Текст книги "Командировка"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

– Шура! – Она деликатно высвободила ладошку из-под папок и протянула мне лодочкой. Я с чувством пожал ее тонкие пальчики. Знаем мы таких простушек, но все-таки, черт побери, приятно. Шура, Шура! Что-тО никто из наших про нее не рассказывал. Про многих рассказывали, а про Шуру – молчок.

– Вы недавно здесь работаете?

– Ой, давно! Скоро полгода.

– Старожил, значит. Ладно, Шура, мы еще поговорим с вами, если не возражаете. Я вижу, вы сейчас торопитесь. Внимание – вызываю лифт!

– АО чем мы будем говорить? – Дымка подозрительности в серых омутках. Я вас совсем не знаю.

В лифте, в тесноте.

– Вы и не могли меня знать, Шура. Зато я вас знаю.

– Вы? Меня? Ха-ха!

– Тогда давайте говорить напрямик. Вы можете показать мне город?

Подозрительный котенок в ее взгляде тут же перерос в самоуверенного слона.

– Хотите за мной поухаживать? Не правда ли?

Я ответил с достоинством:

– Что вы, что вы, Шура. Я пожилой человек с больной печенью. Можно сказать, инвалид труда. Свое место знаю. Где уж мне! Так если...

Задушевный разговор прервала остановка. Пятый этаж. Пританцовывая, Шура провела меня по коридору, указала перстом в одну из многочисленных дверей – тут.

– Так как же, Шура? – сказал я ей уже в спину глухариным голосом. Она оглянулась, повернула ко мне смеющуюся мордочку, изящно повела плечами:

– Презираю командировочные интрижки – объяснила тоном видавшей виды светской дамы.

Огромная комната, в которую я попал, мало чем отличалась от множества подобных комнат-лабораторий в Москве, Ленинграде, Киеве, Саратове... У стен – стеллажи, на столах – приборы, паяльники и прочий "струмент", в одном углу – махина течеискателя, от которого через все помещение змеятся по полу шланги к насосам; накурено, душно, грязновато – родная, рабочая атмосфера. Три человека склонились над схемами – мужчины, четвертый развалился на стуле и читал роман, женщина в спецовке стояла на подоконнике и пыталась тряпкой дотянуться до фрамуги. Я обратился к тому, кто читал.

– Вы будете Капитанов?

Книголюб поднят брови, оглядел меня с ног до головы, оценил и молча показал на дверь в смежную комнату. И все на меня посмотрели, полюбовались, но без особого любопытства: мало ли тут шляется без дела прохиндеев. Женщина с подоконника издала плаксивый вопль:

– Да за что же это наказание такое! -Она выронила свою тряпку за окно. Уборка не заладилась у нее.

Капитанов сидел за столом в крошечной каморке с зарешеченным окном, напоминающей кладовку в продовольственном магазине.

Каморка висела на Капитанове, как куцый пиджак с чужого плеча, а когда он поднялся мне навстречу, она скрипнула и покачнулась.

– Виктор Андреевич? Посланец столицы? Мне директор звонил, предупредил. Балуете вы нас Что ни месяц, то в гости. Искренне рады, искренне!

Есть такие мужчины (их очень мало), которым тесно, которые прямо-таки одним своим видом излучают удальство и силу, вокруг них явственно гудит поле высокого напряжения, как около столба высокозочьтной линии. Таков Владимир Захарович – двухметроворостый, дочерна опаленный солнцем богатырь В его "искренне рады!", в его непреклонной, бесшабашной улыбке я сразу уловил предостережение и вызов мне, незваному; руку мою он стиснул при рукопожатии чуть крепче, чем требовалось для знакомства. За те несколько секунд, что я пробыл в комнате, он успел по меньшей мере четыре раза меня поддразнить, уколоть, ущипнуть -как оно, мол, не слабо? -и при этом в веселых его глазах скакали шустрые, коричневые дьяволята. Но я не был обескуражен, уж про начгруппы товарища Капитанова я знал предостаточно. Знал по отзывам специалистов -это серьезный ученый, автор двух-трех нашумевших публикаций, причем по тематике далеких от его нынешних занятий.

Я опустился на стул, достал сигареты. Владимир Захарович вернулся за свой стол, протянул мне фирменную английскою зажигалку, и некоторое время мы молча, радостно улыбались друг другу.

– А ну-ка, – сказал Капитанов, – закурю и я, Виктор Андреевич, московскую сигарету. Вы позволите?

Четыре дня держался, не курил, воля-то у меня железная, а теперь закурю. Пора.

– Может, не стоит?

Стоит По случаю вашего приезда непременно надо закурить. Вы надолго, кстати, изволили к нам прибыть?

В вопросе его легкий вызов. Но на грани приличия.

Он еще не решил, как ему себя держать, нащупывает почву. А вот я возьму и помогу ему сориентироваться.

Я заранее решил прикинуться незнающим, этаким дотошным простофилей, люти охотнее объясняют и рассказывают человеку несведущему в предмете, чем специалисту. О чем толковать толковому, он сам все видит и понимает. Как говорится, ученого учить – только портить...

– Неловко себя чувствую, – сказал я, потупясь. – Перегудов – вы с ним знакомы? – вызвал, наорал: езжай, говорит, срочно. Проверяй! А что я могу проверить, если в разработке почти не участвовал. Да, честно говоря, неохота мне и вникать. С какой стати?

У них прибор горит, а я при чем? Стрелочника ищут.

Вечная история. И всегда стрелочник найдется – вроде меня. А-а, не привыкать! Если вовремя на вершину не залез, так и будешь всю жизнь стрелочником.

Я безнадежно махнул рукой, сыто затянулся дымом. Капитанов слушал меня внимательно, и я с облегчением заметил, как коричневые дьяволята в его глазах слегка угомонились.

– И как вы намерены действовать?

– Чего там действовать. Потолкую с вашими ребятами, составлю отчет. Да ну, в общем... Неважно, главное отчет представить, а тут у меня рука набита.

Капитанов, я видел, составил обо мне мнение, смотрел покровительственно, отпустило у него в груди, расслабился, заговорщицки ко мне перегнулся, спросил:

– Что же они там у вас все-таки подозревают?

– Прибор-то не идет, – сказал я с блаженной улыбкой, – они икру и мечут.

– Ну а мы при чем? У нас полный ажур, комиссия проверяла. Компетентная комиссия, не смежники. Зачем же нам нервы трепать понапрасну?

– Прибор не идет, – повторил я тупо. – А сверху требуют, чтобы шел.

По выражению лица Капитанова легко было понять, что первое свое мнение обо мне он уже пересмотрел, как слишком лестное. Он вздохнул, потянулся, неясно было, что хрустнуло – стол или суставы, сказал коротко:

– Чем могу помочь?

– Пока списочком.

– Каким еще списочком?

– А вы мне назовите – кто над узлом работает.

Всех поименно.

– Хорошо, пишите.

Я открыл вторую страничку блокнота и аккуратно записал под его диктовку:

"1. Прохоров Дмитрий Васильевич, инженер.

2. Шутов Петя, радиомеханик.

3. Давыдюк Викентий Гаврилович, настройщик электронной аппаратуры.

4. Шацкая Елизавета Марковна, инженер-конструктор.

5. Иванов Геннадий Иванович, фрезеровщик.

6. Горжецкий Эдуард Венедиктович, давильшик.

7. Порецкая Шура, лаборантка".

– Мало, – сказал я. – Это все?

– В принципе – да.

– А вот Шура Порецкая, она же всего полгода как тут работает...

– Познакомились уже? Быстро. Не теряешь, значит, минут дорогих, – он одобрительно сощурился. – Правильно. Действуй.

– Вы мне, пожалуйста, не тыкайте! – сказал я зло. – Мы на брудершафт не пили. – И, увидев его искреннее удивление, пояснил доверительно:– Знаете, я много поездил. Всякое бывало. Другой раз не успеешь домой вернуться, а уже впереди тебя телега летит. Может, и не было ничего, а поди потом доказывай, что ты не верблюд.

Капитанов раздавил окурок в пепельнице, скучающе взглянул на оконную решетку. Неожиданным откровением я нанес последний штрих на свой портрет командировочного хорька и стал ему противен. Что ж, я готов был уважать его за эту подчеркнутую мгновенную неприязнь, если только он сам, разработчик узла, чист. А на этот счет как раз у меня были сомнения.

– Эх! – сказал я. – Придется теперь ходить, мозолить глаза, отрывать людей от дела. Самое паскудное занятие.

– Вы и не ходите, – добродушно посоветовал Капитанов. – Составьте отчет по документации и валяйтесь себе на пляже. Разницы никакой не будет.

– Да? – я обрадованно вскинул голову, почесал в затылке. – Конечно .. неудобно как-то. Задание все же, взялся за гуж, так сказать. Владимир Захарович, а вы не могли бы выделить мне Шуру в сопровождающие. Чтобы она показала, где кто работает. Проводила, что ли... Сам-то я разве пойму?

– Именно Шуру?

Я выдержал его взгляд стойко.

Он встал, обогнул меня с осторожностью, точно боялся задеть, толкнул дверь, крикнул: "Шутов, позови норецкую ко мне. Быстренько!"

– Шутов – это который в списке?

– В списке, в списке.

С каждым моим словом он проникался ко мне все большей неприязнью.

Шура влетела запыхавшаяся, раскрасневшаяся.

– Фу, как надымили! Вы же бросили, Владимир Захарович. Все знают, вы бросили. Нельзя же в такой комнате сидеть. Прямо душегубка.

Вот, Шура, поможешь товарищу. Проводишь, к кому он попросит. Ясно?

Ясно, Владимир Захарович.

Как у тебя, кстати, с институтом, все забываю спросить.

– Вызов жду.

– На вечерний?

– Как вы посоветовали, Владимир Захарович.

Я вашей воле не ослушница.

Нет, не простая эта простушка, ишь, какие головешки подкидывает под своего начальника, и глазами ест, как ефрейтор генерала, и ножками в туфельках иереступает, точно пол под ней раскачивается. И утомленный моей персоной Капитанов отмяк, подернулся мечтательной рябью. Взгляд его успокоился на ее сероглазом личике, слух вкушал мелодичные девичьи переливы и позвякивания. Скрывать он ничего не умел – Капитанов Владимир Захарович, в любую секунду был открыт, как мишень.

– Хорошо, Шура, ступай! Товарища вон задерживаем, ему отчет надо писать для самого Перегудова...

Впрочем, останься на секундочку. Вы позволите, Виктор Андреевич? У меня к Шуре маленькое поручение.

Я кивнул и вышел. Конечно, следует проинструктировать несмышленыша, мы понимаем...

– Кто из вас Шутов, товарищи? – громко спросил я, улыбаясь всем, и тут же сам понял – кто. Книголюб, читающий на стуле у двери, отложил роман и, не двигаясь с места, поплыл на меня пасмурной чернотой лица.

– Ну, я Шутов.

– Здравствуйте! Будем знакомы. Меня зовут Виктор Андреевич, – я протянул руку, которую Шутов небрежно стиснул, не отрывая зада от стула. Парень лет около тридцати, жгучий брюнет, как писали в старых романах. Ленивый взгляд из-под длинных трепещущих ресниц.

Не всякий рискнет развлекаться чтением романа в рабочее время, да еще на виду у всех. Шутов бездельничал демонстративно. Такое может позволить себе доверенное лицо, единомышленник, наперсник мрачных тайн, вдобавок зарвавшийся.

– Надо бы нам потолковать кое о чем, Петя. Тет а тет.

Жужжание приборов и голоса в комнате как бы стихли, и женщина на подоконнике, уже сходившая за тряпкой, застыла неподвижно в неудобной позе, прислушивалась.

– О чем толковать? – угрюмо буркнул Шутов. – Я на работе, видишь, занят.

Он не поинтересовался, кто я. Наверное, знал.

– А после работы?

– Чего?

– Я говорю, после работы если посидеть за кружечкой чая. А-а? Встретиться если?

Парень был в затруднении, подшипники у него в голове прокручивались туго.

– Чего надо-то? Говори сразу.

Я оглянулся. Женщина на подоконнике зачем-то подула на тряпку. Мужчины переглядывались.

– Выйдем в коридор, Шутов.

– Давай выйдем. Почему не выйти... Обед будет, и выйдем. У нас обед в половине первого.

Он нагло усмехался мне в лицо, и ноздри его вздрагивали от нехорошего возбуждения. Он был как оголенный электрический провод – попробуй дотронься.

Шура Порецкая прошелестела халатом у меня за спиной. Она выскользнула от шефа распухшая от доверенных ей инструкций.

– Ладно, Шутов, я зайду ближе к обеду. Только ты не удирай. Дельце у меня маленькое и обоюдовыгодное. Понял?

– Дельцами не занимаюсь.

– Книжка-то интересная?

– Чего?

– Роман, говорю, интересный читаешь?

Шутов глотнул воздух, точно акула, жиганул по мне черным огнем, посоветовал тихонько:

– Не увлекайся, приятель. Тут тебе не Москва.

Тут аккуратнее надо, вежливо. А книжка интересная, что ж. Про графа Монте-Кристо, сочинение Дюма-отца. Слыхал про такую?

– Хорошая книжка, – согласился я. – Для детей среднего школьного возраста.

Шутов тряхнул кудрями как бы подводя итог, заалел улыбкой.

– Встретимся, – сказал мне, – теперь вижу, непременно мы с тобой встретимся.

Шура потянула меня за рукав. В коридоре, пустом, как аллея ночью, заметила неодобрительно:

– Какой вы, однако, москвич. Всех уже разозлили, успели. Владимир Захарович курить бросил, из-за вас опять закурил И весь бледный Другие от вас не такие приезжали.

– А какие?

– Обходительные, вот какие.

– У меня характер собачий, – пояснил я. – Сколько я с ним помучился, Шура, вы не представляете. На работе меня никто не любит, соседи избегают, а поделать ничего с собой не могу. Видно, уж с чем родился, с тем и помрешь. Да я толком и не понимаю, в чем дело. Вроде ничего плохого не говорю, а люди отворачиваются, и некоторые даже плюются.

В ее серых, невинных, блестящих глазах зажглась укоризна:

– Вы думаете, я не понимаю? Думаете, дурочка?

– О чем вы, Шура?

– Думаете, я не вижу, как вы надсмехаетесь? Все вижу. Только я не обидчивая. Куда пойдем?

Я заглянул в свой список:

– Может, сначала съездим искупаться?

– Говорите серьезно, пожалуйста.

– Ну тогда к Геннадию Ивановичу Иванову, фрезеровщику. Далеко это?

Шура, не отвечая, пошла вперед. Когда-то и я умел ходить не оглядываясь, тогда шея моя еще легко выдерживала атмосферный столб, тогда еще на мне не висел проклятый груз сердечной одышки, тогда еще... Еще.

– Шура, – окликнул я, – мы уже на первом этаже.

Куда же ниже?

– Пойдемте, Виктор Андреевич, я знаю.

Мы миновали длинный подземный переход, где зеленоватые стены слезились холодной росой, снова поднялись по ступенькам и очутились в обыкновенном, не слишком большом цехе Верещали токарные станки, филином ухал прессовочный молот, копошились рабочие в спецовках. Густой воздух напоен едким металлическим ароматом.

Шура, как у себя в квартире, запетляла между станками и тумбочками, приветливо кивая туда, сюда, и привела меня к высокому пожилому человеку с усами цвета кедровых шишек. Человек протирал чистенькой веселенькой тряпочкой чистую матово-блестящую станину фрезерного супер-агрегата и с неудовольствием морщился, обнаруживая соринку.

– Поговорить надо, Геннадий Иванович, – сказал я, – а тут шумно очень.

Иванов охотно бросил тряпку в ящик, подмигнул Щуре и тяжело задумался.

– А пойдем в курилку, – сказал, хорошенько пораскинув мозгами, – там и нет никого, и тихо.

– Шурочка, вы подождите здесь, пожалуйста. Мы ненадолго.

Девушка надула губки, что-то хотела возразить, но, видимо, вспомнила инструкции и покорно присела на стульчик.

– Не трогай здесь ничего, дочка, – предупредил ее Иванов, ревниво оглядывая станок. – Полезешь – насмерть вдарит.

Я угостил Геннадия Ивановича московской сигаретой. Прежде чем задымить, он бережно повертел ее в пальцах, понюхал:

– Ява. У нас такие же продают, только местного изготовления. Не то, конечно. Федот, да не тот... Слушаю вас, товарищ...

– Виктор.

– Слушаю, Виктор. Весь, как говорится, внимание.

Его глаза желто светились под цвет усов, алые свежие молодые губы приоткрылись в легкой усмешке.

Ни любопытства, ни беспокойства – вежливый привет.

– Я, скорее всего, зря у вас отнимаю время, Геннадий Иванович. Уж тогда простите.

– Давай, Витя, давай, не тушуйся. Ты из Москвы, что ли?

– Ага.

– Значит, по прибору опять.

– С вами что же, уже беседовали?

– Со мной – нет. Не клеится там у вас чего-то?

– Трудно понять, Геннадий Иванович. Прибор вылизали до последнего волосика и ничего не нашли. И в том узле, который вы поставляете, ничего не нашли.

Но подозрение на него падает. Как хотите, а на него.

– Подозрение?

– Подозрение, Геннадий Иванович. Какой-то параметр не выдерживается.

– Параметр?

– Скорее всего.

Иванов насупился.

– Так это тебе к начальству надо обратиться, Виктор. К Капитанову лучше всего.

– Обращался. И не я один.

– Да-а. Прямо не знаю, что сказать. Если, к примеру, меня имеешь в виду, так я все по чертежу делаю. Пойдем, проверишь.

– А станок?

– Станок – первый сорт. Я и не мечтал на таком работать. На станок и грешить нечего. Подходящий станок, побольше бы таких. А он один у нас и есть.

Мне доверили, потому что другие боятся. Дорогая, скажу тебе, штука. Правда, я слыхал, теперь и наши начали делать. Но я не видел, врать не стану. А этот станок – экстра-класса. Лучший в мире. Финны, правда, я слыхал, еще лучше делают. Да куда уж лучше!

Сам увидишь.

– Ничего я не увижу, Геннадий Иванович. И вообще, дело мое швах.

– Чего так? Обидел кто?

В его вопросе не было подвоха, я понимал. Честный, простодушный человек со мной разговаривал.

Спроси я у него сейчас тридцатку взаймы – помнется, поднатужится – и даст. А я обман держал в кармане, как кастет.

– Вы давно здесь работаете, Геннадий Иванович?

– Давно, Витя. С самого начала. До войны пришел.

– Воевали?

– А как же. Все воевали, кто мог.

Он докурил сигарету до фильтра и с младенческим любопытством следил, как сизым дымком тлеет вата.

– Значит, когда Никорука назначили директором, вы уже здесь работали?

– Федор Николаевич ко мне советоваться приходил. Да. Уж поверь. Было время. Это теперь он далеко, аж на шестом этаже. А было время советовался.

Так-то.

Нехотя сделал я следующий шажок:

– Что же, так он сильно изменился?

Иванов поглядел на меня пристальнее, что-то хотел, видимо, разглядеть, только мои жалюзи наглухо закрыты, и замок на них пудовый. Вот это и не понравилось старику.

– Какой он, Витя, это нас не касается. Это вопросы высшего порядка. Да и тебе-то зачем?

И еще я сделал шажок, может, и лишний. За бровку вышел.

– Говорят, хорошая премия за узел вам светит?

Слыхали, Геннадий Иванович?

– Пошли, Виктор, засиделись. Кончился перекур.

Аида! – Встав, добавил назидательно: -Тебе тоже не посоветую одну за одной смолить. Легкие ссыхаются и чернеют.

Шура Порецкая – ангел сероглазый – терпеливо дожидалась, стерегла импортный станок. Но уже не одна. Около нее и даже как-то сверху тряс волосьями статный паренек, парил орел над случайной добычей.

– ...скукочища – тьфу! Катька Воробьева чухаря привела, фокусы показывал. Сдохнешь! Пятаки глотал, а Жмот ка-ак звезданет ему между лопаток – он пятаком и подавился. Еле откачали...

– Глупо! – жеманясь, сказала Шура. – И правильно, что я не пошла. Одни глупости там у вас.

– Подрыгались под маг, – не уступал парень. – Ко мне Зинка липла. Звала к себе в гости, между прочим.

Молодые люди так увлеклись беседой, что не заметили, как мы подошли.

– Брысь отсюда, бездельник! – приказал Геннадий Иванович. – Хиляй!

– Но-но, батя! – парень занавесился волосами, отодвинулся, но не оробел. – Не возникай!

Помедлив для приличия, он с форсом, покачивая бедрами, удалился.

– Хипарь вшивый! – сказал ему в спину Иванов. – Говорить-то по-русски не умеет.

Шура вступилась за знакомого:

– Почему не умеет. Манера просто такая, Геннадий Иванович. У вас свои слова, у молодежи свои. На слова ведь тоже мода есть, как на одежду.

Иванов с сомнением, но беззлобно покачал головой:

– Мода у него одна – груши околачивать.

– Ой! – сказала Шура. – Это уж совсем ни при чем.

– Как же ни при чем? По словам да по прическе если судить, ладно, можно и ошибиться. Согласен.

А по работе не ошибешься. Как человек работает, такой он и есть. Ты уж, Шурочка, не сомневайся. У твоего гаврика и руки кривые, и ум корявый, и душонка скользкая. Он у меня три месяца в учениках ходил, я знаю, что говорю.

– Он никакой не мой! – сказала Шура, слегка порозовев, что придало ей сходство с распускающимся бутоном.

– Спасибо за разговор, Геннадий Иванович, – сказал я. – До свидания. Может, еще придется встретиться.

Мне не хотелось, чтобы он остался обо мне совсем уж дурного мнения. Но и хорошего я оставить не мог.

Я мог только лезть в душу и знать, что, чем быстрее разойдутся слухи о моей пронырливости, тем лучше.

Иванов, протягивая на прощание руку, смотрел на меня с подкупающе-небрежной казацкой прямотой. Он смотрел на меня точно так, как боевой запорожец, вероятно, вглядывался в одуревшего от подозрительности турка.

– И ему вы не понравились, – с долей сочувствия отметила уже в подземном переходе ясноглазая Шура – К кому теперь пойдем?

– К кому?

– Да, к кому?

– А купаться не пора?

– Купаться вам придется одному, – сухо обронила девушка, с очень сложным, впрочем, подтекстом Уж если я сумел вызвать неприязнь у великолепного начальника Капитанова, если вывел из себя черноглазого книголюба Петю Шутова и огорчил пожилого фрезеровщика Иванова, то вряд ли мне стоит рассчитывать на ее симпатии. Вот что она сказала в подтексте Но не только это. Еще она сказала, что ее молодости и красоте нечего делать с моим запоздалым московским пижонством. Девушки не мастерицы на долгие речи, но умеют многое высказать обходным путем, таким, когда душа с душою говорит напрямик.

– Тогда пойдем обедать, Шура, – сказал я-Это, я думаю, входит в ваши обязанности.

– С чего вы взяли?

– Мне Капитанов объяснил. Он сказал, Шурочка тебя и в столовую сводит. Кстати, вы не родственники?

Шура вспыхнула, как лопнувшая почка:

– Почему родственники?

Так просто. Я слышал, на периферии очень распространена семейственность.

После этого она молча пошла по коридору, а я побрел за ней.

Чувствовалось, что близится обеденный перерыв.

По углам толпились курильщики и вообще царило приятное оживление, как на бульваре перед началом вечерних сеансов. Мы дошли до лифта в вестибюле, тут выстроилась очередь. Шура кого-то высмотрела в очеееди и кинулась с радостным приветствием: "Ой, Здравствуйте, Елизавета Марковна!"

Пожилая женщина с угловато-худым телом подростка, затянутая в узкое синее глухое платье, повернулась к нам, вытянула из очереди длинную тонкую руку и весело сказала:

– Шуренок, миленькая, что же ты не принесла мне чертежи с утра? И где ты была? Я тебе сто раз звонила.

Это была Шацкая, инженер, стоявшая у меня в списке под номером четыре. Именно в списке. В табеле, составленном мной еще в Москве, она занимала место никак не ниже второго, пожалуй, сразу после Капитанова.

Она взглянула на меня мельком, с небрежным прищуром, и я понял: Шацкая знает, кто я, и знает, зачем хожу и вынюхиваю. То есть веду себя не так, как прилично уважающему себя специалисту из столицы. В ее небрежном взгляде порхнула легкая улыбка и даже приглашение к чему-то, но никакой опаски или настороженности в нем не было.

– Шура меня вряд ли представит, – сказал я громко, так что многие повернули.к нам головы. – Она считает, что я приехал специально портить всем настроение. Может, она и права... Виктор Андреевич Семенов к вашим услугам.

– Очень приятно. Елизавета Марковна. Чем могу быть полезна?

– Я приехал по поводу нашего прибора, – сказал я еще громче, уставясь в пол. – Мне необходимо с вауи поговорить.

– Здесь?

– Где угодно. Можно и в столовой.

Стоя в очереди к раздаче, мы вели с Елизаветой Марковной светский разговор. Она интересовалась новостями столичной культуры, я отвечал односложно, помогая ей управляться с подносом. У нее были неловкие руки две тонкие жерди, наспех приколоченные к плоским детским плечам. Этими жердями она, того гляди, могла опрокинуть на меня помидорный салат, а то и дымящийся борщ, значившийся в меню под названием "Весенний".

– Значит, вы говорите, на Бронной ни одной стоящей премьеры?

– Какие сейчас премьеры – летом? Театры на гастролях – Я понимаю, что на гастролях. А зимой?

– И зимой не было.

– Так уж и не было, – приветливая, недобрая улыбка знающей себе цену ученой дамы. – Я была в январе в Москве. Две недели. И смогла попасть в театр всего один раз. Везде огромные очереди, аншлаг.

– Очереди есть, а премьер нету.

– Мне кажется, вы преувеличиваете, – мудрая улыбка на устах. Москвичи, как правило, избалованы, Виктор Андреевич. Знаете, если люди работают на кондитерской фабрике, они обычно пресыщены всем сладким. А нам, приезжим, хотя бы какой-нибудь леденец пососать, и то большая радость.

– Пресыщены – это которые на фабрике приворовывают, – возразил я, увернувшись от падающего компота.

Шура стояла впереди и каждое мое замечание встречала осуждающим хмыканьем. В зале – огромном, светлом, с букетиками цветов на пестрых клеенках– было многолюдно, шумно, но очень чисто. Чистота была здесь самостоятельным явлением, как бильярд в строительной конторе. Она бросалась в глаза, как дерзкий разрез юбки.

– Шура, разрешите, я заплачу за ваш обед, – сказал я. – Не стесняйтесь, у меня деньги шальные, командировочные.

Она не ответила, но с таким треском раздернула молнию на своем кошельке, что я испугался, не поранила ли она себе пальчик. Ее искренность была подобна самоослеплению.

Я замечал, люди иногда бывают чище и величественней в неприязни, чем в любви.

Догадываюсь, как любят такие девушки; скорее всего, фальшиво и заумно, со множеством уловок и черепашьей медлительностью; а вот неприязнь ко мне вспыхнула в ней с бесшабашной откровенностью, стремительно, как грозовой ливень. Когда мы расставляли тарелки, Шура держалась подчеркнуто независимо, будто намеревалась сесть за соседний стол. И поднос свой мне не доверила отнести, отнесла сама в дальний угол, где над столом торчала веселая табличка: "Место для использованной посуды", и, возвращаясь, сделала солидный крюк, лишь бы не прикоснуться ко мне невзначай.

– Ну-с, – сказала Елизавета Марковна, блеклой усмешкой давая понять, что от нее не ускользнула сложность наших с Шурой отношений. – О чем же вы хотели меня спросить, Виктор Андреевич?

– А вот о чем, – ответил я, зачерпнув ложку густого весеннего борща и держа ее над тарелкой. – Даже не знаю, вдруг вы обидитесь.

– Что за церемонии. Смелее, дорогой московский гость!

– Разрешите говорить прямодушно? Как с коллегой.

– Буду только рада.

В какой раз за сегодняшнее утро я увидел вариацию презрительно-ироничного понимания.

– Блок, который вы делаете для нашего прибора, Елизавета Марковна, слов нет – всем хорош. И его заслуженно выдвинули на премию. Я бы с удовольствием уже сегодня поздравил вас с успехом и почестями, если бы не одна мелочь. Из-за этого блока прибор не работает. Ну, не совсем, конечно, не работает, а как бы сказать – не тянет на полную катушку... – тут я сделал паузу и откушал пару ложек борща. – Иными словами, Елизавета Марковна, блок-то с брачком.

Попросту говоря, обмишурили вы заказчика, на мякине провели.

Шура Порецкая поперхнулась густо наперченным помидором.

– Запейте лимонадом! – сказал я и поспешил подать ей стакан, который она не заметила, заглядевшись на лицо Елизаветы Марковны. И было на что заглядеться. За секунду до того очаровательно светская, по-хорошему насмешливая улыбка вдруг заморозила щеки и уголки губ и окружья бровей инженера Шацкой, и весь ее облик напоминал теперь зимний каток на Чистых прудах.

На мгновение я почувствовал себя виноватым, но только на мгновение. Шацкая, конечно, была в курсе неисправности узла – она правая рука Капитанова.

Кто угодно, но не она. И поэтому я должен был каким угодно способом вывести ее из состояния благодушной созерцательности.

Разумеется, нагловатый наскок – не лучшее, что можно придумать, так ведь и времени у меня мало.

– Повторите, пожалуйста, что вы сказали? – попросила Елизавета Марковна.

– Бракованный поставляете нам комплект, – повторил я с большой готовностью. – Хуже некуда.

– Вы можете это доказать?

– Смогу, если вы мне пособите, Елизавета Марковна. А без вашей помощи вряд ли. У меня не семь пядей во лбу. Мои товарищи не смогли доказать, и я не смогу. Но ведь это ничего не значит. Обмануть можно даже Перегудова Владлена Осиповича – а это, замечу в скобках, замечательный в своем роде специалист, – государство нельзя водить за нос... Вы почему не кушаете, Шура? Такой вкусный супец...

За столом воцарилось гнетущее оцепенение, молчание нарушало только мое смачное интеллигентное прихлебывание.

– Вы отдаете себе отчет? – спросила Елизавета Марковна, необычно понизив голос.

– Отдаю, – сказал я. – Вполне.

Застать врасплох Елизавету Марковну было так же трудно, как поймать на голый крючок столетнего пескаря. Дело не в том, что крючок голый, а дело в том, что старый пескарь частенько страдает отсутствием аппетита.

– Вы странный товарищ, – сказала наконец Шацкая, приступая к трапезе. Я, кажется, должна бы наговорить вам резкостей и пойти нажаловаться, но мне почему-то не хочется это делать. Вам поручили невыполнимую задачу, в общем-то, поставили под удар, но вы решили доказать, какой вы прекрасный работник.

Так? И вы бросаете обвинения, за которые можно привлечь к ответственности в официальном порядке. Но я понимаю мотивы, которые вами движут... Давайте забудем этот разговор, пообедаем и разойдемся с миром.

К сожалению, после того, что вы сказали, я не смогу поддерживать с вами доверительных отношений.

– Вы же знаете, что я прав.

Елизавета Марковна спокойно положила ложку, мило улыбнулась Шурочке, кивнула кому-то вдаль, не говоря ни слова, встала и поплыла меж столов. Чудно двигалась ее плоская синяя фигура, огибая острые углы. Наивная угловатость задержавшегося в своем развитии подростка, изящная головка на высокой шее, кланяющаяся вперед при каждом шаге, – это было посвоему красиво, но оставляло привкус горечи.

– Виктор Андреевич, а вы не псих? – беспомощно спросила Шура. – Вам не кажется?

– К сожалению, нет, милая девушка Я очень уравновешенный человек. И очень несчастный.

– Почему же несчастный?

– Тот, кто ищет правду, всегда несчастен, независимо от того, найдет он ее или нет.

Шура сказала без прежнего отчуждения:

– Наверное, все-таки вы псих. Я даже представить не могла, чтобы кто-нибудь так вел себя с Елизаветой Марковной. Это ужасно! Она никогда вам не простит.

– Ничего. Я переживу.

Мы в молчании дообедали, я испытывал все большую благодарность к Шурочке за то, что она не ушла, сидит, ест и изредка посылает мне вежливые взгляды, в которых уже не серела вражда; за то, что она в недоумении, и за то, как она по-детски причмокивает, обсасывая косточки слив.

Я был благодарен ей за то, что она вне подозрений.

– Куда теперь? – вздохнула Шура, допив компот.

– На сегодня достаточно. Поедем купаться?

– Нет, – ответила Шура с ноткой сомнения, за которую я ей остался благодарен еще сто тысяч раз.

– Ну ладно, тогда в другой раз. Скажите, Шура, Шутов – холостяк?

– Опять вы начинаете...

– Да нет, это я по делу.

Она предупредила, округлив глаза; – Вы с ним не связывайтесь лучше, Виктор Андреевич. Вот он уж точно псих.

– Все учтено могучим ураганом, – сказал я. – Против лома нет приема.

Шура нехотя улыбнулась, поддержав немудреную шуточку, и это было нашим прощанием на сегодняшний день. Дорогу к проходной я отыскал самостоятельно...

Я хочу быть понят тобой, Наташа, да и собой тоже.

В молодости я часто смеялся без причин, а потом это куда-то ушло. Смех, спасительный, как антибиотики, возникал во мне все реже, все осторожнее. И может быть, из всех жизненных потерь я больнее всего ощущал смеховую атрофию, неспособность к безудержному, всепоглощающему веселью.