Текст книги "Нея (СИ)"

Автор книги: Андрей Кокоулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Стена Провала скоро отдалилась, выгнулась, потемнела. Выступы истончились. Метре на двадцатом Виктору показалось, что вокруг, взвесью, висит белесая пыль, то ли намагниченная, то ли поддерживаемая тепловой воздушной "подушкой". Но спустившись ниже, никакого пылевого полога он над собой не увидел, и облака были четкие, нить к нити, макаронина к макаронине.

– Эгей! – крикнул Виктор, задрав голову.

– О-хо-хо! – донеслось сверху.

Слышат, и тоже ведь ладно.

Виктор оглянулся – до противоположной стенки было метров тридцать, если раскачаться, выбрав шнур, то можно, наверное, достать. Впрочем, глупость, глупость. У него другое, у него Неграш. Который…

Виктор цепко осмотрел стену.

Спуститься или подняться по ней на руках было едва ли возможно. Какие-то участки выше и ниже казались вполне преодолимыми, но дальше приходилось бы прыгать на несколько метров вправо или влево, на удобный уступ. А затем забираться на отвес.

Самоубийственно.

– Угу! – прилетело сверху.

Кричал, кажется, Яцек, уж больно задорный вышел крик.

– Эгегей! – ответил Виктор.

– …ы там?

Расстояние съело часть вопроса, но Виктор понял и так.

– Сносно!

Внизу уже проступали, укрупнялись валуны, желтел песок у самой стены, россыпи белых булыжников раскатились будто черепа с насыпного кургана.

Камень, принятый Шумновым за распростертого человека, обозначился чуть правее, и Виктор тоже сказал бы: Неграш. Лежит, голова повернута, одна рука прижата, другая вытянута, хорошо, крови нет. Впрочем, высота, высота…

Его даже обожгло внутри, когда он представил, как это – короткий полет вниз, с бешеной скоростью приближающаяся земля, удар, медленно накатывающее забытье.

Боль, вызванная мыслью о смерти, прокатилась под черепом – тварь то ли проснулась, то ли просто посчитала нужным напомнить о себе.

И ладно. Виктор скривился. Все лишнее – из головы.

Сейчас походим-побродим, покумекаем, где здесь мог бы быть Неграш, поищем следы, если не его самого, то предыдущих исследователей. Здесь же двадцать с лишним человек спускались, кто-нибудь что-нибудь…

И все же, подумалось нечаянно, почему каждый год? Не чаще, не реже. Программа? Часы какие-то? Бум-м – звенят раз в двести семнадцать дней. Может, вот где она, настоящая цикличность?

Подошвы ботинок коснулись дна.

Уже? – удивился Виктор, присел, выпрямился, щурясь, посмотрел вверх, откуда тянулся и тянулся шнур, свиваясь на земле в кольца.

Высоко. Итак. Обойдем сколько можно.

Придерживая шнур в руке, Виктор побрел в узкую часть Провала. Стены сходились, грозя совсем сомкнуться впереди, дышали теплом, черное перемежалось с серым, серое – с коричневым, вкрапления белого – с вкраплениями красноватого, глыбы росли в размерах и забирались все выше и выше друг по другу.

Так ведь можно и ногу сломать.

Виктор побалансировал на покатой каменной спине и отступил. Ну, еще метра на три-четыре он бы, конечно, поднялся, а дальше – край, часть стены рухнула гильотиной на угловатые каменные головы, не обойти, не перебраться.

Ну, не очень-то и надо.

Он пошел было по противоположной стороне, но скоро понял, что не сможет перекинуть шнур через некоторые валуны, и вернулся к месту спуска. Изучать Провал пришлось челночными рейдами. До камня "человечего" – и обратно. Затем к только что выпнутому кому травы, плоской, как стол, глыбе – и снова назад. Наконец, к лавовому языку, гладкому, черному, матовому. Плеснувшему, видимо, давным-давно в новообразованную трещину.

Никакого Тимофея Неграша. Даже намеком.

И что теперь делать дальше? Ткнулся мордой – и свободен? Ну, допустим, спустился Неграш, как-то спустился. Может, планер смастерил втайне. Хм… Но куда пошел? Каменный же мешок с нападавшими со стен обломками, шестьдесят метров с трех сторон и лава двадцатиметровым барьером – с четвертой. Глупая версия, ох, глупая.

Виктор размотал шнур.

К чертям, наружу, к кондитеру! Всю душу вытрясти. Что он знает? Знает ли вообще хоть что-то? Канистра, пумпых, вознесение, да, про вознесение еще никто…

– Поднимайте! – крикнул Виктор и дважды дернул.

Никакого ответа.

Он подождал несколько секунд и дернул еще раз. Сколько там надо на колебания шнура? Три секунды? Пять? Или они, черт, эти колебания, гаснут?

Ну, хорошо, он убил минут десять, пока скакал по камням, и еще десять, пока изучал Провал, лавируя между глыбами. Значит, через десять минут, самое большее – через пятнадцать, его поднимут сами.

Это не страшно. С этим можно и посидеть.

Виктор умостился на сером обломке и достал планшет. Было темновато, и он выкрутил подсветку на полную.

Тварь, спросил, ты здесь?

Прислушался, хмыкнул. Ему подумалось: странная картина – сидит на дне трещины человек и читает.

Апокалиптично. И одиноко.

А шнур, уходящий в высоту, можно было бы трактовать и как нить судьбы, и как веревку кукловода, и как леску, привязанную к невидимому удилищу.

Молчим? Я рад.

Виктор вызвал на экран рапорт Шумнова и перелистал вкладки. Описание места, стереографии, показания, версии.

Версии? Любопытно, к чему пришел Шумнов.

Виктор нажал на ярлычок. Планшет мигнул, и экран стал белым.

– Не понял, – сам себе сказал Виктор, выключил-включил прибор и вновь уставился на слепяще-белое.

Это кирдык или…

Он расхохотался. Это подсветка, пустой лист, абсолютно пустой, у Шумнова попросту не было версий. Ни одной. Точнее, ни одной разумной.

О-хо-хо.

Виктор качнулся, задрал голову.

– Я уже все-е-о! Меня можно поднимать!

Одинокий червячок зовет рыбака.

Он выпрямился, намотал на плечо лишние сорок метров шнура, дернул снова. Давайте, просыпайтесь уже.

Где-то через пять минут у него нехорошо засосало под ложечкой.

Суки, подумалось ему. Заманили, опустили. Сдохну здесь от голода. И, конечно же, никто не найдет. Ха, понятно! Кто неудобно думает, их сюда, и тварь делает вид, что человек просто пропал, все делают вид, старательно обходят…

Затем раз в год констатировать: удивительное дело!

И все заодно, потому что по-другому тварь поступить не даст, исчез, пропал, растворился Рыцев. Каждый расскажет, честно глядя в глаза. И рапорты потом.

Интересно, чем Неграш-то так тварь достал? То…

Тварь врезала. Нельзя! Виктор задохнулся, сполз с камня, щекой – в острое, пальцами – в твердое, разумом – в пустоту.

Кто-то завыл в нем, так было больно.

Планшет отлетел, шнур распустился. Ползком, броском Виктора втиснуло между двух глыб и там скрючило, рассыпая огонь по клеткам, пощелкивая позвонками, напрягая жилы и скребя изнутри: нельзя! помни, что нельзя!

Помнишь?

О-о-о, я ра-ад! Я растворяюсь и радуюсь. Чистый незамутненный я-боль. То ли боль, то ли я, уже и не дознаться. Да и нужно ли оно, это дознание?

Хы… хы… хы…

Он долго дышал, приходил в себя, зажатый, будто волоконце в каменных зубах. Утопающий в темной воде. Шевелился, кряхтел. Что-то скрипело в нем, что-то булькало, что-то солоно запекалось на губах. Локтем, торсом, коленями – назад. Стоп, вперед. И снова назад. И еще чуть-чуть. И пяточкой, потихонечку, поплевывая красным…

С возвращением. Зачем же так?

Виктор сел, оперся на что было спиной. Ноги дергались. Верх был спокойный, даже расслабленный, а низ трясся и куда-то бежал на месте. Вот же дожил.

Он нашел, нащупал шнур и подергал.

– Э-эй!

Меня тут… в общем, можно уже поднимать.

С усмешкой он обнаружил, что порвал свитер. Длинная, щетинящаяся нитками прореха ползла по боку к подмышке. Это хорошо, что одна.

В беспокойстве, что ущерб свитеру может быть непоправимым, он извертелся на месте, но крепко сидящий жилет мешал и повернуть, и рассмотреть нужное под ремнями да лямками. Потом стало не важно.

– Твари-и-и!

Эхо прозвенело в концах Провала.

Ни ответа, ни привета. Даже пылью не сыпнуло сверху.

Виктор снова смотал шнур, по удобной горке поднялся на выступ, зависший где-то в метре над поверхностью, отдышался. Суки, подумалось, поднимусь, всех в провал скину. Или нет, по одному спущу. Чтобы тоже…

Спина под свитером противно намокла. Лоб показался холодным, чуть ли не ледяным. Ссышь, Рыцев? – спросил Виктор себя. Не стоит. Ты уже выше на метр, осталось всего пятьдесят девять. Если подумать, твердо подумать – ерунда.

Он поискал взглядом следующий выступ – и тот нашелся, выше и правее, узкий, закругленный, сантиметров пятидесяти длиной. А вот за ним косо шла вверх приятная терраска, метр на три, хоть сиди на ней, хоть лежи.

Дальше, конечно, если задирать голову, полный швах, отрицательные углы, какие-то совсем ненадежные изломы, площадочки для одной ступни, как раз для проверки, можно или нельзя. Про нельзя-то ему в самой голове уже двадцать семь лет…

А он что? Он рад.

Виктор переплел свернутый шнур, чтобы не распустился, полученную бухту через ноги натянул до пояса. Попробовал повисеть – кренит, но вполне терпимо. Он перехватился за шнур над головой, обвил предплечье, повис всем телом уже на руке и, морщась, освободился – режет, но секунд пять или десять выдержать можно. Ну-ка!

Виктор взял короткий разбег и на шнуре перелетел к правому выступу. Ноги высоко задрать не успел, ахнул косточкой о край площадки. Вот где боль! Настоящая, не шурум-бурум за глазами. У-у-у!

Хорошо, отнесло обратно.

Несколько секунд он приседал и заговаривал больное место, разбавляя заговор матюгами в адрес троицы наверху.

Нельзя? Можно!

Второй прыжок вышел гораздо удачнее – Виктор вовремя подтянулся и заполз на пятачок коленом. Несколько вихляний, и он встал, прижимаясь к стене. Фу-фу-фу. Терраска оказалась совсем рядом. Подъем на руках, упор носка в камень, и можно прилечь на твердое, посипеть всласть, прогоняя слабость и напряжение в мышцах.

Это уже метра четыре, наверное. Если он одолеет остальные метры, то получится, что и Неграш мог. Неграш все-таки и легче, и моложе был его сегодняшнего.

Страховки у него, правда…

– Эй! – Виктор потряс шнур. – Что у вас там, обед?

Уроды.

От упоминания обеда липкая слюна заполнила рот. И чего он, принципиальный идиот, яичницы не пожрал? Верно, верно дом назвали.

Он, во всяком случае, согласен с названием.

С терраски провал, казалось, раздавался в середине и сужался к обоим концам. Слева серо-коричневых глыб было навалено побольше, погуще, справа проглядывали пустые площадки. Лавовый язык был, наверное, не больше пятидесяти метров в длину, вытянутая черная клякса.

Интересно, подумалось Виктору, почему у такой, в сущности, ничем не примечательной ямы появилось имя собственное? Кто был Зубарев? Чем знаменит? Или просто увидел да назвал? Или упал, зазевавшись?

Это, конечно, не в качестве расследования, просто любопытно.

Виктор встал. Стена перед ним метров на семь-восемь поднималась отвесно и была гладкой, разве что повыше пересекали ее несколько широких щербин, на которых и каблук будет трудно зафиксировать.

И ничего больше – ни уступов, ни сколов, ни трещин. Камень, и все. Нет, не было здесь Неграша, не могло быть. Здесь и Рыцева как бы…

Виктор вынул нож и выскоблил на уровне плеча: "Рыцев Вик был здесь". Для памяти. Надпись получилась блеклая, едва заметная, линии терялись на светло-сером фоне, и он несколько минут исступленно утолщал буквы, все больше впадая в тревожно-сумрачное состояние, в глухую тоску.

Тварь молчала.

Что ты знаешь? – спросил он ее, увеличивая букву "В". Ты знаешь, каково это, ходить с тобой у виска? Каково это, жить с тобой? Пресмыкаться, выпрашивать, загадывать желания, безрассудно надеяться? Все время одергивать себя: не смей, не кричи, смирись, проглоти, не думай? Ты вообще хоть что-то знаешь про людей кроме того, что у них есть ниточки, за которые можно дергать? Эти ниточки могут расплестись. Скинь, скинь меня вниз, если слышишь! Я с радостью…

Тварь молчала.

Тогда Виктор выпустил рубашку из-под свитера, надрезал ножом и оторвал два длинных лоскута, намотал их на ладони. Попробовал, как захватывается шнур. А затем полез по шнуру наверх, оскребая камень носками ботинок. Полметра, еще полметра. Еще.

Где-то на середине подъема шнур начал выскальзывать из пальцев, и Виктор, намотав его на кисть, повис на руке. Предплечье сначало жгло, затем оно стало неметь. Черт, понял он, это неудачная идея. Перехватился, дал отдых левой, стиснув зубы, одолел еще метр и почувствовал, что, если через минуту не доберется до края, то шлепнется вниз. Без всяких чудес. Вот теперь бы, подумал, и объявиться твари, заглушить боль, подергать за ниточки. Или хотя бы вернуть Шохонурова за лебедку. Но нет, где уж ей.

Сука ж какая!

Виктор скуляще выдохнул, крича, плюясь, кусая шнур зубами, поднялся еще на метр и из последних сил выбросил ногу вверх. Пятка нашла опору. Он подвинул ее вглубь, не ощущая пальцев, приподнял себя, рывком заталкивая за пяткой колено, вторую ногу до бедра, на какое-то мгновение завис вниз головой, наблюдая провал с необычного, смазанного ракурса, как узкую чашу, будто капля, готовая скользнуть по стенке, и наконец, рыча, заполз на карниз животом, перевалился, почти умер.

Все дрожало внутри.

Это сколько метров? – постукивали мысли. Двенадцать, тринадцать. Я не смогу больше. Не смогу. Еще четыре раза по столько. Нет.

Поднесенные к глазам пальцы дрожали тоже. Расплывались. Казалось, что их не пять, а семь или восемь. Они почему-то никак не хотели сжиматься. Ободранная непонятно когда ладонь кровила.

– Эй! – лежа закричал Виктор. – Вы там есть?

Он закашлялся, все также, лежа, выбрал лишние метры шнура, продел, закрепил. На это неожиданно ушла чертова уйма времени. Светлое пятно увязшего в облаках здешнего солнца (спектрального класса G) сместилось в сторону.

Часть неба перегораживал каменный козырек, к которому уже точно было не подобраться. Козырек смотрел сверху на Виктора.

– А если я скажу, что сдаюсь, – прошептал Виктор, – у меня что, появится второе дыхание? Или отрастут крылья? Я же, в сущности, просто не могу по другому, я думаю, я мыслю, я не могу вечно одергивать в мысли сам себя, потому что мозг – это хаос, миллиарды клеток, миллиарды электрохимических реакций, запускаемых без сознательного моего участия. Я могу только умереть, а не прекратить это.

Шнур легко дернуло.

Виктор сел. Показалось? Или все же…

– Эй! – он с трудом встал. Провал качнулся и чуть не засосал его хищным, серо-коричневым теплым ртом на черный язык.

– …час! – донеслось в ответ.

Кажется, женский голос.

А если Вера? Если это Вера? Что я скажу ей? Я же видел ее всю, позирующую любвеобильному повару. Это уже не забыть, это легло на сердце.

Дурак, оборвал он себя. Сам-то с Настей вчера… Тоже, скажешь, по большой любви? А уж как ты, наверное, ей улыбался!

Шнур дернуло сильнее. Требовательно.

Виктор почувствовал, как отрываются от карниза подошвы. Стена поплыла вниз. Пока мог дотянуться, он старался помогать ногами, а затем просто слушал, как под его весом натужно скрипит полиамид.

Не перетерся бы, вот что, подумалось ему. Все-таки поскакал по уступам, сместил линию хода. А Вере скажу, что рад. Здравствуй, Вера, я чертовски рад тебя видеть.

И это будет правда.

Его чуть не воткнуло лбом в козырек, который оказался выдавшейся вперед глыбой, он оттолкнулся от нее, перебрал руками по камню влево и со звоном освободившегося, выпрямляющегося шнура ухнул в пустоту, плечом, бедром прямо в искрящуюся прожилками, прихотливо изогнувшуюся вертикаль.

Дух не выбило, но на какое-то время в глазах стало темно.

Плечо заныло. Подъем застопорился, и Виктору показалось, что есть даже некоторое нехорошее движение вниз.

– Эй! – крикнул он. – Вниз не надо!

– Подожди! – устало крикнули сверху. – Повиси пока.

– Хорошо.

Виктор потер плечо. Метров двадцать, наверное, осталось, прикинул он. Слышно хорошо. А рубашку жалко, можно было не резать. Ничего, с Шохонурова сниму. Шохонуров теперь должен.

По словно ярусами отслаивающейся и ниже, где вдавлина, все больше и больше стене бежал прихотливый рисунок. Линии и обрывы. И заглубленная темнота.

Здесь же где-то взвесь, вспомнил Виктор и завертелся, пытаясь уловить виденный на спуске эффект. Но не уловил. Высота была не подходящая. Пожалуй, еще бы чуть-чуть повыше…

Его снова поддернуло и медленно повлекло.

Тяжелое чужое дыхание словно включилось там, наверху. Дыханию вторило скрипучее пение шнура. Виктор вдруг совсем забыл о взвеси и жадно уставился на приближающийся неровный край, на линию, отделяющую серый подземный мир от наземного травяного, красного. Даже руки поднял.

– Только не надо, – зашептал он. – Только не делай ничего… Я буду, я постараюсь, я не обещаю, что смогу…

Пальцы уцепились за кромку.

Взвизгнуло, стукнуло железо. Подъем прекратился. Виктор услышал близкие шаги, потом к нему нагнулись, подавая ладонь.

– Держитесь.

– Сейчас.

Он с трудом отлепил судорожно скрючившуюся правую от кромки, выбросил вверх. Пальцы поймали пальцы.

– Ну же!

Виктора потянули вверх. Он зашипел – камень ободрал грудь, дрыгнул ногами, выбросил вторую руку и, вывернувшись на ней из провала до пояса, упал в траву кулем.

Помощник упал рядом. Короткое синее платье, голые колени.

– Здравствуйте, Магда, – сказал Виктор, когда обрел способность моргать, дышать, говорить.

– Вы много весите, – сказала Магда, убирая волосы с глаз.

– Почему вы здесь?

– Потому что запретили.

Она лежа смотрела на него. Ему, чтоб видеть ее лицо, пришлось повернуть голову.

– А этих не видели?

– Кого?

– Шохонурова, Тибунка… еще одного.

– Нет. Я… я долго шла.

– Это они меня должны были поднять. Мы договорились. Сначала опустить, потом поднять.

– Сочувствую.

Магда села, платье задралось к бедрам, но ее это, похоже, не смутило.

– Вы заметили, – сказала она, – что ЭТО (она выделила голосом) не любит причинять физический ущерб?

– Осторожнее, – предупредил Виктор.

– Я привыкшая, – Магда наклонилась, пробуя пальцем желто-коричневое пятно синяка на голени. – Да и вы, наверное. Вон вы весь в крови. Тем более, бьет оно не всякий раз…

– Мне ломало нос, – сказал Виктор.

Он тоже сел, расщелкивая те карабины, до которых мог дотянуться.

– Это все равно мелочи, – Магда послюнявила палец и обтерла им выявленную царапину. – Нос, ключица, фаланга. Оно, я думаю, боится нас убить. Оно испугалось тогда, в самый первый раз.

Виктор пожал плечом.

Он стянул бухту шнура и занялся ножными ремнями.

– Мне кажется, это был не испуг.

– А что?

– Например, форсированный контакт. А мы не выдержали.

– Вы сами-то верите в это?

Виктор изобразил лицом нечто неопределенное.

– Какая уже разница?

Магда поправила платье.

– Знаете, когда я шла сюда… Оно четко сказало, что сюда нельзя. Но я пошла.

– Глупо.

Магда посмотрела с вызовом.

– Если мне делают больно, то и я стараюсь, чтобы больно. Если оно наказывает, значит, ему не нравится. Значит, ему не комфортно. И тогда уже кто кого. Кто сдастся.

– Странная логика, – Виктор повернулся спиной. – Отсоедините там.

Марта подползла к нему на коленях.

– Почему странная? Я же дошла. Я была сильнее. Я была упорнее. Накопишь силы, и можно наперекор.

– У меня не получается, – сказал Виктор.

– Ну что вы! Вы такой мужественный, со шрамом. Такой красивый. В сви… ой, он у вас порвался.

– Я знаю. Это внизу, в камнях.

– Значит, тоже пытаетесь, – она звякнула карабином. – Вот, все.

– Честно, – сказал Виктор, принимая петлю шнура, – я уже устал пытаться. Это как методично таранить лбом стену в надежде, что лоб окажется сильней. Только это изначально утопия. Брызг много, а стена как стояла, так и стоит.

Он сбросил жилет.

– Один лоб – да. А два лба? А три?

Виктор взял пальцы Магды в свои.

– А сколько лбов уже разбиты?

– И вы хотите умереть так?

– Милая Магда, – сказал Виктор, разглядывая ее упрямо пожатые губы, сердито сверкающие глаза, ее черные волосы, прядками прилипшие к вискам. Ему захотелось ее поцеловать, но он повторил: – Милая Магда, мы с вами сейчас разговариваем, потому что тварь в наших головах пока не считает нужным нас наказывать. Мы ходим по тоненькому краю, и не важно, будут потом синяки, фаланги, носы или нет. Будет просто больно. Это будет. А еще страшнее, что потом будет провал в памяти, и постель чужого человека, и стыд, и…

Он замолчал.

– Неужели вы трусите? – прошептала Магда. – Вы там, в столице, так и живете – как бы что не случилось? Каждый год – фестиваль? От Первых Домов – к площади?

– Извините, – сказал Виктор.

– Наверное, я зря вас вытянула, – с горечью произнесла Магда, помолчав. – А ведь в кафе вы мне понравились.

Она поднялась. Посмотрела через плечо.

– Знаете, что? Я где-то читала, что слаб не тот, кого бьют, а тот, кто не может… не может…

Она вдруг со стоном согнулась пополам – ее напряженное, с раскрытым ртом лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица. В темных глазах, в расширившихся от боли зрачках Виктор уловил мелкое, ртутное дрожание.

– Ох-х…

Магда упала, и дрожание кануло вниз. Подтянув руки к животу, женщина скрючилась в эмбриональной позе, задышала, пристанывая.

Виктор отвернулся. Вот и все, чего стоят громкие слова, грустно подумалось ему.

– Эй, – услышал он Магду. – Дай… дайте руку.

– Зачем? – спросил он.

– Чтобы не в оди… ночку. Ну, пож…

Виктор, помедлив, протянул ладонь.

И зажмурился, ожидая, что и его сейчас повалит рядом. Но этого не случилось. Магда тискала его запястье, а он смотрел на Кратов, маленький городок с большим вокзалом, в котором все также, как везде на этой планете, люди дышат, люди стонут, или договариваются с тварью, понимая, что договариваться, собственно, не о чем. О капитуляции разве что. Но имеет ли тварь понятие о капитуляции?

Так прошло пять, десять минут.

Пальцы у Магды были тверже Вериных, грубее. Запястье скоро заныло, захотелось отнять руку. Но Виктор терпел. Ему казалось, что сейчас Магда как будто висит над провалом, и шнур – это он, Виктор Рыцев, глупый следователь, вызванный на безнадежное дело. Конечно, наивная ассоциация.

Они просто висят на разной высоте.

– Вы опять?

Виктор обернулся.

Босой, в длинных красных шортах стоял выше на тропе Василь. Треугольное лицо его жалобно кривилось.

– Вы опять не слушаетесь? – спросил мальчишка высоким, срывающимся голосом и сел на корточки перед съежившейся Магдой. – Вы совсем дураки? Придурки!

Он заплакал.

Пальцы его слепо касались темных Магдиных волос. Слезы прокладывали мокрые дорожки по щекам.

Виктор вздохнул. Странный ребенок. Добрый. Жалостливый. И почему-то постоянно наблюдающий кратер. А в траве сливающийся с травой. Что там говорят ему в его голове?

Эх, было бы, наверное, замечательно убить в себе все лишние мысли, ходить по голосу, спать по голосу, любить по голосу, мы движемся в этом направлении, да-да, движемся. Но, бог мой, как это противно.

Если это цель, то его череп все-таки разлетится о стену.

Виктор посмотрел на Магду и испугался ее застывшего, остекляневшего взгляда.

Мертва?

– Маг… – у него перехватило горло.

Веко у Магды дрогнуло.

– Не мешай, – сказала она чуть слышно. – Так хорошо…

Василь, всхлипывая, примостился к ней, обнял, зашептал:

– Тетенька Магда, вы слушайтесь, слушайтесь, пожалуйста. Он тогда не будет наказывать. Он не любит тех, кто не слушается.

Он гладил ее ладошками, Магда улыбалась чему-то своему. Хватка ее ослабла, и Виктор вытянул свою руку.

– Я пойду уже, – сказал он.

Магда прикрыла глаза.

– Спасибо.

– Я думал…

Виктор произнес внутри себя: "…что меня накажет тоже", потоптался и двинулся вниз, к городу, держась ближе к осыпи – на Провал он смотреть уже не мог.

Небо темнело. Кто-то, уже и не вспомнить, кто, говорил ему, что это не солнце заходит, а облака меняют плотность.

Кратов встретил привычной пустотой. Из пустых окон, из-за углов, с обочин равнодушно смотрела трава. Покачивалась, будто бы слегка удивленно переговариваясь: что за существо? Век таких не видели.

– Я иду к Пустынникову, – сказал Виктор твари. – Ты слышишь?

Широкими шагами он двинулся к вокзалу.

– Я же знаю, – сказал он вслух, – эти трое слиняли не просто так. Это была попытка остановить меня, да? Чтобы я просидел там до ночи или, возможно, до утра. Пустынников (Виктор старательно артикулировал фамилию) правильно сказал, что никто к нему по второму разу не добирается. Это ты не даешь, сторожишь, контролируешь. Еще бы, а вдруг кто заскочит перед отправкой…

Боль куснула, вцепилась в бок, Виктор крутнулся вокруг собственной оси и упорно продолжил идти вперед.

– Ты очень предсказуемое существо, – сквозь зубы сказал он. – Даже обидно, честное слово. Тебе не нравится все, без чего не могу я. Продлим логику дальше: тебе, видимо, не нравлюсь я сам, какой есть, упрямый человечек, возможно, не идеальный, наверное, не без греха, но пытающийся жить так, чтобы оставаться честным перед самим собой. Ты же хотела от меня расследования? Вот тебе одно из его составных частей…

Боль хрустнула ступней.

Виктор, зашипев, упал рядом с убегающими к далекой оградке ступеньками вокзала, затем поднялся и, скалясь, захромал дальше.

Ступеньки длились и длились, в стыках рыжел короткий травяной подшерсток, выступающий вокзальным фасадом ряд стеклопластовых дверей тянулся за ступеньками в бесконечность.

Понастроили же.

– У тебя раздвоение, дура, – тяжело выдыхал Виктор. – То ты раз в год… давайте, мол, ройте, куда пропал… А как начинаешь рыть, то сюда не ходи… здесь не гляди, слова не скажи неосторожного. Ты уж определись…

Он остановился, чтобы отдышаться.

Косо, через улицу, обнаружилась витрина кафе, за которой, наверное, в кухне, на столе у плиты еще стоит его яичница. Синтетическая и, пожалуй, как лед холодная, но черт возьми, как бы он ее сейчас…

Виктор расхохотался.

– Не так, дак эдак, да? А я все равно дойду. Доползу. Назло. Магда хорошо сказала: силы накопить, и назло. Так с тобой и надо.

Вокзал отступал, оттягивался медленно за спину, кончились ступеньки – потянулось бетонное возвышение, кончилось возвышение – повыскакивали столбики и скосы.

Виктор ковылял, от соблазна смотря под ноги.

Ну, давай же, думалось ему, врежь! Чтобы дух вон, как ты умеешь. Я же сдамся. Я могу призаться тебе, как себе – я не все выдержу.

Я не герой. Я тяжело привыкаю к геройству. Но с каждым разом я все ближе и ближе к этому состоянию.

Врежь!

У самого кондитерского магазинчика он остановился. С удивлением посмотрел на открытый прилавок и по сторонам.

Под потолком позвякивала, слепила разноцветными блистерами гирлянда. Желтые стены, полки, вешалка с пальто, повешенным за ворот.

– Эй! – крикнул Виктор. – Это Рыцев, вы где?

Ему вдруг с сосущим чувством тревоги подумалось, что его не останавливали потому, что остановили Пустынникова. Остановили окончательно и бесповоротно.

Господи, с каким облегчением дурацкая мысль лопнула от глуховатого, но вполне слышимого голоса:

– Да, да, замечательно, проходите в левую дверь.

– В левую?

– Именно. Желательно побыстрее.

Виктор миновал стеллаж с рядами шоколадных фигурок в форме земных мишек, заек, хрюшек, плоских домиков и елок. Пластиковая дверь поддалась плечу, открывшись в сплошную, кромешную темноту.

Он вошел.

– У вас здесь…

Договорить ему не дал удар по затылку.

Очнулся он сидящим на стуле.

Жесткая веревка, сплетенная из волокон пумпыха, врезалась в запястья и щиколотки. Руки оказались намертво прижаты к массивным подлокотникам, а ноги – к ножкам стула. Еще одна веревка в несколько витков фиксировала грудь и плечи.

Удачно зашел.

Нет, подумал Виктор, это точно не мое желание. Чужое. Неужели тварь теперь и такое исполняет?

Он повертел головой – небольшая полутемная комнатка, в дальнем углу – гроб рекомбинатора и утопленная в полу ванна, окна занавешены, пахнет несвежей закваской, правее от рекомбинатора – светлый прямоугольник двери.

Да, такое было в одном фильме.

Детектива, перешедшего дорогу мафиозной семье, приторговывавшей нарко-грезами, перед самой развязкой притащили убивать в примерно похожую комнатку. Только вот парень оказался геномодифицированным и первый же порез превратил его в жуткую, начанную мышцами, непобедимую тварь.

Увы, Виктор так не мог.

И его непобедимая тварь могла единственно лупить по нему самому.

Он подергался, поскреб ногтями пластик, попробовал повернуть ладони. Глухо. А ведь голос был Пустынникова. Получается…

Виктор осторожно отклонил голову назад.

Коснувшийся высокой спинки затылок вспыхнул болью, концентрировалась она с правой стороны, то есть, он вошел, и его, спятавшись сзади, шарахнули чем-то с размаха. Шишка-то, пожалуй, приличная, пульсирует и пульсирует.

Получается, Пустынников?

А зачем? Я же ни черта не знаю. Странно.

– Здравствуйте, Рыцев, – раздался усталый голос.

Со своим затылком Виктор и не заметил как Пустынников появился в помещении. Кондитер приблизился. На нем был фартук, весь в мазках шоколада, один мазок застыл на щеке.

– Зачем это? – кивнул Виктор на свои запястья.

– Я объясню.

Пустынников прихватил от окна табурет, сел на него, застыл.

– Я буду говорить тихо, – произнес он, заглядывая Виктору в глаза. – Так вам будет менее больно.

– Мне должно быть больно?

– Да. Если б я вас не связал, потом вы, возможно, убили бы себя. Или ушли.

– Чушь какая!

Пустынников шевельнулся.

– Вы же пришли за знанием? – спросил он.

– Черт возьми, да!

– Не надо играть в нуар-детектива, – горько улыбнулся Пустынников. – У вас слишком натурально получается.

– Я не играю.

– Это-то и печально. Если вы ждете прямых ответов, то их не будет. Будут только версии. И хронология событий.

– Валяйте, – усмехнулся Виктор.

Пустынников встал, вновь сел, дотянулся до занавески и расправил сбившийся уголок.

– Собственно… Собственно, – вздохнув, начал он, – два года и семь месяцев после высадки ничего не предвещало… Тьфу ты, как мелодраматично! – обозлился он на себя. – Предвещало, не предвещало… Важно, что произошло. Внезапно мы потеряли, наверное, две трети колонистов и корабль-ковчег. Вот так. Почему? Давайте размышлять.

Пустынников ссутулился, тонкая шоколадная лента возникла у него в пальцах.

– Мнется, смотрите-ка, а вроде бы не должно. Вы слушаете? – поднял он глаза на Рыцева.

– Слушаю, – сказал Виктор.

В голове, отзываясь на слова, медленно постукивали молоточки. Делиться этим с Пустынниковым он не стал. Пока терпимо.

– Что важно? – продолжил Пустынников, раскатывая на колене шоколадную ленту в "колбаску". – Еще на орбите были засечены порядка десятка аномальных зон. Вы знаете, что около трех месяцев, мы болтались на орбите? Наверное, не помните. Перепроверяли данные. Ни бактерий, ни вирусов. Ни флоры, ни фауны. Одна трава.

Боль проткнула Виктора насквозь.

Нельзя! – закричало внутри. Нельзя! Нельзя! Нельзя!

– А гр-ры… а гр-рибок-к? – прохрипел он.

– Хороший вопрос. Вы терпите, сколько можете…

– Аг-ха. – Виктор стиснул зубы.

Внутри, от левого бедра к сердцу, провели раскаленной иглой.

– На самом деле, – сказал Пустынников, – грибок – это тоже трава. Другое ее состояние. Как и пумпых, понимаете? Вода, лед, пар, что-то вроде. Очень приблизительно. Простое химическое соединение. Вот… А к аномальным зонам сразу были отстрелены ЛИС– лабораторно-исследовательские станции. Одна находится где-то здесь, у города, может быть, что и в кратере. Я ее не видел, но смотрел данные по функционированию. Я же в прошлом…