Текст книги "Нея (СИ)"

Автор книги: Андрей Кокоулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

– Корабельный, – сказал Виктор и посмотрел на соседа искоса – на светлый вихор надо лбом, на нос в пятнышках веснушек. – Как тебя зовут?

– Василь, – ответил мальчишка.

– А я Виктор. Рыцев.

– Вы если не слушаетесь, он всегда дерется.

Виктор хмыкнул.

– Бывает и хуже.

Мальчишка поколупал штаны на коленке.

– У меня папа все время с ним воюет.

– И как?

Василь мотнул вихром.

– Иногда очень страшно. Он потом, когда сдастся, совсем тихий, и из него будто что-то глядит. А надо просто слушаться.

– Понимаешь, Василь…

Виктор задумался, пытаясь сформулировать.

Побаливали костяшки пальцев, и скула, наверное, вздулась. Быстро перемирие кончилось, поселиться не успел.

– Тут ведь как, Василь, – сказал он, прислушиваясь к себе, – чтобы свое желание исполнить, приходится и чужие желания исполнять.

– Так это же хорошо! – подпрыгнул на месте мальчишка.

– А если тебе не хочется?

– Почему?

– А если чужое желание, оно противное? Или опасное? Или ты спишь, а тебе говорят: вставай! Беги в поле и стой там!

Василь поднял на Виктора удивленные глаза.

– Зачем?

– Неизвестно. И не понятно. И вообще не ясно, есть ли от этого польза кому-нибудь. Да и с твоими желаниями тоже выходит ерунда…

Виктор развел руками.

– Все вы врете! – вдруг крикнул мальчишка ему в лицо. – Вы просто хотите, непонятно чего! И не слушаетесь!

В его словах было столько злого напора, столько жаркой, проверенной правды, что Виктор растерялся. А Василь маленьким кулачком стукнул его по ноге и бросился через дорогу в густую траву пустыря.

И исчез.

То ли залег, то ли за песочную кучу спрятался. Покачивались стебли, рыжел кирпич. Тихо, тишь да гладь.

Хочу непонятного.

Да нет, подумал Виктор, есть очень простые и понятные вещи. Я хочу, чтобы мной перестали управлять. Вот.

Но это неисполнимое желание.

И странно, пришла мысль, у детей почему-то нет проблем с персонификацией. Тому, что живет в нас, они сразу дают определение. Голос. Шепот. Шепотун.

А мы, взрослые, этого избегаем.

Мы используем местоимения – оно, он. Мужчины чаще – она, противопоставляя, видимо, женское начало своему мужскому. Или говорим как о третьем варианте. Но предпочитаем не называть. Словно боимся сглазить, накликать. Хотя куда уж больше…

Виктору показалось, что там, внутри него, его мысли слушают с легким, усталым презрением, с усмешкой сильного над потугами слабого.

Нельзя думать так.

Или можно?

Острая боль взорвалась в носу – нельзя. Закапала кровь. Он торопливо прижал ладонь к ноздрям.

Я рад, чертовски рад. Я доволен.

Мне надо бы заняться расследованием. Но я не могу, истекая. Я вообще не могу себя постоянно одергивать!

Я стараюсь, стараюсь.

Виктор подержал еще руку у носа, затем отнял. Кровь окрасила ребро ладони, но прекратила течь. Он подышал носом, затем вытер ладонь о ступеньку, очистил песком.

Проход между домами вывел его на окраину, к редким, сплетенным из сухого пумпыха изгородям, за которыми рыжело-бурело травяное море. Море имело едва заметный наклон, и, казалось, безостановочно катилось вниз, влево, обтекая россыпи валунов и цилиндрическую башню насосной станции.

От колыхания заболели глаза.

Куда ему? Может, обратно в полицейский участок?

Виктор развернулся.

Он давно не выезжал из столицы, но теперь думал, что может оно и к лучшему. Если в столице признаки умирания колонии были едва видны, то здесь…

Здесь они пугали.

Виктор привык, что города – это люди. Жизнь. Звуки и запахи. Но Кратов был – безлюдье. Пустынные улицы. Щиты и провалы окон. Трава.

Сколько там, в тех полях? Ну, двадцать, ну, тридцать человек от силы. Все равно, что ничего. Не пройдет и сезона, большинство съедет.

В столицу. Поближе к единственному оставшемуся форматору.

Колония сжимается. Колония подбирает выпущенные щупальца поселков. Колония готовится околеть.

Собственно, с той поры, как Эрвин Чатахчи затопил в океане корабль-ковчег, другого исхода уже и не предполагалось.

Хотя они, оно, она и боролись.

Виктор усмехнулся. А ведь их было двенадцать тысяч. Долетевших за двенадцать световых лет до Земли. Проколовших космос к Тау Кита в гибернаторных капсулах. Спавших почти полвека.

Добровольцы. Смертники. Идиоты.

Во что-то же они верили. И Виктор верил. Раньше. Двенадцатилетним пацаном. Но думать об этом…

Да-да, не стоит.

Инспектору полиции лучше сосредоточиться на своих делах.

Он свернул с мертвой улицы в глухой переулок и наконец вышел к торцу пассажа. Кирпичная стена, искривляясь, тянулась к площади. Стену тонким желтоватым слоем покрывала пыль, и кроме пыли на ней ничего не было.

Ни граффити, ни плакатов, ни маркеров. Ничего живого.

Виктор оставил на ней отпечаток ладони, потом, метра через три, принялся рисовать большую рожицу.

Сорок лет, ума нет. Кружок, два глаза-точки. Рот ему хотелось сделать прямым, но палец беспричинно пошел вверх, загибая линию в улыбку.

Глупо, подумалось ему.

Даже здесь надо показать, что моя воля ничего не значит?

Что ж, пусть так. Я рад.

Автомобиль с площади исчез. Исчезли и грузчики. Широкие двери почты, впрочем, были открыты, там происходило какое-то шевеление, и мелькали из света в тень силуэты с коробками и без.

Пассаж тоже был открыт. Витринные щиты, спущенные, стояли, прислоненные к тумбам. Белели стеллажи. На близком прилавке бугрился кус синтетического мяса.

– Эй!

Виктор шагнул внутрь.

Мясо пахло мясом. Сырым. Его срезали с биочана сегодня – оно было темно-красное и еще сочилось. На поднос под ним натекла лужица.

– Эй, живые есть?

Виктор подождал, пока возглас раскатится по пассажу, заглянул за стеллаж с плетенками и прошел чуть дальше, к длинному одежному ряду по правую руку.

Куртки и брюки, кофты и накидки.

Ни покупателей, ни продавцов. Никого.

– Кто-нибудь сможет продать мне мясо? – произнес, повышая голос, Виктор. – Или я возьму его так.

Он повернулся.

Слева сзади, за чередой мутных стекол, за куском обшивки от вездехода, раздались шаркающие шаги.

Человек, вышедший оттуда, был мертв уже, наверное, сутки. У него были мутные, утратившие осмысленное выражение глаза и схваченная окоченением гримаса: рот приоткрыт, нижняя челюсть сдвинута в сторону, землистого цвета кожа половины лица сбилась в морщины.

Мужчина где-то пятидесяти – пятидесяти пяти лет. В штанах и фартуке на голое тело. На лысеющей голове имелась ссадина, но больше никаких, во всяком случае, видимых повреждений не наблюдалось.

Виктор не испугался. Мертвецы бродили и в столице. В этом была истина: не человек, а то, что в нем, не хотело уходить из жизни.

Или не сразу соображало.

Мертвецы были безобидны и безмолвны. Обычно они замирали на месте, словно озадаченные своим посмертием. Реже – шли куда-то, то ли по памяти, то ли единожды выбрав направление.

Потом их, конечно, хоронили.

Виктор посторонился. Мертвый мужчина, задев его локтем, медленно побрел вглубь пассажа, наткнулся на стеллаж и остановился.

Послышался вздох. Потом горловой клекот.

Виктору была видна плотная спина в родинках и жировых складках на поясе, покачивающийся стриженный затылок, завязки фартука.

Он подумал: надо кого-нибудь позвать, но почему-то стоял, не двигаясь, и смотрел на ворочающегося, скребущего пальцами по воздуху мертвеца, пока откуда-то снаружи не донесся гроход и жестяной звон.

Вслед за звоном в пассаж влетела тачка, длинные ручки которой держал Яцек, а за ним по пятам вбежала женщина в легком платье, раскрасневшаяся, с тревожно распахнутым лицом.

– Он здесь, здесь!

Загрохотала сбитая стойка.

У Виктора Яцек затормозил, отпустил ручки, и они рогами поднялись к низкому потолку.

– Господин Рыцев?

Лицо молодого полицейского вытянулось. Он даже сделал попытку отмахнуться от Виктора, как от морока.

– Это не он! Не он!

Женщина в дробном стуке каблуков проскользнула мимо, к мертвецу, и обернулась:

– Яцек!

Не сговариваясь, они бросились помогать.

Яцек подвел тачку, откинул передний борт, а Виктор вместе с женщиной принялись грузить в нее мертвого мужчину. Это оказалось не просто: мертвец упирался, вяло отпихивался похрустывающими руками, а, уже посаженный, упрямо пытался встать.

Они боролись с ним несколько минут.

Женщина страдальчески кривила рот, дышала прерывисто, один раз из нее вырвалось: "Ну, папа, папа же!". В вырез платья, когда она наклонялась, Виктору то и дело показывались ее груди, частично скрытые материей бюстгалтера.

Груди были симпатичные.

И лицо у женщины было красивым, с маленькими обкусанными губами, пушком на щеках, глазами-озерами, светло-зелеными, в которых Виктор с удовольствием бы утонул.

Несколько раз они касались друг друга, ладонями, предплечьями, перехватывая руки мертвеца или лишая его движения, и от женщины шло мягкое, суховатое тепло, перекидываясь на Виктора разрядом возбуждения.

Хорошо, комбинезон скрывал.

Он подумал: это желание? Тогда желаю.

Затем Яцек потянул осевшую тачку, выход приблизился, наплыл, взвизгнули колеса, и мертвец, обжатый бортами, оказавшись под открытым небом, вдруг успокоился, прекратил ворочаться, и держать его стало не нужно.

Виктор распрямился одновременно с женщиной.

– Куда его?

– На кладбище, – женщина спрятала за ухо непослушную прядь, протянула ладонь: – Вера.

– Виктор.

Они медленно пошли за тачкой. Вера поглядывала на него искоса.

– Вы из столицы?

– Да, – улыбнулся Виктор, – и об этом здесь знают все.

– Просто к нам больше никто не ездит.

– А поезд?

– Зарядит батареи, увезет вас, может, еще кого-то, и мы не увидим его еще год.

Яцек потянул тачку с мертвецом на полосу асфальта между зданием почты и приземистым, видимо, горевшим домом с черными от сажи окнами. Виктор схватился, помог ему преодолеть поребрик.

Мертвец болтал ногами.

Поскрипывали колеса, звуки шагов дробились, отражаясь от стен. Вдалеке поступала темная кромка кратера.

– Вас поселили на Донной? – спросила Вера.

– Мне сказали, это постоянное место обитания следователей.

– На вас корабельный комбинезон.

– Отцовский.

Вера бросила взгляд на мертвеца в тачке.

– Он жив?

– Нет, – сказал Виктор. – Отец умер. Давно.

Яцек впереди остановился.

– Эй, – обернулся он, – вообще-то тачка тяжелая.

– Впряжемся? – спросила Виктора Вера.

– Вы – за одну ручку, – сказал он, – а я – за другую.

Так и сделали.

Освобожденный Яцек пошел чуть в стороне, тактично шурша травой, выросшей у тротуара.

– А это ваш отец? – кивнул назад Виктор.

– Да, – ответила Вера. – Только…

Она вдруг залепила себе ладонью по лицу. Ногти оставили царапину на переносице. Из глаз брызнули слезы.

– Не думай! – крикнул ей Виктор.

И прокусил язык.

Ручка выскользнула из пальцев. Тачка взбрыкнула, мертвец вывалился из нее, нелепо взмахнув руками.

Дальнейшее Виктор видел уже отрывочно – между приступами боли, между затемнениями, между тяжелыми ударами колокольного языка о стенки черепа.

Бум-м-бом-м!

Асфальт прыгнул в ладони. Асфальт опрокинулся. Угол дома. Кусок крыши. Белое многослойное облачное волокно. Иглы под ногтями. Больно-больно-больно!

Его катало, то приближая к скрюченной фигурке Веры, то отдаляя от нее. Ему мерещился ее слепой – один белок, без радужки – глаз. Ее пальцы, хватающие за рукав. Ее щека, трущаяся об асфальт.

Он слышал ее крик, протяжный, почти вой:

– Господи-и-и!

Он видел затылок Яцека, стоящего на тротуаре и пытающегося обнять руками дом. Яцек стоял неподвижно и, кажется, шептал:

– Я доволен, я всем доволен.

Во рту было полно крови.

Боль вгрызалась в мышцы, сверлила кости и зубы, хрустела суставами. Боль перемалывала, и Виктор хрипел и изворачивался, давил ее, вытряхивал из себя, сплевывал ее, но она накатывала новой, яркой волной.

Я р-р-рад! Су… Р-рад!

А потом все кончилось. Незаметно и разом. Как всегда.

Виктор обнаружил себя сидящим у тачки, обессиленным и разбитым, с ладонями в крови и распухшей вдобавок к скуле губой. Вера упиралась лицом в его плечо, уже не наддутое, скисшее, и баюкала левую руку.

А еще он, оказывается, свистел:

– Ф-фы… фи-и-и…

Хотя ему думалось, что он говорит: "Все хорошо, все позади". Но это прокушенный язык зачем-то словам мешал.

Как ни странно, после наказания можно было даже поймать кайф.

Главное – не шевелиться. В контуженном болью теле бродил пост-эффект, и оно казалось легким, расслабленным, невозможно-воздушным. Не тело – суфле.

И хотелось спать.

– Господин Рыцев!

Виктор скривился от впившихся в руку чужих пальцев.

– Оффынь.

– Господин Рыцев, мертвец уходит!

Яцек потянул его на себя, и притихшая боль выстрелила залпом – в висок, в поясницу, в шею, по ногам.

Виктор заскрежетал зубами.

– Фука.

Он поднялся, оставив без опоры коротко простонавшую Веру.

– Уходит! – снова повторил Яцек.

Виктор, пошатываясь, повернул голову.

Мертвец удалялся на четвереньках. Ему не мешал даже развязавшийся фартук. Он наступал на него коленями, вонзался головой в асфальт, но упорно, обдирая лоб, полз прочь.

Не в ту сторону, подумалось Виктору на ходу.

Надо было бы к кладбищу. Не в город. Все мертвецы должны сами ползти на кладбище.

Да и закапываться – тоже.

Серая спина Яцека, которую он пытался держать в поле зрения, вдруг качнулась и исчезла, оставляя ему панораму пустой улицы. И куда?

Виктор опустил взгляд.

Яцек был здесь. И мертвец был здесь.

Казалось, они теперь ползут вместе. Только Яцеку тяжелее, и он цепляется за чужие шею, спину, стараясь не отстать.

Мертвец пускал газы.

– Помогите уже, – прохрипел Яцек.

– Фяс.

Виктор нагнулся.

С третьей или четвертой попытки ему удалось поймать в захват плечо. Кожа у мертвеца была теплой и жирной наощупь. Пальцы скользили.

– Разворачиваем, – сказал Яцек.

Виктор потянул вверх.

В голове было: завалюсь – не встану. Если завалюсь – все. Кровь шумела в ушах.

– Еще чуть-чуть!

Треснула фартучная тесьма.

Мутные, в темных пятнышках глаза мертвеца вдруг оказались совсем близко и заглянули в него: кто ты? Влажным холодом продернуло правую щеку. Спустя мгновение Виктор понял, что его облизали.

– Ффясь!

Он дернулся, ощерился, перехватился.

Качнулось, смещаясь, небо, и Вера с тачкой оказались впереди, а не сзади. Как и кромка кратера, косо обрезающая облака.

Виктор упер лоб мертвецу в челюсть.

Сволочь, подумалось ему, прямо языком. А вдруг – трупный яд? И тут уже никаких, будто он сам, это он не сам…

Нет, нельзя.

– Господин… – выдохнул Яцек. – Господин Рыцев…

Виктор сообразил, что они стоят из-за него. Все еще стоят.

– Фа-фа, – сказал он.

И они пошли.

Медленно, потому что мертвец висел на плечах, а правое колено Виктора с каждым шагом просилось уйти в сторону.

Затем они уложили мертвеца в тачку, и он больше не порывался сбежать. Открыв рот с желтыми зубами, он смотрел вверх.

Виделось ли ему что-то завораживающее? Наверное.

– Кажется, все, – сказала Вера, встав рядом.

Ее легкое платье было в пыли и крапинах асфальта, на ногах темнела грязь, к щеке она прижимала оторваный с подола лоскут.

– Ффа вы? – спросил Виктор.

– Ничего, – просто ответила она. – Не в первый раз.

– Афыфафиссьо.

– Что?

– Афы…

Вера фыркнула.

Глаз над лоскутом весело блеснул.

– Фто? – удивился Виктор.

– Просто…

Вера не удержалась и захохотала.

А через секунду они уже хохотали вместе, два наказанных, но живых человека, в синяках и ссадинах. Морщились от боли, поддерживали друг друга и хохотали.

Яцека, покатившего тачку, им удалось догнать только в самом конце улицы.

Улица обрывалась на взлете, дальше были только трава и камни, поднимающиеся высоко вверх по склону до самой траурно-черной кромки. Натоптанная тропа по дуге уводила вправо. Там, над бурым колыханием, рыжели столбики ограды.

Кладбище.

– Фуда? – спросил Виктор.

– Да, – устало кивнул Яцек. – Только давайте вместе.

– Фис ффобьем, – сказал Виктор, берясь за ручку.

По мягкому, зернистому песку тачка шла тяжело, колеса проваливались, и даже втроем им пришлось тянуть ее изо всех сил.

Через спину Яцека Виктор нет-нет да поглядывал на Веру.

Кладбище, видимо, когда-то начинали делать на совесть, но потом забросили. Ажурное металлическое плетение тянулось метров тридцать, а затем, через промежуток входа, покосившись, стояла уже уродливая поделка в две горизонтальных жестяных полосы с криво приваренными вертикальными штырями.

То же было и с могилами.

Если первые имели могильные плиты с надписями и окантовку кирпичом, то последующие казались лишь заросшими травой холмиками.

Несколько могил были почему-то вырыты вне ограды.

– Осторожнее! – крикнула Вера, когда они едва не наехали на одну такую.

Яцек вывернул тачку и упал на землю.

– Я все.

Вера посмотрела на него, потом коснулась руки Виктора:

– Вы поможете мне копать?

– Фа, – сказал Виктор, сморщился, проведя языком по зубам, и повторил четче: – Да. Вы пофа… показывайте.

Мертвеца он кое-как забросил к себе на плечи, и они прошли за ограду на пустой, не раскопанный участок.

Вера подобрала две лопаты, воткнутые у относительно свежей могилы.

– Давайте здесь, – сказала она.

Виктор опустил труп.

Склон незаметно поднимался, трава выше росла гуще, тянулись к небу рыжие головки соцветий. Черно-серые спины камней виделись чужеродными вкраплениями.

Земля поддавалась легко, трава не переплетала ее корнями, они с Верой быстро сняли первый, мягкий, сантиметров в тридцать, слой.

Оглянувшись на Яцека, Виктор заметил, что тот уже не лежит, а сидит, привалившись спиной к ограде.

Эх, ему бы так.

Глубже пошел песок с мелким камнем, лопатой стало орудовать труднее, камень взвизгивал под металлическим лезвием.

Вера ровняла стенки. Виктор выгребал середину. Нагибался, распрямлялся, засевал мелким каменным горохом пространство.

Ему думалось: зачем? Зачем мы хороним мертвых? Они здесь почти не гниют. Желудок, кишечник, наполненные микрофлорой, – да. Остальное усыхает, твердеет.

Он вспомнил, как однажды присутствовал на вскрытии.

Давно, лет десять назад. Когда Алексу Крембою вздумалось эксгумировать отца, погибшего во время…

Можно об этом? Можно.

Серая кожа, тонкие полоски мышц под ней, выступы костей и несколько колотых, почерневших ран в районе живота.

Отец Алекса Крембоя пах пылью и травой.

У него был очень тонкий нос и веки – словно к ним прижали по грязному пальцу.

Он лежал на хирургическом столе, неестественно-худой, с ввалившимися щеками и казался спящим. Они сломали об него несколько пилок.

Он трясся под ударами долота.

Вскрыли грудину. Вскрыли череп. Усохший мозг был тверд как камень. Колотые раны на животе уходили в гнилую пустоту, к позвоночнику.

Что там можно было найти?

И, интересно, что пришлось сделать Алексу за это желание?

Мама, папа, подумал Виктор, спите спокойно.

Он ступил на дно полуметровой ямы. Хватит? Нет, мелковато.

– Виктор, вы не устали? – спросила Вера.

Ее светлое платье потемнело от пота на груди, прилипло, обрисовало, давая простор воображению. Виктор поневоле задержал взгляд, качнул головой:

– Нет. Вы посидите, если тяжело, а я тут сам.

Секунду, две они смотрели друг другу в глаза.

Он уловил промельк какого-то жадного, животного чувства, затем смущение, затем горечь. Вера изогнула губы в непонятной улыбке.

– Извините.

– Ничего, – сказал Виктор, вонзив лопату в землю.

– А почему ничего? – Вера опустилась в траву. – Вы же не знаете, почему я извинилась.

– Не знаю, – согласился он. – потому и выбрал нейтральную реплику. Видимо, вам есть за что извиняться, хотя я и не чувствую этого в себе.

Женщина улыбнулась.

Ее лицо сквозь качающиеся стебли казалось непостоянным, меняющимся – игра травы, игра теней. Вспыхивали и темнели глаза. Ломался овал.

– А я, знаете, не любила отца, – с вызовом сказала Вера. – Он принял это… этот голос всем сердцем.

– Вера, – тихо, предостерегающе, произнес Виктор.

– А мне не страшно, – рассмеялась она. – Пусть, пусть. Он уже мертв, и мы все…

Не договорив, она скорчилась, ее не стало видно, а темные, с рыжинкой волосы слились с травой.

Несколько секунд ничего, кроме шороха стеблей, слышно не было.

– Вера, – позвал Виктор.

Он постоял, опираясь на черенок лопаты и не решаясь шагнуть из ямы, затем услышал:

– А мне сейчас хорошо, Виктор. Вроде и наказана, а все равно легко. И дышится. Все время ждала окрика, всего боялась…

Вера говорила чуть хрипловатым голосом.

По движению травы он уловил, что она раскинула руки.

– Эти советы, эти можно-нельзя… Будто злобный карла приставлен… Знаете, почему он все время нас одергивает?

– Почему?

Это не Виктор.

Это его губы сложились в вопрос. Сами. Он был ни при чем.

Вера приподнялась, разглядывая его сквозь коричнево-рыжие, с прорехами, волны.

– Потому что ничего другого не может. Не способен.

– А желания?

Вера зашлась смехом.

– Разве это желания? Вы сами-то, Виктор, разве не видите, что он не исполняет ничего, а только разрешает. Дозволяет, мол, можно теперь.

Она закашлялась. И будто каркнула:

– Никаких чудес!

Виктор наморщил лоб.

– Я не знаю, – сказал он, прислушиваясь к себе, – думаю, это не так просто. Давайте поговорим об этом позже, если будет возможно?

– Боитесь?

Виктор кивнул.

– Боюсь.

Вера замолчала, и у него появилась возможность вновь заняться могилой. С полчаса он, зарываясь все глубже и глубже, махал лопатой и рассыпал землю.

Земля пахла пряно и дышала теплом.

Виктор вспотел. Комбинезон включил теплообменник, но стало едва ли прохладней. Издыхала умная одежда. Левый аккум вытек еще десять лет назад, а правый периодически перегревался. И заменить нечем.

Такое форматор уже не потянет.

Царапнув черенком о стенку, Виктор копнул в последний раз, занес и опрокинул лопату, и с трудом, налегая грудью, вытолкнулся из ямы. Побалансировал на краю, уперся носком, коленом, ухватился за стебли. Вылез.

Свалиться обратно было бы стыдно.

– Что? Уже? – поднялась из травы Вера.

– Да, давайте, – Виктор подошел к мертвецу и взял его подмышки.

Вместе они сволокли труп к могиле, затем Виктор опустил его ногами вперед. Мертвец вдруг раскрыл глаза и вяло зашевелился на дне ямы. Сел, подтянул ноги. На пустом, обращенном вверх лице появилась улыбка.

Вера судорожно вздохнула.

– Возьмите, – подал ей лопату Виктор.

Несколько минут они забрасывали могилу свежей землей. Мертвец с улыбкой подгребал ее к себе, пока мог.

Затем дошло до груди, до шеи, до рта, до носа. До глаз. Скрылась ссадина на темени. Напоследок мертвец словно решил устроиться поудобнее – земля вспухла от движения, осыпалась, открылась часть головы, ухо с застрявшим в нем камешком.

Но это было и все.

В две лопаты они быстро превратили могилу в холмик, голый, безтравный, серо-коричневый. Оставляя отпечатки стального полотна, пришлепали неровности.

– Все? – спросила Вера.

Виктор кивнул.

Они присели на холмик, как на скамейку. Сквозь косые прутья решетки травяное море, разрезанное тропой, катилось вниз, к городу, а сам Кратов казался очень маленьким, почти детским, с пятнышком площади, кубиками домов, пупырышком вокзала. Железнодорожная ветка черной ниткой по рыжему убегала за скальный выступ.

Виктор подумал, что во всем человеческом, во всем созданном с желанием жить, любить, развиваться есть особая красота.

Даже если само человеческое уже в прошлом.

Под чужим небом, на чужой земле город все же не был чужеродным. Но щемит, все равно щемит. Все уходит.

Шурша травой, к ним добрел Яцек, попросил глазами места, и Виктор сдвинулся к Вере, освобождая свой край. Яцек сел. Пальцы Виктора нашли Верины пальцы.

Можно? Можно. Вот тебе и желание твое.

– А правда, – глядя на Кратов, сказал Яцек, – что мертвецы иногда говорят?

– Ты-то откуда знаешь? – спросил Виктор.

– Мать рассказывала.

– Давно уже не говорят. Но пытались лет пятнадцать назад. Потом на спад пошло. Последние года три – ни одного случая.

– А почему?

– Яцек, я же не… бог тебе. Не знаю. Их, в общем, и не понять было. Мертвое не равно живому. Хотя, кажется, кто-то за ними записывал.

– А если это через мертвецов… ну…

Виктор чуть сжал Верины пальцы.

– Даже если, – сказал он, – это был способ какого-то контакта, какой-то коммуникации, то он провалился.

Яцек вздохнул.

– Да нет, понятно. Вон же, у каждого в голове…

Он, сморщившись, умолк.

Порыв ветра, видимо, переваливший через кромку кратера, разогнавшийся, обдул спину, затылок, побежал вниз, причесывая и волнуя непослушные травяные вихры, играя красно-бурыми переливами.

– А красиво, – сказала Вера.

– У нас тоже много травы, – сказал Виктор. – Но не такой, побледнее, что ли. И все больше за городом.

– Ну что ж, – Вера поднялась. – Надо идти.

Тепло ее ладони пропало.

Подол светлого платья поплыл вслед за ветром, приподнимаясь и показывая грязные колени, кожу чуть выше.

Виктор с трудом отвел взгляд.

– А вас можно пригласить на ужин? – спросил он.

– Можно, – улыбнулась Вера, укрощая подол. – Но вы лучше приходите ко мне. Вечером. Полевая, двадцать четыре. Это вон там, – показала она, – за почтой.

– Хорошо.

– Яцек, поможешь с тачкой? – обернулась Вера к молодому полицейскому.

– А господин Рыцев?

– А я еще посижу здесь, – похлопал по холмику Виктор.

– Всегда так.

Недовольно скуксившись, Яцек встал и поплелся за Верой. Они вышли за ограду кладбища (взмах руки, почти не слышное: "До свидания!") и окунулись в травяное море.

Виктор достал и включил планшет.

Так. Начнем с начала. Пошевелив плечами, он выбрал из спартанской простоты меню первый рапорт. В рапорте кроме самого текста было несколько аудио– и видеофайлов и десяток ссылок на местную библиосеть (данные медикарты, семья, знакомые). Там же имелась и стереография пропавшего.

Виктор вызвал ее на экран.

Тимофей Неграш оказался темноволосым, худым парнем. Угловатые скулы, темные глаза. Россыпь родинок на шее.

Виктор экстраполировал стереографию на двадцать семь лет вперед и получил мужчину с огрубевшим лицом, с морщинами на щеках, запавшими в череп глазами и открывшимся низким лбом.

Это запомним. Потому что если он жив…

Он же может быть жив? Трупа нет. Человек загадочно пропал. Его ищут каждый год. Конечно, здесь скользкий момент…

Виктор мотнул головой, отгоняя укусившую несуществующую мошкару.

Понял, понял, не думать об этом. Не будем думать, будем искать. Раз думать нельзя.

Значит, рапорт.

"Сегодня, девятого месяца двадцать второго дня Третьего года от Посадки пропал Тимофей Неграш, поселенец пятнадцати лет, темноволосый, глаза – светлые…"

Он перелистнул в конец.

"Рапорт составил и подписал: Шумнов И.С.".

Жив ли этот Шумнов? Сколько ему было тогда? Сорок? Пятьдесят? А может он совсем молодой был, как раз после…

Нельзя. Нельзя об этом.

Виктор, сцепив зубы, откинулся назад. Ничего нельзя, нет, я рад, рад. Но нельзя…

Облака белели над ним, чередовали светлые и темные бока, тянулись тонкими линиями к скальному массиву.

А солнца нет.

Свет есть, а с солнцем как-то… да.

Он снова подтянул планшет.

"…светлые, нос прямой, рост – сто семьдесят пять, телосложение – худое, приметы: родинки – созвездием – на левой стороне шеи, биопротез вместо левого мизинца, звездчатый шрам на затылке, заросший. Адрес проживания: Кратов, улица Крайняя, восемь.

Отец: Неграш, Федор Александрович, тридцать восемь лет, инженер-техник, был убит во время События…"

Виктор хмыкнул.

Вон оно как можно. Событие. Во время События. Значит, мой отец тоже убит во время События. И отец Алекса Крембоя. И мать Женьки Жукова. И брат…

В виски стукнуло болью.

Что, и Событие не устраивает? – спросил он.

Боль стала резкой. Клюнула, предупреждая, и пропала. Затаилась.

– И как жить с тобой? – выкрикнул Виктор.

Пальцы схватили горсть земли, кинули в воздух. Куда? Зачем? Прогоняя? Отбиваясь? Все это было бессмысленно.

Опрокинувшись, какое-то время Виктор лежал, слушая шелест травы. Свет проникал под веки розовыми и зеленоватыми пятнами. Пятна ползали амебами, делились, затухали, разгорались из едва видимых точек.

Где-то под черепом стрекотал кузнечик.

Ему вдруг подумалось: а подо мной также лежит мертвец, и мысли у него такие же, только, наверное, касаются невозможности одинокой смерти.

Всюду с ней, с ним… с этим.

Черт возьми, я не помню, как я жил раньше! Когда никого внутри. Там, в том времени, в десять, в двенадцать лет. Не помню!

Большой сводчатый корабельный зал…

Я рад, рад. Я читаю! Опережая боль, он стиснул планшет. Вот. Читаю. Читаю: "Мать: Лепета Ольга Кимовна, тридцать пять лет, инженер. Работает на ферме. Стереография, медикарта, психопрофиль прилагаются".

Никаких кораблей и залов!

Только ссылка внизу, ведущая к записи: "Умерла в пятом месяце Семнадцатого года от Посадки".

Он нахмурился, приподнялся на локте, вглядываясь в мелкие строчки. Умерла? А вообще кто-нибудь из свидетелей в живых остался? Не хотелось бы работать лишь с мертвой информацией, с записями, файлами, голосами давно уже не живущих людей. Плохо так работается, сухо. Он далеко не Холмс и не Дуаба Зизи.

Виктор вызвал библиосеть и обнаружил, что вся она, локальным куском, лежит здесь же, на планшете.

Вот так.

Накроется планшет, накроется и библиосеть. И все данные тоже. Интересно, есть ли дубль? Вряд ли, конечно.

Библиосеть столицы в десять точек доступа и то держится лишь благодаря форматору, штампующему вылетающие кристаллы. Глупо полагать, что в Кратове, без форматора, дела обстоят лучше. Вот вам все в одном, ни в чем себе не отказывайте.

Кладезь человеческой информации.

Даже памяти о нас не останется, подумал Виктор. Была колония и пропала. Растворилась, заросла травой.

Вымерла.

Ладно, это все не относится… Он вернулся к началу рапорта. Ветерок обдувал макушку, все время хотелось поправить шляпу, но шляпы не было. Сохла на Донной.

"Происшествие: Тимофей Неграш пропал на пути к отдаленной биоферме. Ферма находится на северо-северо-западе, рядом с расщелиной в стенке кратера, названной Провалом Зубарева. Рельеф каменистый, большей частью открытый. Расстояние от Кратова до фермы – две тысячи семьсот метров. Со стороны города этот участок склона и Провал закрывает здание вокзала и осыпь, и увидеть их можно только из трех домов окраинной улицы Светлой. Дома, к сожалению, необитаемы. Другие фермы расположены восточнее и выше по склону, но тоже отделены осыпью – участок с Провалом видится из них фрагментарно. Исчезновение обнаружено в пятнадцать двадцать шесть".

Обнаружено.

Очень быстро обнаружено. Это в полупустом после События (два месяца назад) городке. И рапорт тем же числом. "Сегодня…" Вполне возможно, что Шумнов И.С. набирал текст на месте пропажи.

То есть…

То есть, первыми среагировали не люди. Первым среагировало…

Виктор усмехнулся. Нет, он примерно так и предполагал, просто приятно видеть лишнее подтверждение.

"На место происшествия первыми добрались фермеры Сак Л.И. и Гордеев П.П. Приблизительное время – пятнадцать сорок. К шестнадцати часам появились я, инспектор Шумнов И.С., техник с мастерских Гобелев Р.М. и Сушкова Рита, десяти лет. Отсутствие Тимофея Неграша зафиксировано всеми пятью. На камне рядом с местом пропажи обнаружена канистра с биозакваской.