Текст книги "Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго"

Автор книги: Андре Моруа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

3. ГОД 1834-й

Если двое любящих ссорятся, то потому,

что им слишком уж хорошо было вместе.

Поль Валери

Заметка Сент-Бева для самого себя:

"Как рушилось все то, что еще несколько лет тому назад было прекрасным, цветущим и разрасталось! Ламенне вынужден молчать, разорен и лишен учеников; Ламартин в своем "Пустынном Востоке" отгородился от живых смертью дочери; все наши поэты низвергнуты, наши ангелы пали! Гюго, автор "Ее имени" и "Тебе", – у ног Жюльетты; "Элоа" [Альфред де Виньи, автор поэмы "Элоа"] стал пленником и козлом отпущения госпожи Дорваль; Антони совсем с ума сошел, а Эмиль вновь сделался дамским угодником [Антони и Эмиль Дешаны]. О, только мы с тобой, моя Адель, в тесной близости следовали путем, назначенным нам судьбой. Прижмемся друг к другу покрепче, дорогой ангел, и будем едины до самой смерти и после смерти! Я люблю тебя!"

Нарисованная Сент-Бевом разочаровывающая картина была еще недостаточно полной, так как и сама любовь, воспетая здесь, оказалась вскоре непрочной. В 1834 году произошел полный разрыв отношений между Сент-Бевом и супругами Гюго, этот год был также годом жестоких бурь для бедной Жюльетты.

Ссора былых друзей произошла не по причинам сентиментальным, но из-за раздражения чисто литературного. В начале 1834 года Виктор Гюго опубликовал свой "Этюд о Мирабо". Почему о Мирабо? Потому что эта тема позволяла ему косвенным образом объясниться с современниками. Бальзак рисует его в эти мрачные годы человеком "несчастным и преследуемым ненавистью" Это было верно. По всякому поводу на него обрушивались с несправедливой злобой. Сам Сент-Бев вкрадчиво выражал удивление такой суровостью: "За последние месяцы его произведения и его особа вызывают у критиков почти единодушные и поистине непостижимые вопли ярости". В свое время и Мирабо страдал от аналогичной несправедливости. Ему противопоставляли Барнава, у которого были такие же политические взгляды, как у Мирабо, но не было такой даровитости; так в 1798 году Моро предпочитали Бонапарту, и, подобно этому, в 1834 году некоторые восхваляли Дюма-отца в ущерб Виктору Гюго.

"Однако народ, который не знает зависти, потому что он велик, – писал Гюго, – народ стоял за Мирабо..." Гюго начинал надеяться, что когда-нибудь народ поможет ему одержать верх "над людьми благовоспитанными, то есть такими, какими людей воспитывать не надо". Точно так же как он писал когда-то: "Нам нужен собственный Шекспир", он говорил теперь: "После наших великих деятелей Революции нам нужен великий деятель прогресса... Французская революция развернула для всех социальных теорий огромную книгу, нечто вроде завещания. Мирабо начертал в ней свое слово, Робеспьер – свое. Людовик XVIII сделал там помарку. Карл Х разорвал страницу. Палата, собравшаяся 7 августа, кое-как склеила ее, но вот и все. Книга лежит на своем месте, на своем месте лежит перо... Кто посмеет написать?.." И он тихонько отвечает себе: "Ты!" За литературной славой ему смутно видится политическое поприще.

В том же году он издает у Рандюэля сборник под заглавием "Литературная и философская смесь", составленный из юношеских его произведений, которые он слегка подправил. Он выпустил этот сборник с целью сопоставить взгляды "юного якобита 1819 года" со взглядами "революционера 1830 года" и показать, что если его воззрения изменились, то это произошло с полной прямотой и бескорыстием. Об этом сборнике статей говорили мало, Гюстав Планш поместил заметку в "Ревю де Де Монд": "Господину Гюго в интересах его славы не следовало бы извлекать эту книгу из праха забвения, в который она была погребена..." Сент-Бев опубликовал по поводу "Этюда о Мирабо" статью – хвалебную в отношении Гюго-писателя, но (как тот справедливо заметил) враждебную в отношении его как человека. Виктор Гюго тотчас написал Сент-Бесу: "Я нашел в статье, мой бедный друг (на нас двоих она произвела такое впечатление), бесконечные похвалы, выраженные в великолепных фразах, но, по сути дела, – и это глубоко меня печалит – в ней нет благожелательности... Я предпочел бы поменьше похвал и больше симпатии... Виктор Гюго преисполнен восторга, но Виктор, ваш старый друг Виктор, удручен". Сент-Бев протестовал, говорил о дружбе, "которая в конце концов была моей первой заслугой в литературе, как была она первым большим чувством в моей жизни". Но он напрасно расточал свои вкрадчивые любезности. Враждебные слова, переданные другими разговоры бесповоротно испортили отношения былых соратников. Разрыв произошел круто, 30 марта 1834 года Сент-Бев пишет Гюго:

"Ну что ж, остановимся на этом, прошу вас. Достаточно уж толковать; я не скажу, как вы, – о недостойных людях, я скажу – о недостойном предмете. Пишите нам прекрасные стихи, а я постараюсь писать о них добросовестные статьи. Вернитесь к своему творчеству, как я вернусь к своему ремеслу. Мне не воздвигли храм, и я никого не презираю. У вас есть храм, избегайте устраивать там скандалы..."

Виктор Гюго – Сент-Беву, 1 апреля 1834 года:

"Столько ненависти и столько подлых преследований направлено против меня, что разделять со мною это бремя нелегко; я прекрасно понимаю, что даже самой испытанной дружбе это не под силу, и узы ее распадаются. Итак, прощайте, мой друг. Похороним каждый в молчании то, что в вас уже умерло, а во мне умирает, убитое вашим письмом..."

После этого прощания они продолжали обмениваться рукопожатием, когда профессиональные обязанности сталкивали их друг с другом. Сент-Бев каждый год посылал 1 января подарок своей крестнице. Но дружба кончилась.

Для Виктора Гюго и Жюльетты Друэ 1834 год был годом хаоса. Высокие вершины, мрачные бездны. Единственное, что оставалось прочным в их общей жизни, была взаимная страстная любовь. Жюльетта выражала ее очень трогательно:

"Если бы счастье покупалось ценою жизни, я бы уже давно всю ее истратила..."

Двадцать шестого февраля 1834 года:

"Здравствуй, мой дорогой возлюбленный, здравствуй мой великий поэт; здравствуй, мой Бог! Какой нынче чудесный день, озаренный солнцем и любовью, вполне достойный чести напомнить людям о дне твоего рождения... Мой Тото, люблю тебя! Сколько счастья ты дал мне нынче ночью; я бы ни о чем не жалела, ничего бы на свете не хотела, если б оно длилось всю мою жизнь..." Завистницы говорили, что Жюльетта Друэ не умна. Какая несправедливость! Можно посмеяться над ее орфографией, иной раз просто фантастической, но не над ее стилем. Она с очаровательной ловкостью подражала в начале писем романтическим эпиграфам "своего поэта" и проявляла поразительную изобретательность, чтобы в тысяче разнообразных выражений сказать: "Люблю тебя". "Пишу вам, как велит сердце, люблю вас, как обитательница рая, а говорю об этом, как служанка со скотного двора... Сердце мое полно любви, умом же полна не моя, а ваша голова..."

Она находила интонации, достойные португальской монахини. Гюго быстро распознал в ней этот лирический дар и бережно хранил ее письма.

Но ведь ни любовью, ни остроумием не проживешь, а Жюльетта была бедна, да еще погрязла в долгах – двенадцать тысяч франков ювелиру Жаниссе; две тысячи пятьсот франков госпоже Бебретон и госпоже Жерар, торговавшим кашемировыми шалями; тысячу франков – перчаточнику Пуавену; четыреста франков парфюмеру Вилену... Всего двадцать тысяч франков. Сначала она, страшась своего господина и повелителя, обуреваемого подозрениями, пыталась договориться с кредиторами, закладывала в ломбард свое белье, пробовала занять денег через посредство некоего Жака-Фирмена Ланвена и его жены, всецело ей преданных друзей. Начались тайны, скрытничанье, подозрительные хлопоты, разгоралась ревность Гюго, принимавшего в таких случаях "вид Великого инквизитора". В течение этого года они не раз готовы были порвать. В свою записную книжку Виктор Гюго внес 13 января 1834 года в половине двенадцатого вечера следующие слова: "Сегодня я еще любовник. А завтра?.." Жюльетта, которая всем пожертвовала, чтобы сохранить этого любовника, которая добровольно обрекла себя на нищету, справедливо чувствовала себя оскорбленной его суровостью. "Ничто из всего этого не заслуживает в ваших глазах помилования. Я и сегодня для вас та же, кем была для всех год тому назад: женщина, которую нужда может бросить в объятия любого богача, желающего ее купить. Вот в чем причины, жестокие и неодолимые причины нашей разлуки. Вот чего я больше не могу переносить..."

У нее были и другие причины страданий – на Королевской площади Виктор Гюго вел блестящую жизнь, в которую Жюльетта не была допущена (иной раз случалось, что ночью, устав ждать любимого, она бродила под его окнами, как он в былое время бродил перед Тулузским подворьем, смотрела на горящие люстры, слушала веселый смех). Мучило ее и то, что он с легкостью принимал всякую клевету (или правду) о ее прошлом, что он слушал россказни Иды Ферье или перезрелой мадемуазель Жорж, которые с лицемерной заботливостью спрашивали Гюго, почему он из всех женщин выбрал эту "тщеславную, лживую кокетку и беспорядочную особу"; страдала она и оттого, что он очень мало интереса проявлял к ее артистической карьере. В 1834 году он добился, чтобы ее приняли в труппу Комеди-Франсез с годовым окладом в три тысячи франков; это позволило ей внести плату за квартиру, которую снял и обставил для нее князь Демидов в доме N_35 на улице Эшикье и которую он, разумеется, больше не желал оплачивать. Но в театре ей не давали никаких ролей, и она приходила к мысли, что ее возлюбленный судит о ней как об актрисе столь же несправедливо, как и публика на премьере "Марии Тюдор". Какое же будущее ее ждало? Жить нищей и одинокой, не пробить себе дорогу в театре, не создать семьи, быть просто любовницей ревнивого и презирающего ее человека? Когда кредиторы предъявили векселя и Жюльетта лишилась квартиры, а всю ее обстановку описали за долги, она не шутя стала думать о самоубийстве.

"Виктор, нынче ночью вы, чтобы совсем уничтожить меня, воспользовались гнусной клеветой этой Жорж и несчастьями моей прошлой жизни. Вы посмеялись над тем, что я пятнадцать месяцев любила вас и страдала из-за вас... Очень прошу, не отвергайте правды, поверьте, что моя любовь к вам была горячей и чистой. Не уподобляйтесь детям, которые, увидев старика прохожего, не верят, что он был когда-то молодым и сильным. Ведь я любила вас всеми силами души своей. Вот здесь все ваши письма и тот носовой платок, который вы мне вернули, – это не мой, а чей-то чужой платок..."

И она повторила то, что говорила когда-то по поводу роли Джен в драме "Мария Тюдор": "Я больше не могу".

"Только теперь уж не о роли речь, а о всей моей жизни. Теперь, когда клевета сокрушила меня во всех отношениях; теперь, когда осудили мою жизнь, не выслушав меня, как не стали слушать меня в твоей пьесе; теперь, когда мое здоровье и рассудок мой подорваны в бесцельной и бесславной борьбе; теперь, когда меня выставили перед общественным мнением женщиной без всякого будущего, я больше не смею и не хочу больше жить... Говорю чистую правду; я не смею больше жить. Этот страх и породил во мне желание, потребность покончить с собой..."

Потом, поскольку сердце у Гюго было умнее его гордыни, он раскаивался и возвращался к Жюльетте. Любуясь на уснувшую возлюбленную, он однажды написал ей.

"Ты найдешь у себя на одеяле эту записку, сложенную вчетверо, и улыбнешься мне, правда? Я хочу, чтобы в прекрасных твоих глазах, которые столько пролили слез, засияла улыбка. Спи, моя Жюльетта; пусть снится тебе, что я тебя люблю; пусть тебе снится, что я у твоих ног; пусть тебе снится, что ты моя всецело; пусть тебе снится, что я всецело твой; пусть тебе снится, что я не могу без тебя жить, что думаю о тебе, что я пишу тебе. А проснувшись, ты увидишь, что сон тебя не обманул. Целую твои маленькие ножки и твои большие глаза..."

Он повез ее в окрестности Парижа и показал ей свою любимую долину Бьевры, полную ленивой неги и зелени. 3 июля 1834 года они провели ночь в гостинице "Щит Франции", в деревне Жуи-ан-Жоза. Незабываемую ночь.

"Мой дорогой, мой любимый, я все еще взволнована после вчерашнего... Вчера, 3 июля 1834 года, в половине одиннадцатого вечера, в гостинице "Щит Франции", я, Жюльетта, была самая счастливая и самая гордая женщина на свете; заявляю еще, что до сих пор я не чувствовала всей полноты счастья любить тебя и быть тобой любимой. Настоящее письмо, имеющее форму протокола, является документом, устанавливающим состояние моего сердца. Этот документ, составленный нынче, действителен до конца моей жизни на земле; в тот день, час и минуту, когда он мне будет предъявлен, обязуюсь вернуть вышеупомянутое сердце в том самом состоянии, в каком оно сегодня находится, то есть наполненным одной-единственной любовью – любовью к тебе, и одной-единственной мыслью – мыслью о тебе. Составлено в Париже, 4 июля 1834 года, в три часа дня. Жюльетта. Подписали в качестве свидетелей тысячи поцелуев, коими я покрыла сие письмо".

Уже подходило время выезда семейства Гюго на лето в замок Рош, и влюбленные стали вместе искать для Жюльетты комнату где-нибудь неподалеку от усадьбы Бертенов; они нашли ее на вершине высокого лесистого холма, в деревне Мете, в низком белом сельском домике с зелеными ставнями, обвитом одичавшей виноградной лозой, у супругов Лабюсьер, и те сдали им эту комнату за девяносто два франка в год, каковую сумму Гюго заплатил вперед. Потом они вернулись в Париж.

Виктор Гюго – Жюльетте Друэ, 9 июля 1834 года:

"Любимая моя, ангел мой! Нет ничего более упоительного, чем песня, исходящая из твоих уст, кроме поцелуя, который срываешь с них. Никогда не забывай те строки, которые написаны в твоей постели, когда ты, нагая и прелестная, была в моих объятиях и пела мои песни голосом, хватающим за душу. Простенькие песенки, которые ты делала очаровательными. Я сложил стихи, а ты вложила в них поэзию..."

19 июля она рассталась с улицей Эшикье, унося с собою "вечное воспоминание о той комнате, где мы были так счастливы и так несчастны", и поселилась в крошечной квартирке в доме N_4 на улице Парадиз. "О, эта улица правильно названа, моя Жюльетта! Само небо будет за нас на этой улице, в этом доме, в этой спаленке, в этой кровати..."

Однако в августе 1834 года сладостный рай стал адом. Свора кредиторов напала на след и принялась лаять так громко, что Жюльетте пришлось признаться любовнику, как велика сумма ее долгов. Двадцать тысяч франков?! Сын генерала Гюго, получавший в отрочестве на свои расходы только два су в день, пришел в неописуемую ярость: он кричал, что постепенно все заплатит сам, хотя бы это стоило ему здоровья и даже жизни, но обещания перемежались жесточайшими упреками. Что же она натворила? Страстная сила ее угрызений совести наводит на мысль о каких-то серьезных провинностях. Она писала Гюго: "Ах, оставь, никогда ты не знал любви более чистой, чем моя любовь, более искренней, более прочной, и все же я презренная женщина. Чего ты потребуешь от меня? Чем я могу исправить, искупить преступление, в котором я не виновата, ибо оно произошло не знаю как и я не была в нем сообщницей ни душой, ни телом! Скажи, произнеси приговор. Я подчинюсь, претерплю любую кару, лишь бы не умерла наша любовь..."

И она бежала со своей маленькой дочкой в Бретань, где жила в Сен-Ренане ее сестра Рене (госпожа Кох). В разлуке оба любовника поняли всю меру своего безумия. Ну что такое деньги, что такое долги в сравнении с великой любовью? Гюго пустил в ход "и ноги, и руки, и когти", чтобы спасти Жюльетту от ближайшей опасности. Он дошел до того, что воззвал к Прадье (которого он называл "князем Фюрстенбергским" – по названию улицы, на которой жил скульптор) и потребовал, чтобы тот по крайней мере взял на себя расходы по содержанию своей дочери Клер, но Прадье от этого отказался. Он заявил, что может сделать это только в том случае, если Виктор Гюго выхлопочет для него заказ на скульптурную группу для Триумфальной арки. Циничный торг. А Жюльетта с дороги слала письмо за письмом:

"Виктор, я умираю без тебя... Неужели правда, что ты меня ненавидишь, что я тебе противна, что ты презираешь меня?.. Я сделаю все, что ты потребуешь; я сделаю все, Боже мой! Только скажи, хочешь ли еще быть со мной?"

Он очень хотел быть с нею и делал все, чтобы ей помочь:

"Виделся сегодня с господином Прадье. Я затронул его за живое. Он вел себя так, как должно, и теперь решено, что отец твоего ребенка и я сделаем все, чтобы тебя спасти. Если понадобится, он возьмет на себя обязательства, так же как и я, но для этого надо, чтобы ты была в Париже. Прадье держится такого же мнения. Твое присутствие необходимо, ты должна всем руководить и все распутать. Я со своей стороны, только что выцарапал когтями тысячу франков. Видишь, что может совершить любовь. Сейчас побегу на почтовую станцию. Если захвачу место в дилижансе, выеду во вторник, и в пятницу ты меня увидишь... Больше суток не ел ничего, но это пустяки, я люблю тебя..."

Оставив Адель и детей в усадьбе Рош, Гюго помчался в Бретань. Он встретился с Жюльеттой в Бресте, под голубым небом, у голубого моря после туманов и непогоды наступили прекрасные дни. Любовники поклялись больше не причинять друг другу страданий.

На пути к своей возлюбленной Гюго успокаивал жену:

Виктор Гюго – Адель Гюго, Ренн, 7 августа 1834 года:

"Прощай, дорогая Адель. Я люблю тебя. До скорого свидания. Пиши мне почаще, и, конечно, длинные письма. Ты радость и честь моей жизни. Целую твое прекрасное чело и твои прекрасные глаза..."

Для Адели, которая могла теперь совершенно свободно прогуливаться с Сент-Бевом под густыми деревьями по берегу Бьевры, не составило большого труда и не было с ее стороны большой заслугой ответить любезным письмом на снисходительное смирение мужа.

"Я не хочу говорить ничего такого, – писала она, – что могло бы тебя опечалить, когда ты вдалеке, а я не могу быть возле тебя. Впрочем, я думаю, что и при всех этих обстоятельствах ты, в сущности, любишь меня, а раз не спешишь возвращаться, значит, тебе весело, и уверенность в том и в другом делает меня счастливой..."

Равнодушие порождает снисходительность.

Жюльетта и Гюго возвращались не спеша, короткими перегонами, она дремала в дилижансах, положив голову ему на плечо, он не упускал в пути ничего примечательного, видел каторжников в Бресте, менгиры в Карнаке, осматривал старинные церкви, в Туре ходил в театр на "Лукрецию Борджа". Потом, 2 сентября. Жюльетта вновь поселилась в своей комнатке в деревне Мете, а Гюго в усадьбе де Рош, и для них началась простая, бесподобная жизнь, длившаяся полтора месяца. В доме тетушки Лабюсьер (куда Антуанетта Ланвен, подруга Жюльетты, служившая посредницей между ней и Прадье, часто привозила маленькую Клер) мадемуазель Друэ сама убирала и стряпала, ела в кухне; у нее было только два платья – одно шерстяное, другое линон-батистовое в розовую и белую полосочку; но сама эта бедность, жестяные ложки, грубые башмаки, отсутствие всяких развлечений свидетельствовали о ее покорности и любви. Поэтому Гюго, в котором этот аскетизм, соблюдавшийся Жюльеттой по его требованию, удовлетворял странное желание властвовать, преподнес ей экземпляр повести "Клод Ге", сделав на титульном листе такую надпись: "Моему ангелу, у которого отрастают крылья. – Мете, 2 сентября 1834 г.". Ежедневно Гюго приходил к ней пешком через лес. Адель была сообщницей, Луиза Бертен наперсницей. Старым девам, если они добры, нравится аромат любви. По большей части Жюльетта выходила навстречу возлюбленному и ждала его в лесной чаще под старым каштаном; "стройная, с высокой грудью, румяная, с прелестной лукавой улыбкой, приоткрывавшей губы, она казалась чудным цветком, поднявшимся из грубой чаши, которую образовало дуплистое дерево". Завидев любовника, она выпрыгивала на дорожку, обнимала его в прозрачной дымке лесных испарений и увлекала в густые заросли, где мох устилал землю мягким ковром.

Любовь и природа создают дивную гармонию. "Веселый щебет в гнездах, таящихся под сенью леса", сливался со вздохами любовников. Они были счастливы. Гюго, который любил объяснять и мир, и Бога, и все на свете, нашел в раскаявшейся прекрасной грешнице восхищенную и покорную ученицу. Однажды их застала в лесу гроза, они укрылись от нее в дупле старого каштана, и это происшествие стало для них дорогим воспоминанием. Жюльетта дрожала от холода, он пытался согреть ее; капли дождя падали с его волос на ее шею. Но он говорил ей: "Всю жизнь я буду помнить твои слова, полные нежной заботы и ума". Жюльетта Друэ была из тех женщин, которые благодарны мужчине, если он восхваляет не только их красоту, но и благородство души. Жюльетта, которую осуждали так строго и которая сама осуждала свое прошлое, жаждала услышать ласковые слова:

Когда поэзия моя, людьми гонима,

Так сладостно прильнув к тебе, вкусит покой.

Тобой душа моя печальная хранима,

Как огонек свечи заботливой рукой;

Когда сидим вдвоем среди цветов долины,

Когда душа твоя засветится в глазах,

И, как изгнанница, глядит она с чужбины

На подвиги земли, на звезды в небесах

[Виктор Гюго, "На берегу моря" ("Песни сумерек")].

Она любила, когда он говорил, что надо надеяться на Бога, любила, когда ее возлюбленный становился проповедником.

Страданье, ангел мой, нам за грехи дано.

А ты молись, молись! И может быть. Творец,

Благословив святых – и грешных заодно,

И нам с тобой грехи отпустит наконец!

[Виктор Гюго, "Надежда на Бога" ("Песни сумерек")]

Как же она, наверно, была счастлива и горда, когда 26 октября он положил для нее в дупло каштана, служившее им почтовым ящиком, в который она приносила иногда по пять записок в день, листок бумаги со стихами, посвященными ей: "Вам, кого я чту, тебе, кого люблю. В.". Стихи эти носили заглавие: "В старой церкви"; они были созданы поэтом однажды вечером, когда он и Жюльетта после прогулки зашли в маленькую церковку деревни Бьевры и долго пробыли там:

Тяжелый, низкий свод, печаль камней...

И в церковь мы вошли.

А целых триста лет – кто плакал в ней,

Склоняясь до земли?..

Здесь тишина и грусть на склоне дня.

И в церковь мы вошли.

Пустой алтарь, как сердце без огня,

Пустой алтарь в пыли...

[Виктор Гюго, "В старой церкви" ("Песни сумерек")]

Должно быть, она там молилась; там поведала она богу, в которого верила всей душой, свое отчаяние, отчаяние одинокой женщины, у которой нет "ни веселого домашнего очага, ни ласковой семьи", а между тем "она в холодном и суровом мире никому не причинила зла"; там милый друг, утешая и успокаивая ее, сказал, что своей "задумчивостью строгой и кротостью души она достойна быть в обители святой". Благодаря искренности чувства, простоте тона, плавному развертыванию строф, тесному, словно природой данному, слиянию мысли и ритма эти стихи – одно из лучших творений Гюго. Но жалобы Жюльетты, которые она передала так гармонично, доказывали, что при всей их взаимной любви эта связь не дала ей счастья.

4. ОЛИМПИО

Ничто так не говорит в пользу Гюго,

как нерушимая нежная любовь, которую

дарила ему прелестная женщина

Жюльетта Друэ.

Поль Клодель

И вот началась удивительная жизнь, какую вряд ли согласилась бы вести женщина, отнюдь не связанная монашескими обетами. Виктор Гюго обещал простить и забыть прошлое, но поставил для этого определенные и весьма суровые условия. Жюльетта, вчера еще принадлежавшая к числу парижских холеных красавиц, вся в кружевах и драгоценностях, теперь должна была жить только для него, выходить из дому куда-нибудь только с ним, отказаться от всякого кокетства, от всякой роскоши – словом, наложить на себя епитимью. Она приняла условие и выполняла его с мистическим восторгом грешницы, жаждавшей "возрождения в любви". Ее повелитель и возлюбленный выдавал ей каждый месяц небольшими суммами около восьмисот франков, и она все благоговейно записывала:

Дата ........................................ Франки Су

1-е .. Деньги, заработанные моим обожаемым ..... 400

4-е .. Деньги, заработанные моим Божеством ...... 53

6-е .. Деньги на питание моего Тото ............. 50

10-е . Деньги, заработанные моим возлюбленным .. 100

11-е . Деньги на питание моего дорогого ......... 55

12-е . Деньги, заработанные моим любимым ........ 50

14-е . Деньги из кошелька моего обожаемого ....... 6 4

24-е . Деньги из кошелька моего миленького Тото . 11

30-е . Деньги из кошелька моего миленького Тото .. 3

Из этих денег она прежде всего обязана была погашать свои долги кредиторам, платить за квартиру и в пансион, где обучалась ее дочка. На жизнь ей оставалось мало. По большей части она не топила камин в своей комнате и, если там было очень холодно, оставалась в постели, мечтала или вела запись расходам, которую ее повелитель ежевечерне тщательно проверял. Жюльетта питалась молоком, сыром и яйцами. Каждый вечер – яблоко. Ни одного нового платья, она переделывала старые. Гюго твердил ей, что "туалет ничего не прибавляет к природной прелести хорошенькой женщины". Он спрашивал у нее разъяснений, почему куплена коробка зубного порошка, откуда взялся новый передник (который она сделала из старой шали). Можно считать чудом, что она принимала жизнь затворницы и рабыни не только весело, но с благодарностью: "Не знаю, отчего я так любила делать долги! Боже мой! Ведь это и гадко и унизительно! Как ты великодушен и благороден, мой драгоценный, что любишь меня, несмотря на мое прошлое..."

В свободные часы она переписывала рукописи своего возлюбленного или чинила его одежду. Это тоже было ей приятно. Тягостная сторона жизни была в том, что, поскольку ей не дозволялось где-нибудь бывать одной, она иногда по нескольку дней ждала его, глядя, как птица в клетке, на голубое небо. Когда Гюго бывал свободен, он провожал ее в Сен-Манде, где Клер Прадье училась в пансионе, или в Дом Инвалидов, где доживал свой век дядя Жюльетты, или ходил с ней по лавкам старинных вещей. Он любил маленькую Клер и писал ей: "Раз ты немножко думаешь, бедняжечка Клер, о своем старом друге Тото, я хочу с тобой поздороваться. Учись хорошенько, расти большая и умная, будь такой же благородной и хорошей, как твоя мама..." Если он долго не появлялся, для Жюльетты становилась пыткой эта жизнь в заточении, при которой она не имела права "даже воздухом подышать", то есть пройтись по бульвару, и она жаловалась: "Я по глупости своей позволила, чтобы со мной обращались, как с дворовым псом: похлебка, будка и цепь – вот моя участь! Но ведь есть собаки, которых хозяин водит с собой! На мою долю такого счастья не выпало! Цепь ноя так крепко приклепана, что вам и не вздумается снять ее..."

Единственной надеждой на независимость, несмотря на все неудачи, для нее оставался театр. Виктор Гюго только что закончил новую пьесу в прозе "Анджело, тиран Падуанский". В сущности, это была мелодрама в духе "Лукреции Борджа": куртизанка, возрожденная высоким чувством любви (Тизбе), и кроткая женщина, спасенная ею от смерти (Катарина); полный набор эффектов – "узнавание", потайные ходы, склянки с ядом и "крест моей матушки", – но построена пьеса была хорошо, и в Комеди-Франсез ее с восторгом приняли к постановке. А Жюльетта состояла в труппе этого театра. Разве не могла она надеяться получить одну из двух ролей? Она догадывалась, что Гюго опасается доверить свою пьесу актрисе весьма спорного таланта, к тому же подстерегаемой закулисными кознями, и не осмеливается сказать ей это. Великодушная женщина стушевалась. "Отделим друг от друга наши судьбы в театре", – сказала она ему. Это значило, что она отказывается от своей надежды. Она вышла из труппы, так ни разу и не сыграв на сцене Комеди-Франсез; две главные роли достались известным актрисам: одна – мадемуазель Марс, другая – мадам Дорваль.

Это была высшая степень самоуничижения для актрисы и постоянная причина страхов для влюбленной женщины: волнующее кокетство и роковое очарование мадам Дорваль были общеизвестны. Дорваль покорила "джентльмена" – Альфреда де Виньи и не была ему верна; Жюльетта нисколько не сомневалась, что кокетка поведет атаку на молодого и красивого поэта. Жюльетта писала Гюго: "Я ревную тебя к вполне реальной сопернице, – ведь это неслыханная распутница, а сейчас она бывает с тобой каждый день, смотрит на тебя, говорит с тобой, прикасается к тебе. Ах, как же мне не ревновать к ней! И как мне больно, как я страдаю!.." Премьера "Анджело" (рукоплескания, вызовы, восторг, бешеный успех, в значительной мере благодаря двум исполнительницам главных женских ролей – они обе были любимицами публики) оказалась для Жюльетты настоящей пыткой, но ее преданность возлюбленному взяла верх. "Если бы ты знал, как часто я аплодировала мадам Дорваль, тебе стыдно было бы чем-нибудь обидеть нынче вечером мое бедное сердце, и так уже немного уязвленное сознанием, что не я, а другая передает публике твои возвышенные мысли. Ну вот, поневоле загрустишь и будешь волноваться, когда знаешь, что эта женщина возле тебя..." В похвалах исполнительнице роли она угадывала "своего рода брачный союз двух душ – актрисы и автора", и ей было горько, что не она, Жюльетта, "передает публике его возвышенные мысли".

Она имела право на награду и получила ее, – сначала в виде прекрасных стихов:

О, если я к устам поднес твой полный кубок,

И побледневшим лбом приник к твоим рукам,

И часто из твоих полураскрытых губок

Твое дыханье пил, душистый фимиам;

И было мне дано делить с тобою грезы,

Все тайные мечты и помыслы делить,

И твой услышать смех, твои увидеть слезы,

Со взором взор сливать, уста с устами слить;

И если надо мной звезда твоя сияла

Так ласково и все ж – так грустно далека!

И роза белая нечаянно упала

На мой тернистый путь из твоего венка,

То я могу сказать: "О годы, мчитесь мимо!

Ваш бег не страшен мне! Я не состарюсь, нет!

Увянуть все цветы должны неотвратимо,

Но в сердце у меня не вянет вешний цвет.

Все так же он душист и свеж... Ни на мгновенье

Не иссякает ключ, что жизнь ему дарит.

Душа полна любви, не знающей забвенья,

И вам не погасить огонь, что в ней горит"

[Виктор Гюго. "О, если я к устам поднес твой полный кубок..."

("Песни сумерек")].

Второй наградой было путешествие, которое они совершили на следующее лето. Хотя жить на два дома было весьма обременительно, Гюго мог это себе позволить: "Анджело" играли шестьдесят два раза со средним кассовым сбором в две тысячи двести пятьдесят франков. Книгоиздатель Рандюэль купил рукопись. В 1835 году он заплатил девять тысяч франков за право переиздать в течение полутора лет "Оды и баллады", "Восточные мотивы" и "Осенние листья", затем еще одиннадцать тысяч франков за новое переиздание плюс к этому "Песни сумерек" и новый сборник – "Внутренние голоса". За три года (1835-1838) Рандюэль уплатил Виктору Гюго сорок три тысячи франков. От издателей и из театров деньги рекой текли на Королевскую площадь и ручейком на улицу Парадиз.