Текст книги "Черная дама (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Его захлестнуло сострадание. А следом – внезапная, безмерная ненависть к сотруднику посольства, который не только разрушил детскую душу, но снова и снова раздирал раны, не давая им даже начать затягиваться.

Годы насилия. Целое детство. И всё это – со стороны собственного отца. Невообразимо. А доктор Зайиц, этот подонок, верил, что деньгами можно уладить всё.

Только теперь Хогарт заметил: Ивона смотрит на фотографии и всё крепче сжимает дверную ручку. Сжимает, пока рука не начинает дрожать. Потом разжимает пальцы.

– Дрянь же мы раскопали, – сказал он и собрал фотографии.

– Таким свиньям надо отрезать член, – выдавила она бесцветным голосом.

Хогарт уставился на неё. Её реакция была такой, будто ей уже не раз приходилось сталкиваться с подобным.

Ивона закрыла глаза и глубоко вдохнула.

– Расслабься, – приказала она самой себе.

Когда ей удалось взять себя в руки, она протянула Хогарту копии протоколов. При мимолётном касании он почувствовал, какие холодные у неё пальцы.

– Можем считать, что документы настоящие? – спросил он.

– Греко так же, как и мы, хочет поймать убийцу женщин, – без колебаний ответила она. – Он не стал бы подсовывать нам выдуманные обвинения.

Хогарт подумал об оружии в багажнике.

– Прежде чем действовать сгоряча, нужно всё проверить. Зайиц упоминал второго сына – этого неудавшегося мальчишку. Нам стоит навестить Романа Зайица, брата Михи.

Как у всякой частной сыщицы, у Ивоны были свои источники. Пока она обзванивала нужных людей, Хогарт нарезал круги вокруг машины и курил одну сигарету за другой.

Когда он раздавил об асфальт четвёртый окурок и уже начал гадать, почему разговоры тянутся так долго, Ивона взволнованно опустила стекло. Она только что говорила с женой бывшего школьного приятеля: та работала в налоговом управлении и имела круглосуточный доступ к электронному архиву данных.

После долгих поисков Ивона наконец получила адрес и телефон Романа. Фамилия у него оказалась вовсе не Зайиц, а Кошице: он взял фамилию жены. Теперь уже тридцатисемилетний Роман жил с семьёй в Праге, но в этот вечер дома его не было. На заднем плане у его жены кричали дети, и она объяснила по телефону, что муж работает на кирпичном заводе, а смена закончится только после полуночи.

Едва Ивона закончила рассказывать, Хогарт уже сидел за рулём, заводил машину и просил её объяснить дорогу к заводу.

«Кирпичный Бём», как фабрику называли в народе, находился довольно далеко, в восточной части Праги, там, где когда-то добывали глину для производства кирпича. К территории предприятия они добрались вдоль заросших бурьяном железнодорожных путей, прежде служивших заводскому транспорту.

Между искусственным пожарным прудом и рядом жестяных бараков располагалась заводская парковка. По убогим ржавым развалюхам, стоявшим здесь, нетрудно было понять, как скверно платили сменным рабочим в «Кирпичном Бёме».

Фабрика стояла за забором. В пустой будке проходной горел свет, но дежурный находился в нескольких метрах от неё, у живой изгороди, и стоял к ним спиной. Пока он мочился в кусты, Хогарт и Ивона проскользнули под шлагбаумом.

Чем ближе они подходили к цеху, тем сильнее пахло обожжённой глиной. Навстречу ударил густой жар, словно вся фабрика раскалилась, как доменная печь.

Зданию из красного кирпича с зарешечёнными окнами наверняка было больше ста лет, и Хогарту оно напомнило тюрьму времён монархии. Три трубы извергали чёрный дым, растворявшийся в облаках. Над входными воротами крупными, местами облупившимися цифрами красовался год: 1894.

Сквозь гофрированную обшивку доносились стук машин и лязг транспортёрных лент. Как раз в этот момент протяжный рёв гудка возвестил перерыв – ровно в девять вечера.

Когда Ивона и Хогарт вошли внутрь, шум сразу усилился втрое. Здесь было заметно жарче, чем у ворот. Красная пыль на полу смешивалась с дождевой водой, капавшей через дыру в крыше, и превращалась в вязкую жижу.

Ивона отказалась идти дальше. Из бокового крыла им навстречу вышел рабочий в сером комбинезоне; перед собой он толкал тележку с запасными частями. Когда Ивона попросила его позвать Романа Кошице для короткого разговора, мужчина недоверчиво оглядел её. Наконец он молча оставил тележку и исчез между несколькими списанными погрузчиками.

Пока они надеялись, что рабочий вернётся с Романом, Хогарт огляделся. Было жутко думать, в какой дыре брат Михи вынужден вкалывать, чтобы прокормить семью, тогда как сам Миха проводит дни в родительском доме на Староместской площади.

Рабочий появился снова и, ничего не сказав, покатил тележку дальше. Минут через пять к ним вышел высокий мужчина с густыми чёрными кудрями, в грязном комбинезоне с нагрудником и грубых рабочих ботинках со стальными носами.

Он стянул перчатки и вытер рукавом вспотевший лоб; на коже осталась тёмно-красная полоса. Хогарт узнал брата Михи по фотографии, которую показывал им доктор Зайиц.

У Романа всё ещё были те же резкие, угловатые черты лица и серьёзный, понимающий взгляд, какой был у него уже в юности. Хогарт гадал, как он отреагирует, когда Ивона заговорит о тяжких обвинениях против его семьи. Этот человек вполне мог выставить их обоих с фабрики вон.

Ивона протянула Роману Кошице руку, заговорила с ним по-чешски и упомянула телефонный разговор с его женой. Хогарта она представила как венского страхового детектива. Роман поднял брови и тут же сказал по-немецки:

– На этом заводе сто двадцать человек работают посменно. У меня мало времени, мне надо к печи. Что вам нужно?

Хогарт удивлённо посмотрел на него.

– Вы говорите по-немецки?

– А что ещё остаётся, если ты сын доктора Зайица? – Роман почти выплюнул фамилию отца. – Хочешь не хочешь, а вырастаешь двуязычным.

Он сунул перчатки в карман брюк.

– Вы из-за моего старика?

– Мы расследуем серию убийств, которая продолжается с февраля.

– Убийца с бархатным платком. Знаю. Вы из полиции?

– Я частный детектив, – ответила Ивона. – Ваш отец нанял меня, чтобы я занималась этими убийствами. Нам жаль, что ваша мать погибла, мы…

– Не надо вам её жалеть. Каждый получает то, что заслужил.

Роман провёл рукой по подбородку.

– Это отец послал вас ко мне?

– Нет.

– Он знает, что вы здесь?

– Нет, – снова сказала Ивона. – Но мы хотели бы поговорить с вами о нём.

Роман взглянул на заводские часы. Десять минут десятого.

– Пойдёмте в столовую. Там можно поговорить спокойно.

Так называемая столовая оказалась обычной комнатой отдыха: деревянные скамьи у длинного стола, металлические шкафчики, служившие рабочим раздевальными, и кофейный автомат. В умывальнике громоздились полные пепельницы; из некоторых ещё поднимался сигаретный дым. В открытом шкафчике стоял пустой ящик из-под пива, на внутренней стороне дверцы висел пожелтевший календарь с пин-ап красоткой.

Пока Хогарт брал в автомате три стаканчика кофе, Роман и Ивона сели за стол. Чех закурил.

– Вы видели моего брата?

Ивона кивнула.

– Расскажите. Как он? Всё такой же бледный и худой?

– Мы были в доме вашего отца. Миха сидел в салоне на диване и слушал классическую музыку. Больше я ничего не могу вам сказать.

Роман кивнул.

– Наверняка опять какая-нибудь запылённая пластинка. Миха любит это старьё… эти…

Он щёлкнул пальцами.

– Древности, – подсказал Хогарт, садясь к ним за стол и расставляя дымящиеся стаканчики.

– Точно. Спасибо.

Роман был совсем из другого теста, чем его младший брат. Хогарту никогда бы не пришло в голову, что эти двое могут быть родными братьями. Кроме родителей, у них не было ничего общего.

– Мы проверяем некоторые… происшествия, которые, как утверждают, имели место в вашей семье.

Ивона замялась, голос её стал тише.

– По-видимому, ходят слухи, что Миха подвергался насилию со стороны вашего отца.

Она поспешно добавила:

– Мы пока не знаем, может ли это иметь отношение к убийствам, но…

– Это не слухи! – оборвал её Роман.

Он смотрел вслед сигаретному дыму. Потом заговорил уже отстранённо, словно обращался не к ним, а к тому, что всё ещё стояло у него перед глазами.

– Старик делал это годами. Снова и снова. То, что тогда происходило, преследует меня до сих пор. Я вижу перед собой эту свинью: как он берёт Миху за руку и ведёт к себе в кабинет. Потом дверь остаётся запертой примерно час. Иногда я слышал Миху, иногда он молчал, а иногда я слышал только старика. Вот это было хуже всего.

– Как часто это происходило?

– Каждый первый понедельник месяца. У старика был выходной: в конторе в этот день не было ни служебных, ни приёмных часов. Мы панически боялись этих понедельников. Он всё время был дома… и рано или поздно это случалось. Иногда до обеда, иногда после.

Роман затянулся и выпустил дым.

– Он запирался с Михой. Сначала они играли. Если Миха проигрывал, его пороли, а потом всё начиналось по-настоящему. Старик называл это zulova struktura…

Роман пробормотал по-чешски более длинную фразу.

– Вколотить мальчишке дисциплину, – коротко перевела Ивона.

– Да. Мол, щенок должен научиться проигрывать достойно.

– Почему вы ничего не сделали?

Вопрос Ивоны вырвал Романа из воспоминаний. Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Ничего не сделал? – повторил он. – Когда это началось, мне было восемь, самое большее девять. Пока я понял, что в отцовском кабинете происходит что-то ненормальное, Миха уже замкнулся. Он больше никого к себе не подпускал. Ребёнком он пережил такое, о чём я лишь годы спустя узнал, что такое вообще бывает…

– Что было потом?

Роман перевёл взгляд с Ивоны на Хогартa, затем затушил сигарету прямо о столешницу.

– Миху на пять лет отправили в интернат для детей с нарушениями поведения. В детскую психиатрию! Но там никто не верил тому, что рассказывали дети. Почти всё списывали на бред. Может, сейчас иначе, но тогда мы были бессильны.

Он стал щёлкать крышкой зажигалки – открывал, закрывал, снова открывал. Потом пристально посмотрел на Ивону.

– Попробуйте что-нибудь сделать против этой свиньи, когда вам никто не помогает. Старик тогда был референтом-стажёром по правовым вопросам в немецком посольстве. Он занимался немецкими подследственными и осуждёнными. Сейчас он, как руководитель социального отдела, подчиняется напрямую послу Германии. Такого человека не достать.

– Разве вы не могли довериться матери? – спросил Хогарт.

– Вы шутите? Мать знала. Она все эти годы прикрывала старика. Благородная дама никогда ничего не предпринимала – только смотрела в сторону. Это она умела.

Роман снова провёл рукой по подбородку.

– Она обеспечивала ему алиби, стоило мне попытаться подать заявление. Даже грозила выгнать меня из дома, если я хоть кому-нибудь скажу хоть слово. Её чёртов благополучный мирок рухнул бы. Что бы ни случилось, она до самого конца держалась бы за эту свинью. Позор, если бы кто-то узнал обо всей этой грязи, был для неё невыносимее, чем то, что её муж делал с её собственным сыном.

– А вас он…?

Хогарту не пришлось договаривать.

– Меня эта свинья ни разу не тронула, если вы об этом. Я бы голыми руками свернул ему шею.

– Нам нужно поговорить с вашим братом, – сказала Ивона. – Как это можно устроить, чтобы ваш отец не узнал?

– Трудно.

– Когда ваш отец в посольстве, мы могли бы что-нибудь организовать, – предложил Хогарт.

Роман печально улыбнулся.

– Есть другая проблема. И к старику она отношения не имеет. Не знаю, чем он все эти годы угрожал Михе, но он добился того, что тот не проронил ни слова о том, что раз в месяц происходило в его кабинете.

Ивона непонимающе посмотрела на Романа.

– Миха не говорит с двенадцати лет. Ни слова. Он немой.

Хогарт невольно подумал о любви Михи к немому кино. Возможно, его жизнь тоже была лишена звука и погружена в бесцветные оттенки серого.

– Боюсь, после смерти матери всё стало хуже.

– Болезнь вашего брата? – спросила Ивона.

Не болезнь.

Хогарт знал ответ ещё до того, как Роман произнёс его. В ту же секунду у него свело желудок, будто он проглотил ледоруб.

– Нет. Изнасилования. Они никогда не прекращались. Боюсь, после смерти матери всё стало хуже, чем когда-либо. Мне нельзя об этом думать, иначе я сверну старому козлу шею.

– Миха левша? – спросил Хогарт, повинуясь внезапной догадке.

– Да. А почему вы спрашиваете? Но он вам ничего не напишет, как и говорить с вами не станет. Насколько я знаю, он только рисует.

Некоторое время никто ничего не говорил.

– Это то, что вы хотели услышать? – наконец спросил Роман.

Хогарт кивнул. Значит, вот какое осиное гнездо имел в виду Греко.

– Спасибо, что так откровенно с нами поговорили.

– Вы первые за много лет, с кем я вообще об этом говорю. Моей жене ни слова. Она ничего не знает.

Роман поднялся.

– Надеюсь, однажды этой свинье предъявят счёт по полной.

– Мы что-нибудь предпримем против него, – заверила Ивона.

Роман не ответил, зато Хогарт насторожился. Он уже достаточно хорошо знал эту женщину, чтобы понимать: пустых обещаний она не даёт. И именно эта её черта всё сильнее его тревожила.

Роман сунул зажигалку в нагрудный карман.

– Мне надо обратно к печи.

Руки он им не подал.

– У меня ещё один вопрос, – окликнул его Хогарт.

Роман уже стоял в дверном проёме, когда обернулся.

– Вы сказали, отец играл с Михой в какую-то игру… Что это была за игра?

Роману не пришлось долго вспоминать.

– Шахматы. Большими глиняными фигурами, которые он сам обжигал.

Пока они шли по прохладной ночи к парковке, мысли в голове Хогарта теснились одна за другой.

Вообще-то он прилетел в Прагу, чтобы выяснить, что случилось с Сендлинг, где находятся тринадцать картин Октавиана, кто стоит за страховым мошенничеством и почему Сендлинг не могла подключить к делу пражскую полицию. Вместо этого Хогарт всё глубже втягивался в охоту на серийного убийцу, копался в безднах человеческих душ и вытаскивал на поверхность то, от чего его мутило и сводило желудок.

В своём основном задании он не продвинулся ни на шаг. Значит, Кольшмид и Раст завтра вечером отзовут его обратно в Вену. А самое позднее на следующий день будет похищена ещё одна жертва: её обезглавят, отрубят ей руки и завернут в ткань.

Миху по-прежнему будет насиловать отец. И однажды доктор Зайиц спросит Ивону, что нового она выяснила. Дай бог, чтобы в этот момент поблизости от Ивоны не оказалось оружия.

– Теперь я понимаю, почему Роман взял фамилию жены, – сказала Ивона.

Хогарт ничего не ответил.

– О чём вы думаете?

– Думаю, Миха – наш убийца.

– Он слишком апатичен. К тому же он сам жертва. Боюсь, мы заходим в тупик.

– День рождения Михи – тридцать первого января. Первую жертву, Хану Зайицову, его мать, нашли мёртвой первого февраля. Значит, её убили точно в тридцать третий день рождения Михи. Он левша. Следовательно, он и есть первоначальный убийца. И он убил не только собственную мать, но и всех остальных женщин.

– Звучит неправдоподобно, – возразила Ивона. – Почему тогда он не убил отца?

– Этого я пока не знаю. Возможно, потому что ещё не может направить ярость на объект собственного страха. Иногда преступнику нужны три-четыре попытки, прежде чем он наберётся мужества сделать то, чего на самом деле хочет. Предыдущие убийства – не более чем долгая тренировка.

– Вы считаете, наш убийца ещё только выходит на пик формы?

Хогарт отпер машину.

– Через два дня узнаем.

ГЛАВА 12

Впервые с тех пор, как Хогарт приехал в Прагу, он спал глубоко и крепко – и, как назло, именно в это утро проклятый мобильник разбудил его уже в восемь. Сквозь тонкую переборку он слышал голос Ивоны. Судя по тону, она тоже была не в восторге. Насколько он понял, звонил Веселы.

Сон слетел с Хогарта мгновенно. Пока Ивона разговаривала у себя в каюте, он поставил вариться свежий кофе.

Наконец она появилась в камбузе – в пижаме, с растрёпанными волосами. Со стоном выгнула спину.

– Это был Веселы, – проворчала она. – Примерно через полтора часа его жена уйдёт из дома за покупками. За это время мы сможем встретиться с ним у Манесова моста.

Она села за стол напротив Хогарта.

– Больше он ничего не сказал?

– Он не хотел говорить о деле по телефону. Как только Эугения уйдёт, сразу выедет. – Ивона пожала плечами. – Он считает, ей лучше не знать, что он встречается с нами из-за убийств.

– Похоже, она за него страшно волнуется.

– Похоже, дома у них штаны носит она, – поправила его Ивона.

– На кладбище у меня такого впечатления не возникло.

– Обманчивое впечатление. На самом деле она держит мужа в ежовых рукавицах, хотя лучшего, чем Иероним, ей и желать нельзя.

Хогарт поставил на стол кофе, выпечку и яичницу-глазунью.

– Кто такая Жасмин Зальцман? – неожиданно спросила Ивона.

Хогарт тут же перестал размешивать кофе. Казалось, за одну секунду между ними встала стена.

– Что Греко рассказал вам о ней вчера вечером? – спросил он.

– Это неважно. Я хочу услышать от вас. – На этот раз её голос прозвучал мягче. – Пожалуйста…

Он отложил ложку и откинулся на спинку.

– Жасмин Зальцман было четырнадцать. Дочь профессора музыки, очень умная, музыкально одарённая. Она училась на четвёртом году в гимназии «Терезианум», венском элитном интернате, и в музыкальной школе имени Иоганнеса Брамса, где занималась фортепиано и виолончелью. Иногда выступала на школьных концертах. По выходным всегда ездила домой на скоростной электричке.

– Однажды зимним вечером она шла от остановки домой – с виолончелью и пюпитром под мышкой. Машину занесло, и она сбила её в лоб. Ублюдок скрылся с места аварии. Жасмин пролежала в снегу минут пятнадцать – с переломом шейного позвонка и тяжёлыми кровоизлияниями в мозг, пока её случайно не нашли прохожие.

– В больнице её ввели в искусственную кому, но последствия оказались необратимыми: паралич нижней части тела и тяжёлые повреждения мозга. Врачи сказали, что остаток жизни Жасмин проведёт в инвалидной коляске, с серьёзными нарушениями интеллекта.

Хогарт потянулся за сигаретой.

– Через несколько дней уголовной полиции удалось установить водителя, скрывшегося с места аварии: Райнер Шодль, девятнадцатилетний парень. Тут в дело вступил я. Страховая Шодля наняла меня расследовать обстоятельства и прощупать мальчишку.

– Я объяснил ему, что ему грозит не только обвинение прокуратуры – за оставление места аварии и неоказание помощи, – но и гражданский иск о компенсации морального вреда. А поскольку он ехал на старой развалюхе без наклейки техосмотра, на летней резине, да ещё и без прав, которых его полгода назад лишили за наркотики, страховая потом взыщет с него деньги в порядке регресса.

– Тут он взорвался и заорал на меня: если бы девочка не выжила, его судили бы только за причинение смерти по неосторожности. А теперь ему всю жизнь придётся платить за переоборудование дома Зальцманов и постоянный уход за Жасмин.

Хогарт ненадолго умолк.

– Звучит жестоко, я знаю. Но по сути парень был прав.

– Кажется, я понимаю, чем всё закончилось.

– Не понимаете. Никто не мог этого понять.

Хогарт уставился через иллюминатор на причальную стенку.

– Я видел, как опасно оставлять этого парня без присмотра. Для меня он был из тех, от кого можно ждать чего угодно. И всё равно я ничего не сделал. А что я мог сделать?

Он глубоко вдохнул.

– Накануне суда мои опасения подтвердились. На нижнем этаже больницы сработала пожарная тревога. Пока санитары выбегали из реанимации, кто-то отключил аппараты Жасмин.

– Но вы не виноваты в смерти девочки.

– Нет, не виноват. Но я знал, кто за неё отвечает. Страховая поначалу сочла дело закрытым. Меня отстранили, но я не отступил.

– По собственной инициативе я навестил Райнера Шодля. У него не было алиби на тот вечер, и я пригрозил, что пригвожу его к кресту: теперь он пойдёт под суд за умышленное убийство. Он только молча смотрел на меня.

– На следующий день отец Жасмин потерял сознание при опознании тела. А потом признался: у него не было другого выхода, кроме как избавить дочь от страданий.

– Дерьмо! – вырвалось у Ивоны.

– Именно. Когда я узнал, я сразу помчался к парню, но было поздно. Видимо, испугавшись тюрьмы, он покончил с собой – передозировкой.

– Репортёры прознали о моём разговоре с ним, и теперь уже меня самого пригвоздили к кресту. Разумеется, пресса раздула дело Зальцман до семейной трагедии, но с фактами было не поспорить: я действовал непрофессионально и нарушил указания заказчика.

– Моя проклятая жажда справедливости довела парня до смерти. Эта история сильно меня остудила. С тех пор всё уже не так, как прежде.

Хогарт затушил сигарету. Кофе тем временем остыл, так и оставшись нетронутым.

– Надеюсь, я больше никогда не окажусь в такой ситуации. Ни за что на свете не сумел бы сказать, можно ли доверять внутреннему голосу и как отличить правильное решение от ошибочного.

Он встал и вылил кофе в раковину.

– Спасибо, что рассказали.

Ивона тоже поднялась.

– Пора. Веселы ждёт нас.

Непроизвольно Хогарт бросил взгляд на ящик с сигнальными ракетами, куда Ивона прошлой ночью спрятала оба «Глока» вместе с магазинами и кобурами.

Потом пошёл за ней.

Они встретились с Веселы в половине десятого у Манесова моста. С реки на берег наползала влажная, свинцовая полоса тумана; Веселы был в толстом стёганом пальто, шарфе и перчатках. Лицо у него осунулось и побледнело, словно он проработал всю ночь напролёт.

После короткого приветствия они пошли в тумане по пешеходной дорожке вдоль Влтавы, прочь от центра.

– Если у вас будут неприятности с женой, – начала Ивона, – нам лучше всё это прекратить и…

– Прекратить?

Веселы отмахнулся.

– Если я могу хоть чем-то помочь раскрыть эту серию убийств, мой долг – помогать. Эугения этого не понимает. Она думает только о себе. С тех пор как вчера вечером узнала, что я привлёк к делу Павла, она буквально заставляет меня держаться от всего подальше. Но мы уже слишком глубоко увязли, чтобы теперь останавливаться.

– Спасибо.

– Не стоит. Я рассказал Павлу об убийствах, он полностью в курсе. Без него я бы ни за что не успел провести поиск за такое короткое время. Всего мы привлекли семнадцать друзей Павла. Их отцы – все до одного члены шахматного клуба. Каждый из мальчиков ещё вчера вечером взял на себя базу данных одной страны. Большинство работали до самого утра. Они решили, что это загадка, которую я придумал, чтобы проверить их интеллект.

Веселы слабо усмехнулся.

– Они так старались, что большинство результатов уже лежало у меня к завтраку.

Хогарт заметил, что руки у Веселы дрожат.

– И? – спросил он.

– Мне жаль, но партии, в которой совпала бы последовательность взятых фигур, нет ни в одной из просмотренных баз данных. Правда, остаются ещё три страны: Польша, Румыния и Украина.

– Если мы и там её не найдём, значит, это партия, не зафиксированная ни в одном архиве. Потому что убийцы разыгрывают её заново.

– Не думаю, – возразил Веселы. – Это наверняка историческая партия. Мы просто ещё не нашли её. Возможно, ищем не там.

Он плотнее обмотал шарф вокруг шеи.

– Павел считает, что это может быть заданная, но фиктивная партия.

Хогарт и Ивона растерянно переглянулись.

– Что значит – фиктивная?

– Партия, которая в действительности никогда не игралась, но, например, упоминается в песне, описана в романе или переложена в оркестровом произведении какого-нибудь композитора.

Ивона тихо застонала.

– Если так, искать будет ещё труднее.

– У «Шахматной новеллы» Цвейга есть связь с Прагой? – спросил Хогарт.

Это была единственная известная ему связь литературы и шахмат.

Веселы покачал головой.

– Даже если бы и была, с точки зрения шахматиста книга разочаровывает. В ней не показаны ни притягательность шахмат, ни глубина и сложность игры. К тому же там упоминается всего один дебютный вариант; в остальном роман к шахматам практического отношения не имеет.

– Или в песне… – повторил Хогарт прежние слова Веселы. – Вам что-нибудь говорит имя Ганс Ландсбергер?

– Боюсь, нет.

Это была всего лишь внезапная мысль Хогарта. В воображении он увидел немого Миху, сидящего на диване и тонкими, изящными пальцами дирижирующего в такт музыке. И тут в ушах снова зазвучала печальная мелодия с пластинки.

– Ландсбергер был немцем. Он написал музыку к старому чёрно-белому фильму «Голем».

– Да, почему бы не фильм? – воскликнула Ивона. – Прага всё-таки город кино.

– «Голем», – повторил Веселы. – Еврейская легенда о Големе. Действие фильма происходит в Праге; речь там идёт о создании искусственного человека из глины. Любопытно… как вы вообще на это вышли?

Хогарт рассказал о своём подозрении: Миха Зайиц может быть одним из двух убийц. В конце концов, первой жертвой была его мать; он левша, а его ортопедический ботинок мог соответствовать следу на месте преступления. К тому же насилие со стороны отца происходило каждый первый понедельник месяца, а убийства совершались в первый день каждого месяца.

– Мы знаем, что Миха Зайиц любит немые фильмы и буквально помешан на киномузыке Ландсбергера, – торопливо продолжал Хогарт. – «Голем» – немецкий фильм; старший брат Михи говорит по-немецки; отец работает в немецком посольстве; убийцы используют немецкие сокращения, которые вырезают на телах. Кроме того, в доме доктора Зайица стоит жуткая статуя Голема, а ещё шахматная доска с фигурами из обожжённой глины.

Ивона и Веселы посмотрели на Хогарта с явным сомнением.

– Я знаю, всё это просто куча разрозненных нитей, – сказал он, словно оправдываясь. – Но я уверен: где-то они сходятся.

Мысли у него понеслись вскачь: шахматы, Голем, музыка, глина, косолапость Михи, немецкие сокращения… Отдельные куски головоломки лежали перед внутренним взором, но Хогарт ещё не понимал, как они соединяются и какая картина из них сложится.

Он повернулся к Веселы.

– Ваш сын ведь сказал, что это может быть фиктивная партия из музыки или литературы… Возможно, этот фильм – ключ ко всему. Что это за Голем?

– Я с удовольствием расскажу, но боюсь, фильм не имеет к шахматам никакого отношения.

Веселы остановился возле ивы, чтобы набить трубку. Он несколько раз затянулся, и вскоре вокруг него разлился сладковатый мятный запах. Потом, глядя на свинцово-серую реку, несущую мимо ветви и деревянные брусья, начал рассказывать.

– На рассвете 1580 года – так говорит легенда – рабби Лёв встретился с тремя мужчинами в пражском гетто. Они отправились к глиняному карьеру на Влтаве, за городом, чтобы совершить каббалистическое заклятие.

– Сначала они размесили глину и вылепили двухметровую фигуру, придав ей человеческие черты. Потом рабби и трое его помощников семь раз обошли эту массу против часовой стрелки, произнося тайные заклинания. Скульптура начала парить, дымиться. Она раскалилась, будто попала в огонь. На ней образовалась глазурь – защитная кожа.

– Глиняная фигура стала влажной, из неё пошёл пар. У неё выросли волосы и ногти. Когда масса остыла, рабби вложил чудовищу в рот пергаментный свиток, на котором было написано имя Бога – то самое, которое верующим евреям запрещено произносить. Существо начало медленно шевелить пальцами.

– Тогда рабби Лёв и его помощники у ног чудовища произнесли слова из истории Сотворения: «И вдунул Бог в лицо его дыхание жизни, и человек ожил». Создание открыло глаза – и Голем вошёл в мир.

Веселы смотрел на воду.

– Согласно более древним свидетельствам, Голема оживляла комбинация букв. На лбу у него стояло божественное имя Иеговы – буквы ЙХВХ, которые и призывали искусственного человека к жизни.

– Как буквы, вырезанные на груди у трупов, – заметила Ивона. – Только эти несут смерть.

Мимо них прошла гружённая углём баржа. Сквозь туман ходовые огни горели, словно раскалённые красные глаза. Рассказа с такими подробностями Хогарт, ей-богу, никак не ожидал.

– И что было дальше?

Веселы кивнул.

– Еврейское слово «голем» встречается уже в псалмах Ветхого Завета: там оно означает бездушную материю, нечто бесформенное. Создавая слугу из глины, евреи хотели продемонстрировать свой уровень образования и высоту знаний. Голем должен был защищать избранный народ от врагов.

Веселы попыхтел трубкой.

– Когда императорским указом всем евреям велели покинуть Прагу, император даровал рабби Лёву последнюю аудиенцию, и тот показал ему своё создание. Голем спас императору жизнь, после чего император отменил указ.

– Но, как все еврейские истории, эта тоже заканчивается трагически. После того как Голема подстрекнули к убийству, он перестал повиноваться приказам своего господина. Он стал угрозой, а все попытки рабби уничтожить своё творение провалились. В конце концов Голему положила конец маленькая девочка у ворот Праги.

Веселы всё ещё смотрел сквозь туман на воду.

– Легенда утверждает, что Голем возвращается в Прагу каждые тридцать три года – срок земной жизни Христа. Появляется в окне какой-нибудь комнаты в гетто – и снова исчезает.

Заметив, что трубка погасла, Веселы чиркнул спичкой.

– Так было всегда… В тумане Влтавы границы между сном и реальностью расплываются.

– Серия убийств началась точно в тридцать третий день рождения Михи, – вспомнил Хогарт.

– Может, он считает себя возрождённым Големом? – предположила Ивона.

Веселы их не слушал. Он снова затянулся трубкой и смотрел на реку.

Только звонок мобильного вырвал его из раздумий. Веселы поспешно выудил телефон из кармана пальто и взглянул на дисплей.

– Это Павел!

После короткого разговора он убрал мобильник.

– Оставшиеся базы данных тоже ничего не дали, – сказал Веселы, тяжело вздохнув. – Мы снова в самом начале поисков.

– Тогда остаётся только фильм, – сказал Хогарт.

– Крайне тонкая ниточка, – заметил Веселы.

– Есть идеи, где можно достать копию?

Хогарт посмотрел на Веселы, потом на Ивону.

Веселы нахмурился.

– Фильму больше восьмидесяти лет. Возможно, в Пражском киноархиве есть копия плёнок.

Он снова потянулся к мобильному.

Из разговора с более молодым коллегой-шахматистом, работавшим на местной радиостанции, выяснилось, что киностудия «Баррандов» находится в одноимённом пражском районе, где в пятидесятые и шестидесятые годы снималась значительная часть чехословацких фильмов.

Сегодня от студии остались лишь закрытые склады, полные забытых реквизитов, декораций и киноплёнок. В Пражском киноархиве, отделении студии, старые фильмы реставрировали и переводили в цифровой формат. Судя по всему, именно туда им и следовало обратиться.

Здание в конце пешеходной зоны Вацлавской площади походило на музей современного искусства, собранный из офисных контейнеров. На их стенах висели киноплакаты к чёрно-белым фильмам тридцатых годов; такие же плакаты были наклеены на афишных тумбах посреди пустынной парковки. Заполнены были только велосипедные стойки. Вероятно, здесь работали в основном студенты, которым машина была не по карману.

После прогулки вдоль Влтавы стало пронзительно холодно. И всё же, шагая по территории киностудии, Хогарт чувствовал себя на редкость хорошо. В этом месте было что-то знакомое, почти родное. Меланхолия золотой эпохи кино казалась приятной переменой после барочных фасадов, церковных башен и серых памятников, которые в Праге попадались на каждом шагу.