Текст книги "Черная дама (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Хогарту чудилось, будто он попал в другой мир: со всех сторон на него смотрели чешские версии Питера Лорре, Кэри Гранта, Бетт Дэвис и Чарльза Лоутона. Да и лица актёров были не так уж непохожи на оригиналы.

Что бы он отдал за возможность войти в один из этих складов, набитых реквизитом.

Он мог бы часами рыться в ящиках с постерами и старыми витринными фотографиями. Разглядывая афиши, Хогарт всё больше отставал, пока Ивона наконец не потянула его дальше.

На территории не оказалось ни вахтёра, ни камеры наблюдения, и они незамеченными вошли в самый большой контейнер, где, судя по табличке на двери, располагались офисы. Впрочем, помещения больше напоминали открытое хранилище для папок, картонных коробок и киноплёнок, чем контору.

Из единственной ниши доносился стук клавиатуры. Над стопкой дел торчала всклокоченная чёрная шевелюра мужчины, который, судя по звукам, сидел за компьютером. В отражении окна Хогарт заметил на мониторе расклад покерных карт.

– Эй! – позвала Ивона.

Сотрудник тут же закрыл игру. Когда он поднялся из-за стола, оказалось, что стоя он лишь ненамного выше, чем сидя. Он был ещё молод, чуть за двадцать, и довольно пухл. На мир он смотрел сквозь старомодные очки в стиле Бадди Холли; расстёгнутая рубашка свисала поверх брючного пояса.

Футболка под ней, заляпанная то ли кофе, то ли кетчупом, туго обтягивала внушительный живот. Когда он подошёл ближе, Хогарт разглядел выцветший рисунок: силуэт Джеймса Дина.

Ивона сразу заговорила с ним по-немецки.

– Вы, конечно, очень заняты, но…

– Вы из профсоюза? – перебил он её пронзительным голосом; немецкий у него был вполне приличный.

– Нет.

Он подозрительно оглядел их.

– Из налоговой?

Ивона покачала головой.

Он вдруг улыбнулся.

– Да у нас тут не сказать чтобы дел по горло. Большинство сотрудников – внештатники: студенты-художники, сценографы, безработные сценаристы… Главное событие дня – поход к кофейному автомату. Там обсуждают диалоги, операторскую работу и монтаж. Есть две непримиримые партии: одни считают «Амадея» Милоша Формана произведением искусства, другие – чистой коммерцией. Если хотите узнать что-нибудь о студии, у меня тут есть брошюра…

– У вас есть копия фильма «Голем»? – перебила его Ивона.

– «Голем» …

Он задумался и вдруг указал на Веселы.

– Постойте… вы же Иероним Веселы!

– Он самый.

– Вот это да! Не верю своим глазам. Вы легенда! Меня зовут Мысливец, но зовите меня Музиль – здесь все зовут меня Музилем.

Он вытер ладонь о брюки и протянул её Веселы. Хогарт обратил внимание на мясистые пальцы, которые несколько секунд никак не хотели выпускать руку старика.

Веселы откашлялся.

– Так фильм у вас есть?

– Фильм? Да, конечно. Идёмте.

Музиль пошёл впереди.

Он вывел их из ниши в коридор и остановился у кофейного автомата. Вставил в щель жетон, висевший на связке ключей, и получил стаканчик кофе.

– Вам тоже? – спросил он.

– Нет, спасибо. Фильм… – напомнила Ивона.

– Да-да, «Голем».

Музиль осторожно отпил горячее варево.

– Поскольку и оригинальные катушки, и неиспользованный материал находятся не у семьи Вегенеров, а уже несколько десятилетий хранятся в Праге, фильм реставрировали здесь – примерно год назад. Насколько я помню, все вырезанные сцены, кроме одной, вставили обратно. В восстановленной версии фильм длится не прежние восемьдесят шесть минут, а целых девяносто три.

Он постучал пальцем по лбу.

– Всё здесь! Музиль – живой архив.

– В этом фильме есть шахматная партия? – спросил Хогарт.

– Шахматы? Да нет же.

Парень улыбнулся так, словно перед ним стоял законченный идиот.

– Это фильм про Голема, понимаете? Потому он так и называется.

Хогарт не отступал.

– Но, может быть, там есть сцена с шахматами? Упоминается конкретная партия? Показывают шахматную доску?

Парень искоса глянул на Веселы.

– Вы об этом пишете в своей следующей книге?

Веселы облизнул губы, но Ивона тут же бросила на него предостерегающий взгляд.

– Э-э… да, – пробормотал Веселы. – Эссе об истории шахмат.

Музиль кивнул.

– Сейчас подумаем…

На лбу у него проступили складки.

– Есть одна сцена: император даёт аудиенцию рабби и его Голему. Я помогал её оцифровывать. Возможно, в углу императорского дворца стоит шахматная доска.

Музиль улыбнулся им.

Хогарт пристально посмотрел на парня.

– И всё?

– Да, всё, честное слово! Но если не верите, можете спросить моего коллегу. Он как раз реставрировал фильм. Правда, работает только после обеда. Подождёте до двух – и…

– У нас нет столько времени, – перебил Хогарт.

– Понимаю, времени у вас нет, – с иронией повторил Музиль.

– Мы могли бы посмотреть фильм? – спросила Ивона.

– Самого фильма здесь нет, он лежит в каком-то архиве киностудии. У нас его только реставрировали, поэтому здесь хранятся одни вырезанные оригинальные сцены. Эти контейнеры – настоящий госпиталь для раненых плёнок.

Хогарт задумался.

– Вы сказали, что использовали все сцены, кроме одной. Можете показать нам этот фрагмент?

– Если вам это поможет, он должен где-то здесь валяться. Только мне сперва надо его найти… Лучше приходите завтра.

Хогарт серьёзно посмотрел на него.

– Ах да, ну конечно, времени у вас нет, – сказал Музиль. – Всё равно приходите завтра.

Прежде чем Хогарт успел ответить, Веселы по-отечески положил парню руку на плечо.

– Речь о моей шахматной книге, – сказал он по-чешски.

Музиль вздохнул и отвернулся.

– Только потому, что это вы. Идёмте.

Когда Хогарт вошёл в архив, первой его мыслью было, что весь хлам, который здесь хранился, можно тоннами продавать на блошином рынке. Архив занимал бесконечно длинный контейнер без окон, с рядом голых неоновых ламп под потолком. Слева и справа громоздились ящики со старым киноматериалом.

Чтобы добраться до 1920 года, им пришлось идти в самый конец контейнера.

– «Голем, как он пришёл в мир» Пауля Вегенера, по роману Густава Майринка, – бормотал Музиль, привстав на цыпочки и обшаривая полки с кинокатушками. – Классика немецкого экспрессионистского фильма ужасов… Вот она, коробка!

Музиль стащил с верхней полки серую коробку. Канцелярским ножом он разрезал клейкую ленту. Внутри лежали пожелтевший сценарий, перевязанная пачка писем и киноплёнка длиной около девяноста метров, намотанная на деревянный сердечник, – почти четыре минуты экранного времени.

На жестяной банке была наклеена бумажка с размазанной надписью по-немецки: «План 151 – цензурная вырезка, не допущенная к показу. Как Голем поражает императора».

Сначала Музиль пролистал пачку писем. Найдя письмо Густава Майринка к Паулю Вегенеру, датированное январём 1919 года, он замер и раскрыл документ.

– Здесь Майринк возражает против использования этой сцены в фильме.

Он смущённо протянул бумагу Хогарту.

– Похоже, вы были правы.

Хогарт пробежал глазами документ, написанный аккуратным почерком. Чем дальше он читал, тем отчётливее чувствовал: они приближаются к разгадке. И вдруг она ясно легла перед ним.

В этом письме, спрятанном в коробке, затерянном среди архивных кинокатушек в контейнере длиной с товарный вагон, находился ключ к серии убийств.

Из письма следовало, что Пауль Вегенер во время пражских съёмок поначалу хотел, чтобы Голем поразил императора своим умом, победив его в состязании. Сцену действительно сняли, однако после протестного письма Майринка удалили из окончательной версии: в романе её не было, и она искажала его образ Голема.

Вместо неё появилась сцена, где Голем спасает императору жизнь, – именно она позднее вошла в финальный монтаж фильма. Хогарт почувствовал холодное покалывание, когда прочёл, что состязанием была шахматная партия. Он сложил письмо и указал на киноплёнку.

– Вы можете показать нам эту сцену?

Музиль надул щёки.

– Плёнка когда-то отсырела. Плесень въелась в изображение. Выглядит она уже неважно, но попробовать можно.

– Сегодня? – спросила Ивона.

ГЛАВА 13

Полчаса спустя они сидели в просмотровом зале и ждали, пока Музиль заправит 35-миллиметровую пленку в старый русский проектор. Наконец погас свет. Аппарат зажужжал, на экране возникло дрожащее мерцание. После ослепительно-белой начальной засветки в кадре появилась хлопушка: кадр 151.

– В маске Голема – Пауль Вегенер, – затараторил Музиль. – Напротив него сидит Отто Гебюр, он играет императора, и…

Ивона коротким шипением заставила взвинченного Музиля умолкнуть. Хотя фильм был немой, она придвинулась к краю стула и склонила голову, словно пыталась расслышать слова, произносимые на экране.

Движения актеров были угловатыми, губы шевелились беззвучно. Черно-белая пленка резко подчеркивала контрасты густого грима на их лицах. На столе между ними стояла шахматная доска с массивными фигурами, почти величиной с ладонь. На заднем плане, заламывая руки, стоял человек в черном плаще – вероятно, рабби Лёв.

Изображение дергалось; качество было отвратительным. Желтые пятна мутнили кадр, будто пленку когда-то выставили на яркий свет. Целлулоид был исцарапан и покрыт пылью; поднявшись, она кружилась в луче проектора. По экрану плясали черные полосы.

Но Хогарта это не раздражало. Напротив: именно эти изъяны делали фильм подлиннее, живее, выразительнее всех бездушных современных цифровых картин с их перегруженными трюками и эффектами, словно вытянутыми из компьютера по шаблону.

Однако сильнее всего его поразило другое: он и в самом деле стал свидетелем шахматной партии. Император играл белыми, Голем – черными. Затаив дыхание, Хогарт следил за игрой.

Когда пала первая фигура, Веселы кашлянул.

– Белая пешка берет черную пешку на D5, – прокомментировал он.

Голем ответил ходом, которым в самом прямом смысле уничтожил пешку противника. Он снял белую фигуру с доски, сжал ее в неуклюжем кулаке и раздавил. После этого партия пошла так же стремительно, как и началась.

Веселы не нужно было записывать ходы. По его сосредоточенному лицу Хогарт понял: шахматный мастер фиксирует всю партию в памяти.

– Поразительно, – пробормотал Веселы. – Никогда бы не подумал, что такое возможно.

С доски исчезали новые фигуры. Император ставил взятые им фигуры рядом с доской, тогда как Голем демонстративно дробил их в кулаке. Чем быстрее Голем делал ходы, тем дольше приходилось думать императору. Утрированной жестикуляцией и мимикой актер передавал отчаяние властителя.

– Великолепная партия! – восхищенно воскликнул Веселы. – Плотная, точная игра, безупречная атака и безупречная защита. Здесь есть все, что делает партию по-настоящему хорошей!

– И это… наша партия? – спросил Хогарт.

– Еще бы! Пока совпадают первые семь взятых фигур. Теперь нам остается только дождаться, когда…

Веселы умолк: в кадр вошел рабби и заслонил шахматную доску. Хогарт затаил дыхание. Он видел, как Голем и император поочередно наклоняются вперед, но сами ходы оставались скрыты.

Хогарт не решался заговорить с Веселы, однако шахматный мастер и так знал, какой вопрос вертится у него на языке.

– Оставшиеся ходы восстановить невозможно: с каждым новым ходом число вариантов стремится к бесконечности, – пробормотал Веселы. – Надеюсь, нам еще дадут хотя бы последний взгляд на доску.

Вдруг император опустил голову, а рабби вскинул руки. Затем экран вспыхнул чистым резким светом. Ослепленный, Хогарт зажмурился. Конец киноленты хлопал на катушке проектора. Сцена длилась не больше четырех минут, и еще раз увидеть шахматную доску им так и не удалось.

Хогарт придвинулся на стуле ближе к Веселы.

– Вероятно, вы не можете сказать, чем заканчивается эта партия?

– Могу лишь строить предположения.

Предположения!

Хогарт мучительно напрягал мозг. С какой стати двум серийным убийцам договариваться о партии, конец которой можно только предполагать? Где-то должна быть подсказка к исходу. Иначе это послание не имело никакого смысла.

Из мыслей его вырвал голос Музила:

– Надеюсь, я смог вам помочь.

Молодой человек снял катушку с пленкой и убрал ее в металлическую коробку, которую тут же спрятал в картонный ящик.

– Стойте! – Хогарт вскочил. – Я бы хотел взглянуть на сценарий.

Не дожидаясь ответа Музила, он вытащил из ящика пожелтевшую пачку бумаги. Страницы, связанные бечевкой, местами были вырваны, помяты и испятнаны кофейными брызгами. Вообще-то этому сокровищу место было в музее кино, а не здесь, где оно гнило без присмотра.

Почти с благоговением Хогарт раскрыл папку; Ивона и Веселы подошли к нему. Напечатанный на машинке и испещренный многочисленными рукописными правками, сценарий напоминал полную ошибок курсовую работу студента киношколы. Хогарт стал перелистывать страницы, пока не добрался до кадра № 151.

– Мы на верном следе. – Ивона указала на абзац, где начиналось описание нужной сцены.

В перечне ходов фигуры обозначались только сокращениями: BA, TU, DA и SP.

– С этой загадкой разобрались, – пробормотал Веселы. – Но описание ходов обрывается в тот самый момент, когда рабби входит в кадр.

Музиль, вероятно, не понимал из их разговора ни слова. Он молча стоял рядом и наблюдал, как они сбились в кучку и склонились над сценарием.

Хогарт перевернул страницу. Незадолго до конца сцены был вставлен рукописный комментарий: «Партия Рёш против Шлаге, Гамбург, 1910, доигрывается до конца. Голем выигрывает, рабби Лёв в радости вскидывает руки».

– Рёш против Шлаге, Гамбург, 1910! – воскликнул Веселы. – А мы начали искать только с 1914 года!

– Этого нам достаточно? – спросил Хогарт.

Веселы взял шляпу и протянул изумленному Музилю руку.

– Большое спасибо. Вы нам очень помогли.

Десять минут спустя Ивона, Веселы и Хогарт сидели в кафе у начала пешеходной зоны Вацлавской площади. Пока Веселы говорил по телефону с сыном, Хогарт смотрел на пустую парковку киноинститута. С черно-белых плакатов на стенках контейнеров на него глядели Йозеф Кронер, Любомир Костелка и другие чешские киноактеры.

Хогарт рассеянно помешивал кофе. Для него было очевидно: оба убийцы знали нужную страницу сценария. И один из них – Миха Зайиц. Иначе быть не могло, ведь именно через него Хогарт вообще вышел на этот фильм.

Но сцена была неопубликованной, к тому же снятой больше восьмидесяти лет назад. Значит, убийцы должны были иметь доступ к архиву. Хогарт вспомнил слова Музиля: в институте работают в основном студенты-художники, художники-декораторы да сценаристы без гроша. Один из них и был вторым убийцей – возможно, даже сам Музиль.

Веселы положил мобильник перед собой на стол.

– Павел попробует в ближайшие минуты найти полный ход партии Рёш – Шлаге.

Они заказали что-нибудь легкое на обед и молча ждали еды. Когда у Веселы зазвонил телефон, все вздрогнули.

– Ой-йе, Эугения, – сказал он, мельком взглянув на дисплей. – Лучше не буду брать.

Через некоторое время звонок стих.

Около двух часов, когда официант как раз уносил их пустые тарелки, Хогарт заметил, как на парковке киноплощадки остановился потрепанный темно-бордовый фургон. Водитель – молодой долговязый мужчина в зеленом пуховике – вошел в офисный контейнер. Больше ничего не произошло.

Вскоре телефон Веселы зазвонил снова. На этот раз это был Павел; он диктовал недостающие ходы. Веселы слушал. С каждой секундой его брови поднимались все выше. Наконец он закончил разговор.

– Завораживающая игра. Понятно, почему Вегенер хотел использовать эту партию в фильме. Я бы сказал, это забытая жемчужина. Настоящая классика.

– Сколько взятых фигур в конце партии?

– Девять! – Веселы записал недостающие ходы на салфетке. – Рёш против Шлаге заканчивается тем, что белый слон на F3 уничтожается. Этим Голем ставит императору мат.

Ивона наклонилась над салфеткой.

– Значит, убийца, которого мы до сих пор называли подражателем, убьет еще только один раз. После этого серия закончится.

Подражатель взял на себя роль Голема, – подумал Хогарт. В этом даже было что-то символическое: как подражатель пытался копировать действия первого убийцы, так Голем пытался подражать людям.

Это означало, что послезавтра утром в том районе Праги, который соответствовал шахматному полю F3, найдут последнего мертвеца. Обезглавленного мужчину, накрытого белой бархатной тканью, с вырезанной на груди парой букв LA.

У них оставалось чуть больше суток, чтобы предотвратить последнее убийство.

Мобильник Веселы зазвонил в третий раз.

– Опять Эугения.

Он и на этот раз не ответил, а просто дал телефону звонить.

– Боюсь, с этого момента я больше ничем не смогу вам помочь. Мне давно пора домой.

Ивона протянула ему руку.

– Большое спасибо, Иероним. Вы уже помогли нам больше, чем я смела надеяться.

Веселы поднялся.

– Желаю вам удачи.

– Спасибо. – Хогарт кашлянул. – И простите, что из-за нас у вас с женой…

– Ничего. Теперь все уже позади.

– Я мог бы отвезти вас домой, – предложил Хогарт.

– Не нужно, ноги меня пока носят! – Он усмехнулся. – После такого волнения прогулка поможет снова привести мысли в порядок.

Веселы взял шляпу и пальто и вышел из кафе.

Когда они остались одни, Ивона придвинулась ближе к Хогарту.

– Вы понимаете, что это значит? – спросила она. – Миха, доктор Зайиц или кто-то из киноархива может быть одним из двух убийц.

– Миха, – твердо ответил Хогарт.

– Не спешите. Мы всего лишь нашли на старой кинопленке шахматную партию, которая лежит в основе серии убийств. То, что в доме Зайица есть статуя Голема, шахматная доска и пластинка с музыкой к фильму, еще ничего не доказывает. Этого слишком мало, чтобы арестовать Миху или его отца. Пока они, самое большее, подозреваемые.

– Нам все равно нужно их прижать. Времени почти не осталось, – возразил Хогарт.

Он смотрел в окно.

Как раз в этот момент долговязый мужчина в зеленом пуховике довольно спешно вышел из контейнера. Когда он целеустремленно направился к своему фургону, Хогарт заметил серую толстовку с капюшоном под курткой и дорогие очки в стальной оправе. Его уже не удивило, что мужчина припадает на правую ногу.

Хогарт схватил Ивону за руку.

– Смотрите!

Ивона на мгновение задержала дыхание.

– Я с ума сойду. Это Миха!

Хогарт поднялся из-за стола и подошел к окну.

– Сукин сын, – прошипел он. – Он знает!

Когда Миха дошел до фургона и вставил ключ в замок дверцы, он вдруг поднял голову. Он уставился через улицу на кафе, за окном которого стоял Хогарт. На мгновение их взгляды встретились.

– Черт!

Хогарт поспешно отступил на шаг.

– Он вас заметил? – спросила Ивона.

– Может быть. Не знаю. Если он помнит наш визит в дом его отца…

После короткого колебания Миха сел в машину и уехал.

Хогарт выдохнул.

– И это теперь что-то доказывает?

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

– Все сходится. Он работает здесь на полставки. Это и есть студия, о которой говорил доктор Зайиц. Он имел в виду киностудию! Миха наверняка знает вырезанную сцену с Големом. Она его вдохновила. И он левша. Он – первый убийца, тот, кто разыгрывает ходы императора.

Во взгляде Ивоны все еще читалось сомнение.

– Я вам верю, но мы не должны пороть горячку. Ситуация щекотливая: как-никак он сын советника по социальным вопросам.

– Именно. А советник нанял вас, чтобы вы раскрыли дело!

Хогарт положил на стол несколько купюр и приготовился выйти.

– Стойте, подождите! – Ивона вскочила. – Мы сможем что-то предпринять против него только тогда, когда у нас будут надежные доказательства. Иначе у нас на шее окажется не только немецкое посольство, но еще и прокурорское разбирательство.

Хогарт бросил последний взгляд в окно.

– Ладно. Тогда еще раз зайдем в киностудию.

Искать Музиля долго не пришлось. Он стоял у кофейного автомата со стаканчиком в руке.

– Как зовут вашего коллегу, который работал с фильмом о Големе? – без обиняков спросил Хогарт.

Музиль изумленно посмотрел на него.

– Это важно для книги Иеронима Веселы?

– Да, – ответил Хогарт. – Жизненно важно. Итак, как его зовут?

– Миха. – Музиль кивнул в сторону выхода. – Он только что был здесь, вы едва разминулись.

– Миха Зайиц, сын советника по социальным вопросам? – уточнила Ивона.

– Какого советника? Понятия не имею. – Музиль пожал плечами. – Миха работает здесь уже три года, он…

– Вы же сказали, что он начинает в два. Почему он снова ушел?

– Не знаю. Когда я сказал ему, что Иероним Веселы интересовался его отреставрированной версией Голема, он вылетел наружу как сумасшедший.

– Он сказал вам, куда собирается? – спросила Ивона.

Музиль смущенно посмотрел на нее.

– Он немой.

– Конечно… черт! – вырвалось у Ивоны.

– Миха все слышит, но не говорит, – объяснил Музиль. – Иногда мы общаемся по электронной почте, но чаще он рисует ответы на листке бумаги. Довольно жутко, если хотите мое мнение.

– Можно взглянуть на его кабинет? – спросил Хогарт.

– Вы из полиции?

– Нет.

Музиль отступил на шаг.

– Что-то мне это не нравится. Согласитесь, выглядит все довольно странно. Сначала вы хотите посмотреть фильм, потом… Миха что-то натворил?

– Нет, не натворил, – успокоил его Хогарт.

Как же некстати, что Веселы больше не с ними: Музиль ведь буквально ел у него из рук.

– Ну же. Один-единственный взгляд в его кабинет.

– Нет, мужик, извини.

Хогарт достал из бумажника тысячу крон купюрами.

– Мы ничего не тронем.

Не пересчитывая, Музиль сунул деньги в карман брюк.

– Только один взгляд – и никаких вопросов!

Рабочее место, к которому он их привел, не поддавалось описанию. Ничего подобного Хогарт еще не видел. Оно находилось в нише, отгороженной ширмами. Клавиатура перед монитором тонула в горе папок, фотографий и кинокатушек, которые спиралью змеились по столу.

Пол был усыпан коробками из-под пиццы, стаканчиками из-под напитков и фольгированными термоупаковками с логотипом китайского ресторана. Над всем этим висел запах кислого соуса. Как здесь вообще можно работать, Хогарт не понимал. По сравнению с этим гостиная Ивоны могла бы принадлежать педантичному до мании аллергику на пыль.

Из груды скомканных бумаг торчала фотография в рамке: Миха рядом с Романом, своим старшим братом. Оба мужчины стояли на парковке киноплощадки, и снимку, похоже, было не больше двух-трех лет. Хогарт взял фотографию со стола и протянул Музилю.

– Не могли бы вы сделать мне копию?

– Если после этого я от вас избавлюсь! – угрюмо ответил Музиль и взял снимок. – Там у нас цветной копир. А пока ничего не трогайте.

Едва он скрылся из виду, Ивона зашла за письменный стол. Ногой она отодвинула несколько коробок. Под ними лежали свернутые кабели, штекеры, микрофоны и детали транзистора. На большей части оборудования были наклейки с логотипом киностудии «Баррандов».

Судя по всему, при виде этих устройств Ивоне пришла в голову та же мысль, что и Хогарту.

– С помощью этого можно кого-нибудь прослушивать? – тихо спросила она.

– Если человек умеет мастерить, из этих штуковин можно собрать почти что угодно.

Вдруг в нише появился Музиль; в руке он держал цветную копию.

– Ну что, готово? Все посмотрели?

– Миха когда-нибудь одалживал это оборудование? – спросил Хогарт.

– Эй, мужик, этот старый хлам никому уже не нужен. Время от времени он таскает что-нибудь домой… Вот, пожалуйста.

Музиль отдал ему копию и поставил рамку с фотографией обратно на место.

Хогарт взглянул на снимок братьев Зайиц, затем сунул лист во внутренний карман пальто. Он улыбнулся Музилю.

– Большое спасибо. Теперь мы от вас отстанем.

Ледяной ветер гнал по асфальту парковки листья и каштаны. Хогарт встал за афишной тумбой и поднял воротник пальто. Посмотрел на Ивону.

– Что скажете?

– Думаю, теперь у нас достаточно материала против Михи. – Ивона глубже сунула руки в карманы парки. На холоде у нее покраснел нос.

Хогарт кивнул.

– Невероятно, но, если мы правы, этот мерзавец действительно убил собственную мать.

– Хана Зайицова годами молчала, хотя знала, что ее муж вытворяет с Михой у себя в кабинете, – напомнила Ивона.

– И это оправдывает убийство?

Ивона посмотрела на него с печалью.

– Спросите об этом девочку, которую годами насиловал собственный отец.

Хогарт ошеломленно уставился на нее.

– Вы его защищаете? На его совести, скорее всего, пять женщин!

– Я не защищаю то, что он сделал. Но я вижу и другую сторону. Его детскую душу годами калечили. Если хотите знать мое мнение, его насильно сделали тем, кем он стал.

– Не понимаю вас. Сначала вы хладнокровно заключаете сделку, чтобы выдать убийцу Греко, а теперь жалеете маньяка? Как вы думаете, что Греко сделает с Михой? Пригласит его на кофе с пирожными?

Глаза Ивоны сверкнули.

– Когда я договаривалась с Греко, я даже не знала, что Миха существует! Вы думаете, я уже не пожалела об этом тысячу раз? Со вчерашнего дня ни о чем другом думать не могу.

Хогарт промолчал.

– Как бы мне ни было больно, договор есть договор, – сказала Ивона чуть тише. – Во всяком случае, я думаю, мы можем добиться ареста Михи. Как только криминалисты из уголовной полиции возьмутся за его фургон, они наверняка найдут следы похищенных и убитых женщин. Кроме того, отпечаток обуви Михи совпадет с тем, что остался на черном бархатном полотнище. Тогда у прокурора будет достаточно оснований для обвинения.

Она потянулась за мобильником.

– Вы тоже так считаете?

– На все сто.

Плечи Хогарта опустились. Теперь для него дело было закрыто – почти. Ведь было ясно: женщин убил Миха, а значит, именно он отвечал за смерть Александры Сендлинг.

Этот мерзавец знает, где ее чемодан на колесиках. И где остатки тела.

С тяжелым сердцем Ивона включила телефон.

– Позвоню Греко. Если он не возьмет трубку – Дмитрию.

Сердце Хогарта на мгновение замерло.

– Стойте. Подождите!

– Чего ждать?

– Я думал, мы хотим добиться ареста Михи.

– Разумеется. Но вы всерьез полагаете, что я обману Греко? – Она глубоко вдохнула. – Я позвоню Греко и назову ему имя Михи. Потом сразу свяжусь с Новачеком. Остается надеяться, что уголовная полиция найдет его раньше Греко.

– А если нет? Мы оба прекрасно знаем, что это значит! – вспылил Хогарт. – Парень будет мертв в течение часа. И, помимо того что это будет хладнокровное убийство, мы потеряем самую горячую ниточку ко второму убийце. Я, конечно, сомневаюсь, что полицейские успеют установить его личность до следующего преступления, даже если как следует прижмут Миху, но шанс хотя бы есть. Не звоните Греко!

– Невозможно. Может, в Вене у вас принято иначе, но здесь лучше держаться заключенных договоренностей, поверьте.

Голос Ивоны дрожал. Она открыла телефонную книгу, но прежде чем успела набрать номер Греко, мобильник зазвонил.

На дисплее высветился номер.

– Веселы! – вырвалось у нее. – Может, он еще что-то вспомнил.

Она поднесла телефон к уху.

– Иероним?

В следующее мгновение она побледнела. Торопливо поманила Хогарта ближе и повернула телефон так, чтобы он тоже мог что-то расслышать.

Голос Веселы дрожал, в нем звучал страх.

– …и он говорит, чтобы я передал вам: я последняя фигура, белый слон…

Он попытался добавить еще что-то, но его оборвали. Телефон замолчал.

Ивона бессильно опустила руку.

– Веселы похитили. Он умрет, – безжизненно сказала она. – Но зачем убийца позволил ему позвонить? Хочет сыграть с нами в игру? Считает себя умнее нас? Но мы ведь знаем, что убийца – Миха!

Хогарт нахмурился.

– Веселы начал сообщение словами: «Он говорит, чтобы я передал вам…» – пробормотал он. – Но Миха не может говорить.

Ивона прикусила губу.

– Значит, Веселы похитил другой убийца. Я звоню Греко. Пусть Дмитрий со своими людьми схватит Миху и обработает его. Сейчас он – наша единственная зацепка.

– Стойте, стойте. – Хогарт положил руки ей на плечи, пытаясь успокоить. – Мы не можем отдать его Греко именно потому, что он наша единственная зацепка.

Он заговорил настойчиво, почти вкрадчиво:

– Мы чертовски близко. Давайте спокойно подумаем. Всего минуту.

Ивона молча смотрела на него.

– Итак, мы можем с достаточной уверенностью сказать, что Миха – первый из двух убийц, тот, кто убивает женщин. Он левша, и у нас есть отпечаток его обуви на черном полотнище. Во-вторых, можно исходить из того, что он знает второго убийцу, того, кто убивает мужчин: они должны были как-то договориться о таком способе действий. Теперь этому сообщнику осталось убить всего один раз, и Веселы станет его последней жертвой.

– Этот сукин сын все время за нами следил: в Граде, на кладбище и наверняка здесь тоже. А теперь у него Веселы! – В глазах Ивоны стояли слезы. – Черт побери, что мы скажем его жене и сыну? «Простите, ваш муж погиб из-за нас»?

Она стерла с щеки дорожку слезы.

– Мой брат выбьет из Михи правду!

– Это так не работает! Миха безумен. Ондрей никогда не заставит его заговорить, даже если переломает ему все пальцы или выбьет из него все мозги.

Ивона посмотрела на него.

– Вы понятия не имеете, на что способен Ондрей.

В ее взгляде читались не только панический страх за Веселы, но и злость на саму себя.

От сочувствия к измученной душе Михи вдруг не осталось и следа. Хогарт видел: ее разрывают эмоции. Тем важнее было самому сохранить холодную голову, пока одна крошечная ошибка не пустила все под откос.

Он глубоко вдохнул.

– Михе нечего терять. Его дело уже завершено, его шахматные ходы сделаны. За свои взятые фигуры он символически совершил пять убийств. В любом случае он победитель. Он ничего нам не скажет.

– Тогда этим займется уголовная полиция.

Пальцы Ивоны зависли над клавишами телефона. Она была в шаге от звонка Новачеку. На дисплее уже появился сохраненный номер.

– Не делайте сейчас ничего необдуманного! – настаивал Хогарт. – Мы не имеем права завалить это дело. Подумайте сами. Что сделает Новачек после вашего звонка? Уголовная полиция посадит Миху под стражу на двое суток. Нам это ничего не даст. Наоборот, только ухудшит положение.

Он говорил быстро, но старался держать голос ровным.

– Мы знаем, что убийца расправляется с жертвами вечером накануне первого числа. Значит, у нас остается еще весь завтрашний день. Если он узнает, что мы задержали Миху и уже так близко подобрались к нему самому, он немедленно убьет Веселы – прежде чем Миха сможет что-либо рассказать о плане. А потом заляжет на дно и исчезнет навсегда.

– Что же нам тогда делать? – крикнула Ивона. – Мы ведь не можем позволить ему свободно разгуливать!

– Можем. Это гонка со временем, но у нас только один шанс: мы звоним Новачеку, а он оставляет Миху на свободе. Полицейские должны только установить за ним наблюдение, напичкать его дом прослушкой, перехватывать его электронную почту с сервера. Только так мы, возможно, выйдем на второго преступника или найдем хоть какой-то намек на то, где он прячет жертву.

– Вы не представляете, как здесь все устроено, – возразила Ивона. – Сначала Новачек должен убедить начальника, что наблюдение необходимо, а это уже почти невозможно. Потом Морак должен предложить всю процедуру прокурору, а тот – получить в суде постановление судебной палаты. Обычно такого постановления мы не дождемся раньше чем через неделю.

– Но Иероним Веселы – не кто-нибудь. Он гордость нации. Если Новачек как следует возьмется за дело, постановление могут вынести за час, в обход обычного порядка.