Текст книги "Командировка"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Коростельский. Окоемова, Лазарев, Печенкин и другие слабонервные сотрудники давно ушли в коридор, а я все что-то сидел, открыв рот, и слушал, завороженный. Дело в том, что ровное и страшное нервное напряжение, в каком я сейчас находился, сталкиваясь с бессмысленным гудением Киры Михайловны, как бы получало исход, ослабевало, вытягивалось в пустоту.

Не знаю, как Марии Алексеевне, а мне действительно было легче от утешений нашей дьяволицы, и я вишел из комнаты только когда она повесила трубку и сказала: "У-у-ф!"

Товарищи окружили меня.

– Ага, не выдержал, ага! – приплясывала несолидно Окоемова, обернулась к Коростельскому заговорщицки. – А ты говорил: Семенов все выдержит. Не заблуждайся в следующий раз. Героев среди нас нет, Лазарев и Печенкин, суровые мужики, стояли плечом к плечу, омраченные тяжелой думой.

– Может, ей в чай чего подсыпать? – сказал Лазарев.

– Ее колом надо. Колом по башке! – ответил Печенкин, человек близкий к природе, охотник и рыболов.

– А ты куда, Витя? – спросил Коростельский.

– Як начальству.

– Зачастил, зачастил ты что-то...

– Ой, что будет! Ой, что будет! – подхватила Окоемова. Судя по всему, роман их развивался стремительно и дошел до стадии, когда слова одного кажутся другому исполненными глубокого, обращенного только к нему смысла.

К Перегудову я вошел с забавным чувством своей неожиданной значительности. Владлен Осипович разговаривал по телефону, увидев меня, приветливо махнул рукой: проходи, мол, садись. И даже скривился на трубку – надоели, черти. Ничего от вчерашней ярости и несдержанности. Кончив телефонный разговор, стал расспрашивать меня о каком-то давнем деле, пустяковом, мне для того, чтобы ответить, пришлось напрягать память, и все я пытался свернуть Перегудова на сегодняшнее, актуальное. Но он не давал передышки, вопросы сыпались из него, как горох из прорвавшегося пакета. Да все какие-то малозначительные, затейливые вопросики.

И тут – звонок внутреннего телефона.

– Да. Пришли? – спросил Перегудов в трубку, продолжая добродушно сверкать мне глазами. – Так пускай входят. Жду.

Отворилась дверь, и в кабинете возникли Никорук и Капитанов, как говорится, собственными персонами.

Друг за дружкой, сияющие, южные, впереди Никорук, сзади и выше Капитанов. Никорук обрадовался встрече шумно, сочно, с задорными выкриками: "Мирто тесен! Мир-то тесен!", Капитанов держался более скованно (с оттенком приятной застенчивости провинциала), но видно было, что и он с трудом сдерживает душевную симпатию ко мне. Все у них было срепетировано. Они малость переиграли, потому что кинулись сразу ко мне, а не к Перегудову. Точно я тут был главный, а Владлен Осипович состоял при мне в неизвестно каком качестве. Мне стало немножко даже обидно: не слишком высоко они меня ставят, если не учли такую малость. Опытные же люди. Бывалые. Не скажу про Капитанова, а эти двое очень опытные, очень. В отместку я тоже изобразил бурное кипение чувств: вскочил, расшаркался, спросил, по-прежнему ли жарко в Н., посетовал, что не привезли они с собой Петю Шутова, с которым мы успели крепко подружиться. Сцена, была, в общем-то, свинская. Наконец все успокоились и расселись вокруг журнального столика, где секретарша Перегудова быстро расставила бутылки минеральной воды и дымящиеся чашечки кофе. "Сколько, интересно, времени отвел Владлен Осипович на процедуру вправления мозгов охамевшему сотруднику?" – подумал я.

Мы расположились за столиком так: с одной стороны Перегудов и я, напротив – гости. Это важный штрих. Получилось, будто мы с Владленом Осиповичем единомышленно ведем переговоры с приезжими.

По моим наблюдениям, такие мелкие внешние детали влияют на исход дела, бывает, покрепче самых веских аргументов.

Поначалу Перегудов в пастельных тонах обрисовал общую ситуацию. Говорил он очень проникновенно и кофе прихлебывал по-домашнему, вкусно. Никорук и Капитанов, слушая, согласно кивали, поддакивали в нужных местах и вообще вели себя, как две воспитанные обезьянки. Время от времени Никорук солидно вставлял: "Конечно, никаких проблем", а один раз вежливо вмешался и рассказал поучительный случай аналогичного содержания из своей прежней практики.

Мизансцена была построена так удачно, что, если бы я сейчас вылез опять со своим диким ультиматумом, это выглядело бы как приступ белой горячки.

Представьте, собрались актеры, все на главных ролях, начитывают текст хорошей современной пьесы, о хороших современных людях, и вдруг один из актеров встает и спрашивает: "Товарищи, а кто будет платить за разбитые в прошлом сезоне лампочки?" Боюсь, этого актера недолго бы в театре видели. Еще одна подробность. Товарищи догадываются о склонности этого актера к несуразным выходкам и, любя его, всячески оберегают, оставляя на его долю минимальное количество реплик, да и те чуть ли не хором ему подсказывают.

– Что-то я не понимаю, – сказал я. – Хоть убейте– не понимаю. Значит, получим премию, а потом начнем работать? Вроде премию как бы авансом? Так, что ли?

Никто не ответил. Крупная зеленая муха спикировала на стол Перегудова. Он проследил за ней взглядом, а потом посмотрел на меня. Я понял значение его взгляда.

– У вас можно курить? – вежливо спросил Капитанов.

– Конечно, – разрешил Перегудов.

Что-то повисло в комнате, какая-то душная, томная тишина. Мне было почти совестно, но что я мог поделать. Ничего не мог.

– Вы, Виктор Андреевич, к директору можете не ходить, не затруднять себя, – кисло заметил Перегудов. – Он в курсе и, к сожалению, не разделяет вашей точки зрения. Да и занятой он человек, чтобы заниматься ерундой. Кстати, о премии. Это ведь не вам ее дают, а совсем другим людям. Которые работали.

– Схожу все-таки к директору, – ответил я. – Иначе получится, действую за его спиной.

– Не придавайте большого значения своим действиям.

Заговорил Капитанов, выдувая дым сквозь зубы, от того разрывая фразы на части.

– Я, простите, не понимаю... что происходит?

Никорук, который понимал, доброжелательно жмурился.

– Виктор Андреевич хотят быть святее папы римского, – объяснил Перегудов. – Честно говоря, его поведение для меня полная неожиданность. Я давно его знаю – это дельный, способный работник с трезвым взглядом на вещи. Отнюдь не истеричка.

– Почему вы говорите обо мне в третьем лице, Владлен Осипович?

– И я не думал, что вполне обычной производственной ситуации он постарается придать такой размах. Не знаю, может быть, его тешит сознание, что он поступает более честно, чем мы. Так это же глупо.

Впрочем, у меня складывается впечатление, будто уважаемый Виктор Андреевич не совсем здоров...

Никорук добавил озабоченно:

– В самом деле, Виктор Андреевич, я еще там, помните, на даче заметил, вы были какой-то взвинченный, издерганный. В каких-то странных синяках. Мне говорили, что вы упали с лесенки в гостинице? Возможно, хороший врач...

Внес свою лепту в обсуждение моего здоровья и Капитанов, выглядевший сам утомленным и невыспавшимся. Он заметил все тем же тоном застенчивого провинциала, обращаясь, естественно, к Перегудову, но и на меня кося удалой глаз:

– Товарищ Семенов с самого начала повел себя необычно. Мы не знали, что и думать. Представьте, встретился первый раз с Шацкой, нашим инженером, очень уважаемым человеком на предприятии, первый раз ее увидел и сразу начал пугать судом и тюрьмой.

Ни больше ни меньше. Она даже сгоряча написала жалобу, но мы посоветовались с Федором Николаевичем и решили не давать ей ходу. Жалобе то есть... Не обижайтесь, Виктор Андреевич, но поставьте себя на наше место. Мы попросту растерялись от ваших демаршей...

Вы обычно как переносите смену климата, обстановки?

– Плохо, – сказал я.

– Вот видите. А тут еще – вы понимаете, здесь все свои – эти ночные кутежи с Шутовым. Он-то человек привычный, а на вас могло повлиять. Картина смазалась, предстала в неверном освещении. По-житейски это так понятно...

Как я полюбил их всех за эту остроумную интермедию! За то, что они могли все это говорить с серьезными лицами и никто не выдал себя даже улыбкой.

– Спасибо, – сказал я. – Вы так все ко мне добры.

Спасибо, ей-богу... Я и сам заметил что-то такое в себе неладное... Какие-то навязчивые идеи. Вы знаете, я же холостяк. Не разведенный, а просто холостяк. А тут, уже два дня, только и думаю о том, как бы поскорее жениться. Ни с того ни с сего. Взбрело в голову, как блажь какая. И в самом деле, наверное, придется жениться...

– Девушку-то приглядел, Витя? – спросил Перегудов.

– Приглядел, Владлен Осипович. Совсем молоденькая, невинная. С ребенком, правда. Ну так что ж, что с ребенком,верно?

– Ты вот что, Виктор Андреевич, – предупредил, – не зарывайся все же слишком... Здесь не гостиная. Ты объясни, зачем тебе все это?

– Да, да, – подхватил Никорук.

Они все трое были мне чужие люди, и одновременно я чувствовал с ними неразрывную свою связь, общность.

– Мне кажется, – ответил я, – что если я приму ваши правила игры, то подведу не только себя, но и вас, да и многих других. Больше мне и сказать нечего

Перегудов смотрел в сторону. Капитанов курил.

осыпая колени пеплом. Никорук уныло чмокал губами.

Я не сумел высказать то, что хотел, что должен был.

Не получилось. Да и не могло получиться. Пройдет время, прежде чем я одолею привычную немоту. Если одолею.

– Вы в самом деле больны, – сказал Перегудов, продолжая изучать горшки с цветами на подоконнике. – Жалко, что вы не можете услышать себя со стороны... Что ж, всего хорошего. У меня больше нет вопросов.

– Минуточку, – вступил Федор Николаевич. – Вы что же, действительно считаете нас всех мошенниками? Или уж как похуже?

– Считает, – ответил за меня Капитанов. – А себя считает новоявленным мессией.

Я пожал плечами.

– Идите, идите! – подтолкнул Перегудов. В его глазах я прочитал сожаление. Лицо Никорука, так недавно сиявшее добродушной лаской, сейчас было похоже на потухшую свечку. Капитанов отвернулся

– До свидания! – сказал я, неизвестно чего ожидая. Никто не ответил.

Директор, Петр Ипполитович, не поднялся мне навстречу, но приветливо указал на стул и осведомился, кто я и по какому делу. Я назвался и положил перед ним листки своей докладной. Потом сел и начал считать ворон. На середине первой странички Петр Ипполитович сказал: "Ах, да, помню!" – и цепко взглянул на меня из-под очков. Дочитав до конца, он повторил "да, да, помню!", перевернул листки: нет ли чего на обратной стороне. Не было там ничего.

– Ну и что? – спросил он, сняв очки и лаская пальцами роговые дужки. Разве решение этого вопроса не в компетенции Перегудова?

– Мне кажется, его решение неверно.

– Вам кажется? А вы кто? – он заглянул в конец докладной. – Ах, да, помню, – старший консультант.

Как ваше имя, отчество?

– Виктор Андреевич.

– Хорошо, Виктор Андреевич, будем считать, что вы просигнализировали и сигнал принят. Спасибо вам, так сказать, за бдительность, вы удовлетворены?

– Нет, – сказал я. – Прошу дать рекламации официальный ход и потребовать официального ответа.

– ?..

– В противном случае вынужден буду сообщить по инстанции.

Петр Ипполитович снова водрузил на нос очки и прочитал докладную вторично. Работа мысли никак не отражалась на его курносом костистом лице. Зазвонил телефон, и несколько минут Петр Ипполитович обсуждал с кем-то детали закупки партии электромоторов.

– Работнички аховые! – сказал Никитский, повесив трубку. На меня он посмотрел так, словно удивился, что я еще здесь.

– У вас конфликт с Владленом Осиповичем?

– Нет.

– Но вы не можете прийти к единому мнению?

– Да.

Первый раз Петр Ипполитович улыбнулся. Это была улыбка мудреца, разгадавшего наконец тайну философского камня. Он подул на стеклышки очков, глянул, отставив руку, через них на свет и стал аккуратно протирать фланелевой тряпицей.

– Интересно! – оценил он доверительным тоном. – С чем только не приходится сталкиваться директору.

Знаете, Виктор Андреевич, устаешь не столько от глубины и сложности проблем, сколько от их разнообразия... Значит, вы хотите, чтобы я поверил вам и ополчился на глубоко уважаемого мной Перегудова, а вдобавок по вашей подсказке устроил публичный скандал директору Никоруку, с которым, надо вам заметить, нас связывают многолетние и плодотворные деловые отношения. Это цель вашего визита?

– В общих чертах...

Никитский хмыкнул:

– Если я скажу вам "нет", Виктор Андреевич, если скажу, что мне и слышать бы не хотелось о подобной авантюре, куда вы именно пойдете?

– Сначала в министерство, потом в ЦК. Как положено.

– И вы, разумеется, даете себе отчет в том, что, удастся ли вам доказать свою правоту или (скорее всего) не удастся, на нашем предприятии работать вам будет очень трудно. Я бы сказал почти невозможно.

– Тек ведь не корысти ради...

– К сожалению, у меня нет времени вдаваться в психологические мотивы вашего... странного поведения. Обещаю еще раз посоветоваться с Владленом Осиповичем.

Никитский встал, сложил руки за спину и ждал, пока я тоже встану. Аудиенция окончена. Выражение лица его было бесстрастным, но в глубине глаз мне почудилось какое-то насмешливое одобрение, и я выругал себя за слишком усердную наблюдательность.

Я уже начинал привыкать к тому, что мне не подают руки на прощание...

Там, где асфальтированная тропинка сворачивает от главного здания к корпусам отделов и цехов, в тени трех дубов прячется миниатюрная изящная беседка, памятник неизвестному строителю-романтику. Здесь в одиночестве выкурил я две сигареты подряд, глядел на исполосованные ветвями облака, ни о чем не думал и с опаской прислушивался, как воют и грызутся внутри меня шакалы ревности, тоски и малодушия.

Они с азартом поедали мои внутренности, и сигаретный дым только подхлестывал их.

Обедали мы с Коростельским и Окоемовой. Они дружелюбно подшучивали над моими частыми визитами к начальству, но были заняты в основном друг другом. Стоило посмотреть, как увалень Коростельский пытается изысканно ухаживать. Он оказывал раскрасневшейся Окоемовой многочисленные знаки внимания: подвигал ей тарелки, всю грязную посуду валил к себе, смахнул бумажкой крошки около ее локтя, поменялся вторым – отдал ей свою рыбу, выглядевшую более аппетитно, чем шницель, а когда Лариса кокетливо заметила, что хорошо бы водицы испить по такой духоте, сорвался с места, не доев щи, отстоял очередь в буфете и вернулся, скромно улыбающийся, с двумя бутылками "Байкала". В конце концов он таки опрокинул Окоемовой на юбку солонку и облил ее шипучей пеной. Видимо, это сблизило их еще больше, потому что они напрочь забыли о моем существовании. Чудо, происходившее на моих глазах, вызывало во мне лишь злорадство. "Погодите, наплачетесь, думал я, – если вас по-настоящему скрутит. Начнутся пересуды, ложь, обиды. Пойдет подлая двойная жизнь, которая выжмет из вас все соки и превратит в двух брюзжащих, затравленных старичков. И это еще спасительно, если быстро наступит разочарование, если все кончится мимолетным служебным романчиком. Не дай бог, начнете вы рушить прежние свои семьи и на обломках возводить новую. Тогда уж вам точно не будет пощады. Даже в случае удачи каждого из вас до конца дней станет точить червячок раскаяния, и самые страстные любовные объятия будут отравлены воспоминанием о предательстве..."

У Коростельского было трое детей, мальчик и две девочки, и у Окоемовой – сын, а также тяжело больная мать, которой она вечно доставала импортные лекарства.

"Разойдитесь! – думал я уже с жалостью. – Бегите друг от друга, как от чумы. Никогда не садитесь за один стол обедать и не выходите вместе с работы.

А еще лучше тебе, Володя, побыстрее перевестись в другой отдел. Бегите! Спасайтесь! Есть еще шанс!"

Так я думал, но, конечно, не произнес ни слова.

Рядовое, по поразительное событие, когда два человека работают рядом, встречаются ежедневно, равнодушно обсуждают новости, иногда ведут общую разработку, спорят, смеются, ругаются и, в общем-то, помнят друг о дружке, только когда видят. И вдруг – особый взгляд, настороженное слово, определенное атмосферное давление – и что там еще может быть? – вспыхивает электрический разряд, и души двух людей воспламеняются, соприкоснувшись. Этот момент неуловим и таинствен, как сама любовь. Смешливый Амур – меткий и ловкий стрелок. Уж если попал, то попал. Нет больше двух коллег, есть два очарованных создания, вокруг которых – принюхайтесь хорошенько! струится аромат лилий и позванивают шутовские бубенцы. В коллективе им не спрятаться, они как мишень, выхваченная из мрака мощным лучом прожектора. Им и от себя не спрятаться, ибо они обречены сплясать любовный танец у всех на виду. Трудно ли им, унизительно ли, весело ли – не берусь судить. Одно скажу: бог, или кто там насылает эту напасть, храни, храни влюбленных. Хоть на это-то хватит у тебя добра?..

После обеда я пошел к Перфильеву, чтобы опять отпроситься. Но сегодня это был совсем не тот Перфильев, что вчера. Я застал его в лаборатории и только было при всех заикнулся о своей надобности, как он предостерегающе поднял палец, схватил меня за руку и вывел в коридор. Тут он начал мяться, как некрасивая девица на танцплощадке. Оказалось, вчера около пяти часов меня разыскивал Перегудов и, узнав, что Перфильев меня отпустил, устроил ему нагоняйчик.

– Такие эксцессы нам совсем ни к чему, – сказал, извиняясь, Перфильев.

– Хорошо, Руслан Викторович, что-нибудь придумаю, как уйти.

И тут он совершил в некотором роде акт самопожертвования.

– А вам очень нужно?

– Позарез.

– Ступайте, Виктор Андреевич. Семь бед – один ответ. У вас какие-то неприятности с руководством?

– Незначительные, – ответил я. – Так или иначе все утрясется.

В детский садик № 89 я приехал в половине пятого. В раздевалке средней группы две ранние мамаши уже хлопотали над своими сокровищами. Сверкали счастливые мордашки. В большой комнате дети ждали родителей. Гул, взвизги, беготня – кончаются пять дней разлуки. Все пронизано нетерпением. Самые шустрые колобки то и дело норовят выкатиться в коридор. Воспитательница девушка с ненатурально строгим лицом – удерживает позицию у дверей. Настроение, конечно, у всех праздничное.

В шумной ораве я выискал глазами Леночку. Она сидит на стульчике и читает книжку. Весь ее гордый вид свидетельствует о том, что она выше этой суеты.

На двери – ноль внимания.

Я объяснил воспитательнице, что пришел за Леночкой Кирилловой. Ее мама задерживается и попросила меня забрать ребенка. Воспитательница, не дослушав, крикнула: "Лена Кириллова! За тобой пришли!" Девочка аккуратно закрыла книжку, встала, оправила и отряхнула юбочку и только тогда направилась к нам. Увидев меня, не удивилась, важно кивнула, но все-таки заглянула мне за спину: нет ли мамы там.

– Дядя Витя, а где мама?

– Она меня за тобой послала, малыш. Одевайся.

Трудно далась мне эта ложь, но ничего, проскочило. Лена подошла к шкафчику, на котором была нарисована зеленая морковка, и начала готовиться к уходу.

Каждое движение ее было исполнено глубокого смысла и сознания ответственности. Первым делом она сняла свой детсадовский передничек и повесила его на плечики. Потом упаковала игрушки в прозрачный пакет и перевязала его ленточкой. Сняла и глубоко засунула в шкаф тапочки, а взамен обула ножки в плетеные сандалеты. Влезла в короткую юбочку с синими цветами по подолу и надолго задумалась, стоя ко мне спиной.

– Ты что, Леночек?

Повернулась ко мне – в руке гребешок. Я понял, взял у нее гребешок, сел на низенькую скамеечку и стал ее причесывать. Легкие светлые кудри проскальзывали сквозь зубчики, как песок. Головка пахла свежим мылом. Она стояла, твердо упершись сандалетами в пол. Маленькая грациозная женщина, чудо!

– Все, – сказал я. – Полный порядок.

– А бант? – спросила она удивленно.

Я завязал ей бант – широкую голубую ленту – пышным узлом. Руки у меня слегка дрожали, и сердце подкатывало под ребра. В любую минуту могла появиться Наташа.

– Может быть, ее мама зайдет попозже, – обратился я к воспитательнице. – Мы не очень четко договорились. Вы скажите, что девочку забрал Виктор Андреевич, как она просила.

– Хорошо... Лена, до свидания!

– До свидания, Тамара Яковлевна.

На улице девочка по-хозяйски взяла меня за палец своей мягкой лапкой:

– Сейчас мы пойдем к маме, да?

– Как хочешь. А можем сходить в кино. Или еще куда-нибудь. Как хочешь.

"Самое правильное, – подумал я, – вернуть ее обратно, пока не поздно". Я вдруг почувствовал безотчетный непонятный страх, жгучее беспокойство. Рядом со мной вышагивала сама доверчивость, сама невинность. Кто я такой, чтобы она так безмятежно держала меня за палец? Наталья может окончательно рехнуться, не найдя дочь на месте. Что я делаю, болван?

– Ну, так как? – спросил я.

– А мама не будет сердиться?

– Если и будет, то только на меня.

– Дядя Витя, тогда... тогда давай поедем в парк.

– Зачем?

– Там такие есть качели... и еще много всего. Там очень весело. Мы быстро-быстро там побудем, совсем немного.

Мы сели в такси и поехали.

Поехали. Лена смотрела в окно, показывала пальчиком, вскрикивала: "Ой какая собачка!", "Ой, дядя Витя, вон река!". Она оживилась, подпрыгивала на сиденье, теребила мой рукав. Из глаз – искры счастья.

Какая-то сила, которой не было названия, руководила мной, и я слепо ей подчинялся. Сначала я собирался забрать Леночку к себе домой и там ждать звонка Натальи. Она бы позвонила, я бы сказал: "Да, наша дочка у меня. Мы играем в шашки". Или что-нибудь в этом роде.

Теперь мы ехали в парк имени Горького кататься на качелях. И это было, наверное, правильно. Ребенок устал за неделю, ему нужно развлечься. И я тоже устал. И мне надо развеяться. Куда же нам ехать, как не в парк. Пусть Наталья побесится, пусть. Ей полезно...

Я испытывал злое удовольствие, представляя, как она мечется по детскому садику, как раздраженно набирает мой номер, а там – гудки, длинные гудки.

Очень освежает. Я их наслушался досыта, теперь твоя очередь. Кушай на здоровье! То-то слетит спесь твоего царственного равнодушия, то-то ты завертишься, дорогая, как грешница на сковородке. Очень рад за тебя. Очеловечься маленько. В любви важно нанести удар побольнее. Ведь так ты считаешь? Что ж, испытай на себе. Скажешь, ребенок – запрещенный прием?

А любовником пугать -не запрещенный? А бесценный платок, изделие инвалидной артели, в урну – не запрещенный? Все хорошо, что больно. Поспевай подставлять бока. Я тебе еще и не то устрою. Дай только время...

Видимо, не слишком добрая улыбка проступила на моем лице, потому что Леночка случайно взглянула, еще раз взглянула, отодвинулась:

– Дядя Витя, ты чего так смеешься?

– Как?

– Как волк. Ты разве злой?

О, ясновидящие детские очи!

– Нет, я очень добрый.

– Дядя Витя, а почему ты к нам давно не приходил?

– Уезжал в другой город.

Леночка устала смотреть в окно, вздохнула и сказала:

– Знаешь, мне тоже хочется уехать...

– Куда же это, малыш?

– Далеко. И не ходить в детский сад.

– Тебе не нравится в детском саду?

– Не очень нравится. Мальчишки дерутся. Мишка Кленин – такой прямо бандит. По нему давно тюрьма плачет... Дядя Витя, а как это "тюрьма плачет"?

У нее слезки текут, как у детей?

– Кто это тебе так сказал про Мишу?

– Нянька наша. Она говорит, по Мишке тюрьма плачет и по Сашке. Но Сашка лучше Мишки. Он за меня два раза заступался. Он хороший мальчик. Нянечка говорит, разрази вас гром, черти окаянные.

Дядя Витя, как это гром может разразить? А разразить какой болезнью? Гриппом?

– Нянечка у вас, видать, добродушная женщина?

– Да. Она добродушная.

Водитель подмигнул мне в зеркальце:

– С этим народом кто хошь голову потеряет.

Леночка сама ему ответила:

– Голову нельзя потерять, она на шее крепко прикреплена. Мишка пробовал у меня оторвать голову, тянул, тянул, а так и не оторвал. Он сказал, потом еще раз попробует, после чая. Но забыл попробовать.

От печального воспоминания Леночка взгрустнула и опять уткнулась в окно. Мне страшно хотелось взять ее на руки, прижать к себе худенькое тельце, погладить по светлой головке, утешить. Но я не посмел...

У первого же киоска Лена остановилась и потребовала:

– Купи мне мороженое!

Именно потребовала, а не попросила, и искоса внимательно следила за моей реакцией. Я был в затруднении. Тогда она сразу сменила тон:

– Дядя Витя, купи мне, пожалуйста, мороженое.

Вон то – в пакетике. Я его так люблю. Оно кисленькое. И себе тоже купи. Увидишь, какое вкусное. У тебя есть денежки?

– Деньги-то есть, но я не знаю, можно ли тебе...

– Можно, можно.

Купил ей мороженое, какое она хотела. Леночка спешила, порхал ее алый язычок, слизывала мороженое с пальцев, с ладошек. Смешно оттопырила локти и нагнулась, чтобы капало на землю.

– Вот видишь, – сказал я. – Дай сюда, а то вся заляпаешься.

– Не дам! – она отступила, продолжая судорожно глотать и лизать.

– Что же ты такая жадина?

Она глотала, давилась холодом, устремив на меня налившийся слезами взгляд.

– Не торопись, горло простудишь.

– Ммм...

Расправившись со стаканчиком, Леночка дожевала и вафельное донышко и протянула мне обе ручки.

Я достал платок и оттер с ее розовых пальчиков липкость и холод.

– Я не жадина, – сказала она с запоздалой обидой. – Я всем даю свои игрушки поиграть. А Мишка никогда не дает. А у него только и есть одна машина и два солдатика. А солдатикам Мишка руки отломал и сказал: они ранены в бою.

В парке имени Горького я когда-то впервые поцеловал девушку. Было лето после десятого класса, мы с приятелями чуть ли не каждый вечер ездили сюда в поисках приключений. И мы их находили. Еще бы не найти приключения стайке щенков, возомнивших себя мужчинами и без устали шныряющих по аллеям, втягивая чуткими ноздрями упоительные звуки вечерней жизни. На большой арене бесплатные танцы, играл духовой оркестр. Тут собиралась тьма-тьмущая народу, тут знакомились, договаривались о встрече, задирались, сводили мгновенные счеты. Тут однажды мне чуть не проломили череп железной трубкой. По всему парку катилась музыка, сверкали аттракционы, раздавались таинственные оклики, вспыхивали петарды.

Каждый шаг по дорожкам отдавался в сердце знобящим предчувствием. Парочки целовались на укромных скамейках, мы их безжалостно вспугивали. Мы хохотали без удержу, свистели, вопили и чувствовали себя непобедимыми. Нескучный сад темнел мрачной ямой, и оттуда, из травы, доносились какне-го мерные могучие вздохи. Казалось, там залегло грозное чудовище.

К середине лета компания наша стала распадаться:

многие завели себе подружек, другие углубились в подготовку к экзаменам. А я почему-то остался в числе тех, кто упорно продолжал бесцельные изнуряющие прогулки. Мама была еще жива и здорова.

Однажды я высмотрел среди толпы девушку, которая была непохожа на других. Белая от белого платья, с белым узким лицом, она стояла одна-одпнешенька возле помоста с оркестрантами и что-то разглядывала у себя под ногами. Я видел, что ее приглашали танцевать, но она не шла. Сложными кругами я приблизился к ней и возник за спиной. Оркестр наяривал свой обычный галоп, под который можно было танцевать что угодно. Рот мой пересох от волнения, когда я сказал: "Девушка, вы кого-нибудь ждете?" Она оглянулась с испугом, я увидел круглые пуговицы глаз, длинный нос и нежный овал щеки: все было прелестно.

Она была старше меня лет на шесть. Она усмехнулась. "Пойдемте!" попросил я, как просят милостыню. Мы танцевали подряд несколько раз, а потом гуляли по парку. Долго стояли над озерцом, где покачивались на черной воде неуклюжие лодки. От одного берега до другого – три взмаха весел. Она сказала:

"Как чудно, и охота же людям!" Я сказал: "Да, вы правые. Мои руки помнили ее податливую спину, тяжесть ее гладкого тела. Я задыхался от возбуждения и ужаса. Язык мне не повиновался. Узкое лицо расплылось белым пятном, и некоторые ее слова я не понимал, отвечал невпопад. К одиннадцати парк опустел. Мы присели на скамеечку, и здесь я впервые поцеловал женщину. Я взял ее руками за плечи и притянул к себе. Нос ее уперся мне в щеку... "Ты очень красивая!" – сказал я наобум. Она засмеялась: "Уж, наверно, ты и не таких видел, да?" От гордости я вытянул шею, как гусь. О да! Я, разумеется, не сосунок.

Меня немного смущало, что от нее попахивает винцом. Впрочем, какое это имело значение. "Может быть, завтра куда-нибудь сходим вместе?" предложил я.

"А у тебя деньги есть? Ты кем работаешь?" – спросила она. "Никем пока. Приглядываюсь". "А-а!" – сказала она. По дорожкам ходил сторож в сопровождении милиционера и гнусаво выкрикивал: "Парк закрывается. Попрошу!" Я повел подружку к выходу, бережно обнимая за плечи... Возле бильярдной стояла группа офицеров, человека четыре, молоденькие. Ктото из них окликнул мою даму по имени, она выпорхнула из моих рук и через мгновение уже оказалась окруженной смеющимися мужчинами. И сама громко смеялась. Я ждал. От группы отделился офицер и подошел ко мне. "Закуришь, приятель?" Я взял сигарету из гкютянутой пачки, прикурил. Офицер был не намного старше меня, младший лейтенант, темноликий, белозубый. "Возьми еще на дорожку!" "Спасибо!" – сказа т я. Она не оглядывалась, хохотала, кто-то уже обнимал ее по-хозяйски за талию. Я побрел прочь.

Мое настроение ничуть не ухудшилось. Я понимал, что не гожусь для нее. Голова кружилась от радости.

На попадающиеся навстречу парочки я смотрел сочувствеш-о. Жажда жизни, жажда полета расширила легкие. Я брел через ночную веселую Москву, как через собственную прихожую. К женщине, оставленной у бильярдной и так громко смеявшейся, я испытывал глубокую благодарность. За что? Не знаю. Ко всем женщинам – молодым и старым, красивым и уродкам– я испытывал нежную благодарность в тот ночной час. С тех пор минуло много лет, но отношение мое к ним почти не изменилось... Только я научился прятать его глубоко в себе, понимая, что так-то оно лучше...

Кабина, в которой мы с Леночкой сидели, доползла до верха "чертова колеса" и медленно поехала вниз. Леночка давно спрятала лицо у меня на груди, вцепилась ручонками, ноготками в мою руку и только изредка высверкивала одним, полным отчаяния, глазом.

– Я не дышу от страха! – сообщила она.

– Ну и напрасно. Лучше погляди, какой отсюда прекрасный открывается вид. Мы даже можем разглядеть твой дом, если хочешь.

– Дядя Витя, мы не упадем?

– Что ты, малыш, что ты!

Свободной рукой я гладил ее худенькие лопатки.

Она вздрагивала и прижималась ко мне все теснее – маленький теплый комочек. Как же это я не сообразил, что колесо слишком высоко для нее. Вдобавок тут дул пронизывающий ветер.

– Мы уже спускаемся, Леночек!

По мере приближения к земле дрожь ее улеглась, тельце расслабилось, и вот я наконец увидел оба глаза, заблестевшие прозрачным лукавством.