числе и этим. Да, надо жить. Каждому по-своему, каждому со своей тварью. Потому что смерть – она впереди. Она приближается. И горечь там же. Души наши, интересно, вернутся или нет? Хотелось бы. Этого бы, наверное, хотелось больше всего. Неуютно здесь, неуютно.

Не Земля.

Он, Виктор Рыцев, официально заявляет, что завтра, во второй половине дня обязательно явится к старику и сожрет все его кондитерское творчество. И узнает. Четверть века, видите ли… Никто из предыдущих…

Странная личность.

От мысли о Пустынникове сразу за глазами, казалось, кто-то надавил пальцем. Искры и боль. Потемнение. Виктор вскрикнул.

Касание было резким и коротким. Но тень боли застряла в мозгу испуганной дрожью нейронов. Рад, ужас, как рад. Наслаждаюсь.

Пассаж был закрыт.

Чья это была воля, он не знал. Вера могла и сама. Постояв у жалюзи, попробовав их кулаком – не погнулись, – Виктор закружил по площади, то ли ожидая шевеления в себе, то ли надеясь, что что-нибудь произойдет снаружи.

Почтамт, городская управа, пассаж. И в другую сторону – пассаж, городская управа, почтамт. Как бы весело. Как бы карусель.