Текст книги "Командировка"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

– Да. Мне понятно.

– Премия – это одно, доработка узла – это другое. Зарубите себе на носу.

– Хорошо, – кивнул я. – Не волнуйтесь так, Федор Николаевич.

Его брови не поседели, я теперь видел, а были добела выжжены яростным огнем глаз.

– В данной ситуации, – продолжал директор, – вы превысили свои полномочия. Поначалу я принял вас за человека, искренне озабоченного делом. И горько ошибся. Вы, кажется, из тех, кого очень интересуют подшкурные вопросы и радует любая возможность напакостить. Не так ли? Своего рода самоутверждение за чужой счет... Вынужден вас огорчить, Виктор Андреевич, нынче этот номер у вас не пройдет.

– Мне нравится такая прямота, – сказал я. – В ней есть что-то рыцарское.

Буря утихла так же внезапно, как и возникла. Федор Николаевич опять размягченно откинулся на спинку дивана, устало вздохнул, глядя на меня так, точно только что увидел.

– Нервишки! – оправдался он небрежно. – Да, да, нервишки. Забудьте. Я забуду, и вы забудьте... Когда возвращаетесь в Москву?

– Денька через четыре.

Я успел заметить, как в его зрачках мелькнули последние сполохи грозы.

– А зачем же так долго? В понедельник и отправляйтесь. Я позвоню Перегудову, мы с ним обо всем условимся... На предприятие больше не ходите, Виктор Андреевич, не надо. Очень вы как-то умеете людей дергать по пустякам.

Альбом с фотографиями сиротливо лежал на столе, как напоминание о недавней идиллии. Мои часы показывали пять минут пятого. Пора. По Никоруку видно было, что пора мне откланиваться. Разговор получился содержательный. Все я понял: и намеки, и пожелания. Директор, однако, не считал меня простой пешкой в этой игре, раз потратил на меня так щедро день отдыха. И на том спасибо.

Водитель прохаживался около своей "Волги" и с сосредоточенным видом изредка пинал ногой в покрышку. Меня вышла провожать вся семья. Улыбки, крепкие рукопожатия, приглашения бывать почаще.

Мика бросала мне пылкие загадочные взгляды. Ее душил смех. Неужели еще что-нибудь подстроила на прощание?

– Привет Шурочке Порецкой! – крикнула она, чуть ке захлебнувшись весельем, как водой.

– Передам, – сказал я, – если увижу.

Сергея я пригласил, если будет время, захаживать в гости в Москве. Но адреса не оставил.

– Пофилософствуем без помех, – сказал я.

– Непременно. Спасибо.

Уже я садился в машину, но неловко зацепился рукавом за дверцу. Федор Николаевич стоял, скрестив руки на груди, и благожелательно наблюдал, как я высвобождаюсь из ловушки.

– Не везет, – сказал я, обращаясь к директору. – Во всем не везет. Чуть рубашку не порвал. А главное, прибор не работает. ..

– Заработает! – обнадежил Никорук.

– Когда еще это будет. Через полтора месяца.

А полтора месяца что нам делать? Нет, это не выход...

Никорук шагнул к машине, где я уже сидел рядом с водителем. Наклонился надо мной, открыл рот, но почему-то не нашел нужных слов.

– До свидания, – помахал я рукой всем провожающим. – Спасибо. За все спасибо! А вам особенно большое спасибо, Федор Николаевич!

– На здоровье! – бросил директор и лукаво подмигнул. По-босяцки подмигнул, честное слово.

Мы ехали полями. В мгновение ока нырнули в низину башенки дачных домиков. Словно провалились сквозь землю.

– Тут что же, одно начальство дачи имеет? – поинтересовался я у шофера. Он подумал, закурил. Сидел, надувшись, что-то у него в голове заклинило.

Я уж было хотел повторить вопрос, но он все же ответил:

– Зачем – начальство? Не только начальство. Зачем? У Кешки Давыдюка тут дача и еще у некоторых, Которые, конечно, поспели к дележу. Я-то не поспел, а мог бы. Все могли. Делили дачи по жребию. Кому выпадет удача. Мне не выпала. А другим повезло.

Тому же Давыдюку... Она ему на фиг не нужна, а взял. Как же. Теперь там у него, считай, один бурьян произрастает. Но взял. Дают – бери! А как же. А мне не дали!.. Да я и не был в жеребьевке.

– Почему?

– Как это – "почему"? В другом городе работал.

Не здесь. Дачи-то когда делили? В шестидесятом А я сюда когда прибыл? В шестьдесят седьмом. Припоздал малость.

На всякий случай я посочувствовал:

– Наш брат всегда припаздывает. А директор, видно, не опоздал. Ишь отхватил домину.

Шофер глянул на меня с иронией: брат сыскался! – и разговор не поддержал. Заметил только: – Ему положено по должности! – А потом до самой гостиницы молчал, изредка тяжело вздыхая.

22 июля. Суббота (продолжение)

Не заметил, как задремал. Лежал на кровати, пытался читать газету – и поплыл, поплыл... Это был не сон, а то сладкое забытье, когда каждую секунду имеешь власть проснуться и ощущаешь томление те та, покрытого испариной, и мгновенные, более отчетливые, чем во сне, видения перемежаются мыслью. В таком состоянии можно усилием воли продолжать один и тот же сон до бесконечности. Парение в подкорке – вот как я это называю. Дивное осознанное скольжение в небытии, в мире зрительных образов, но не звуков. Любой звук только помеха. Божественная глухота. Приобщение к тайнам мистицизма. Парад теней.

Ay, ay! Не уходи, мой друг, останься, так близко, хорошо...

Наталья Олеговна куталась в домашний халатик с завязками на спине. Она изображала какой-то танец, а я гонялся за ней, пытаясь ухватить кончики тесемок.

Перестань, Натали, тебе не идет. Ты взрослая, современная женщина, терапевт. Дай развязать халатик, побудь спокойной! Куда там! Расшалилась, расплясалась– лицо резвое, веселое, хищное – и в слезах. Почему ты плачешь, Наталья? Ах, бедняжка, плачет! Какой дьявол заставляет тебя так кружиться, упадешь.

При твоей-то координации, разве можно. Ну, куда ты?

Дай поцеловать, утешить, Наталья! Догоню, постой!

Не спеши так. Я устал, задыхаюсь, пропадем. Рук моих не хватает... Погоди, Наталья! Не плачь, не плачь!..

Она поворачивается и идет ко мне – вот она. Я чувствую ее, но больше не вижу. Я чувствую знакомую тяжесть, но не знаю – она ли это. А вдруг не она? Обман, обман. Да что же это, в конце концов. Проникла в грудь, растворилась – ни лица, ни слез. Где ты? Отзовись! Ах, у этого сна не может быть голоса. Пропали мы, Наталья, пропали мы. И ты и я. Упали и пропали. Летим, не дышим – помирать тяжко, сыро. Погоди чуток. Видишь, левая рука не гнется от сердечной боли. О-о, какой взрыв! Как все разорвалось, и дым, туман – ничего не видно. Останься, друг мой, покажись еще разок. Дай тяжесть твою. Дай приникнуть к тебе, не ускользай!..

Когда я очнулся, было ровно семь часов. Некоторое время я еще улавливал присутствие Натальи в комнате, вдыхал запах ее халатика, – так меломан тянется сердцем за последней нотой, которая глухо дребезжит где-то в люстрах.

"Что ж, – подумал я, – пора отчаливать, собираться потихоньку. Командировка, видимо, окончилась. На предприятие тебя больше не пустят, голубчик".

Собственно, мне и незачем было идти на предприятие. Надо забрать письмо у Прохорова – его таинственную депешу – да попрощаться с новыми знакомыми. Попрощаться можно по телефону. Что еще? Заказать билет, уложить чемодан, выспаться как следует. Вот и все.

Почему же так муторно на душе?

Приехал, наследил и уехал.

Директор не прав, когда сказал, что меня радует возможность напакостить. Меня такая возможность огорчает. Я не злодей и не герой.

В жизни каждый, чтобы не упасть, держится за свою палочку-выручалочку. Надо вам заметить, Федор Николаевич, что моя палочка-выручалочка – честный заработок. Я бы не задумываясь отказался от такой премии, как ваша. И это не потому, что я очень хороший и нравственный человек, а потому, что в противном случае – возьми я премию – у меня не останется никакой палочки, не за что будет держаться.

Я упаду. Как это объяснить понятнее?.. Впрочем, пока никто мне премии не предлагает, хотя у меня есть некоторая нужда в деньгах. Я собираюсь купить себе новый магнитофон – стерео. Не для себя. Для Натальиной забавы. Но мне не предлагают премии, а вы, Федор Николаевич, хотите получить ее за узел, который некондиционен, мягко говоря. Вы хотите получить премию не один, разумеется, а вместе со всеми.

Более того, вам не столько нужна сама премия, сколько престиж. И ведь тоже не для себя лично, а для общей пользы... И нечего бы мне соваться в это дело, вы правы. Незачем превышать свои полномочия. Все верно. Мое дело – представить отчет, ваше дело – так или иначе договориться с Перегудовым. О, я знаю, Владлен Осипович ради общей пользы тоже от многого личного откажется. Это ваша палочка-выручалочка.

Понятие, конечно, довольно абстрактное, но имеющее повсеместно силу доказательства. Во имя общей пользы вершатся великие дела и ее же именем прикрываются другой раз пакостные грешки и грехопадения.

И все это я прекрасно понимаю и совсем не в претензии и прочее и прочее.

Но почему же все-таки в душе моей такая слякоть, точно разверзлись в ней хляби небесные?

Не пора ли успокоиться к сороха-то годам?

Через десять минут я очутился на улице. Невмоготу было сидеть в номере и перекапывать давно перекопанное. Я не археолог, которому доставляет удовольствие сотни раз перекладывать с места на место черепки, дуть на них и протирать тряпочкой. У меня от этого занятия зубы ломит.

То ли дело шагать по вечерней улице полукурортного города в рассуждении перекусить и хлопнуть гденибудь кружечку пива... Шорох подошв по булыжнику мостовой – шр-шр-шр. Много людей, много. Гуляют. Группами, парочками, семьями. Туда-сюда, тудасюда. Молодые люди с сосредоточенными лицами охотников, пожилые одиночки вроде меня – с доброжелательно пристальным прищуром. Девушки-хохотушки, как стайки рыбок, ускользающие от желанных сетей. Представительные матроны, ведущие под руку своих не менее представительных, но каких-то субтильных мужей. Мешанина возрастов, походок, нарядов. Подошвы о мостовую – шр-шр! Жар дня иссыхает в прохладных аллеях, кружит головы предчувствие ночной истомы. Краски лежат густо, но все приглушенных тонов. Взгляд отдыхает на любом предмете. В воздухе настороженность, какая-то еле ощутимая пульсация. Чего-то ищет сердце, парит, на что-то рассчитывает. Вот сейчас это произойдет, вот сейчас.

А что должно произойти – неведомо. Подошвы – шр-шр-шр!

Ага, сосисочная. Съел порцию, запил пивом.

А ведь не собирался ужинать. В сосисочной душно, угарно. Мужики как водолазы. Чмокают, сосут воблу, утирают пиво с усов.

– Что, братец! – сказал мне сосед по столику. – Ничего, а?

– Ничего. Жить можно.

– То-то. Хорошо можно жить.

Я побоялся, что пристанет, побыстрее выскочил опять на улицу. Походил по кругу, как конь на проминке. Тоже пошуршал – шр-шр-шр. Встретил соседа по столику в сосисочной.

– А-а! А! – акнул он, точно гланды мне показал. – Давай, братец, вместе. А-а?! На двоих!

– Нет, нет, – замахал я. – Нет, нет, некогда!

Целеустремленный белопенный крепыш, похожий на бильярдный кий. Обознался он. Подумал, я в погоне. А я не в погоне, спасаюсь от одиночества. Нет горше заразы в чужом городе, чем вечернее одиночество.

Оно настигает вдруг и не отпускает. Нарядные домики, такие прелестные днем, превращаются в монстров, скалят зубы окон и наваливаются со спины. Город давит чужого домами. Мое одиночество плелось за мной – шр-шр-шр! меленькими шажками. Куда ни глянь – тут оно. В смеющихся девичьих взглядах, в случайно подслушанных фразах, в звуках музыки – во всем. Чем больше людей, тем тошнее. Но еще страшнее – вернуться в темный номер гостиницы, зажечь свет и лечь в постель. Там уж оно попрет из всех щелей, как ядовитый туман. Одиночество лучше всего переходить, перетоптать, довести себя до физического изнеможения. Оно не выдерживает долгого движения.

Околевает.

Ничто так не унижает человека, как одиночество.

Уж не знаю почему, но это так. Кто-то сказал, что одиноки мы не потому, что одиноки в самом деле, а потому, что чувствуем себя одинокими. На таком уровне красноречия многие составили себе имена. Думаю, когда они рассуждали об одиночестве, то были вполне благополучны... Унижение состоит в том, что мозг ищет лазейку, дабы выскочить из самого себя, отказаться от себя, избавиться от себя. Неслыханное предательство...

У кинотеатра "Стрела" в очереди в кассу я разглядел знакомого человека. Да, это Петя Шутов, мой друг. И с ним молодая женщина. Она держит его под руку и что-то оживленно щебечет, а он отвернулся от нее, румпель в небо, всем своим видом подчеркивает, что случайно оказался и в этой очереди, и с этой женщиной.

– Петя! – окликнул я, направляясь к нему. – Петя! Здорово!

– Здравствуй, – сказал Шутов, скользя мимо скучающим взором. Выгуливаешься?

– Выгуливаюсь, ага. А ты в кино? Здравствуйте, девушка.

– Супруга моя...

Супруга протянула сухонькую ладошку.

– Вы из Москвы? Петя рассказывал... Пойдемте с нами в кино. Хотите?

Бедная его жена – беленькое, ручное созданье-"

приглашает меня в кино, а сама досмерти боится, что и ее-то, того гляди, отдалит от себя его величество муж. Вот она какая. Чем же она хуже Светы и Муси?

Чем не угодила мужику?

– Ну, ты стой, давай, – буркнул ей Петя, – а мы отойдем, покалякаем с товарищем.

Отошли к дереву, кора которого на уровне человеческой груди была истыкана черными точечками – следами гашения окурков. Дерево-пепельница. Больно ему стоять у кинотеатра, а ничего не поделаешь. Человек-царь природы.

Петя сказал с отчаянной покорностью судьбе:

– Во-о, в кино потащила. Видал? Думаешь, кино ей надо? На людях хочет со мной показаться.

– Ты ее пожалей, Петя. Она хорошая, сразу видно.

Взглянул исподлобья, полоснул черным шилом зрачков:

– А я плохой? Все хорошие. Жить только хреново.

Я поспешил перевести разговор, уж очень он сразу полыхнул. Не к добру это.

– Я завтра, наверное, уеду, Петя. Или в понедельник.

– Чего так быстро?

– Все. Сделал дело – гуляй смело.

– Ну да, – молвил Шутов, с трудом отстраняя тяжелые мысли о семейных неурядицах. – Ну конечно.

Накоптил и в сторону. Конечно. Стену лбом не прошибешь.

– Странный ты человек, Шутов. То так, то этак.

Не поймешь тебя.

– Я-то всегда так, а вы вот по-другому. И выходит у вас правильно, а у меня дырка в талоне. Эх, Витек, я думал, хоть какую ты им клизму вставишь.

Понадеялся я на тебя.

– На кого ты злишься, Шутов?

Он холодно ухмыльнулся:

– Ехай, Витек, ехай! Скатертью дорога.

– Тебе что – премию неохота получить?

– Мне охота еще разок тебе по рыльнику врезать.

Да ты и так весь обметанный. Ехай домой, ехай.

– Трудный у тебя характер, Шутов. Как с гобой жена живет... Говоришь загадками, злишься. Ничего не объясняешь. Может, ты обыкновенный псих?

Супруга Петина не отрывала от нас умоляющего взгляда. Очередь ее приближалась. Петя небрежно протянул мне пятерню:

– Бывай здоров, Витек. Не кашляй.

Я помедлил с рукопожатием:

– Послушай, товарищ Шутов. Я ведь никуда не убегаю. Командировка кончилась... Ты вот лучше скажи, могу я твою фамилию в отчет вставить? Как свидетеля нарушения технологического процесса. Ты-то не сдрейфишь, если понадобится?

– Шутов не суслик, – ответил он. – Только ты и то учти, Витек, что мне здесь по-прежнему предстоит работать. Я тут не в командировке.

– Значит, не упоминать про тебя?

– Упоминай, – он сверкнул неожиданно светлой, дерзкой, незлой усмешкой. – Обязательно упоминай.

Можешь и Давыдюка упомянуть. Я с ним разговор имел. Упоминай сколь влезет, только вредных вопросов не задавай.

Шутов пошел от меня, сильный, разогнутый, гибкий, и я поплелся за ним, обогнал и попрощался с его супругой.

– Очень приятно было познакомиться! – сказал я и поцеловал ее горячие пальчики, отчего она отшатнулась к стене и с испугом взглянула на повелителя.

Они отправились в кино на французскую кинокомедию "Новобранцы идут на войну", а я еще побродил по улицам, на которые опустился чернильный призрак ночи. Мое одиночество приобрело гигантские очертания, оттого что представил, как сидят в темном зале угрюмый Петя Шутов и его беленькая, доверчиво влюбленная подруга жизни, сидят и наслаждаются физиологическим юмором пустозвонной комедии. Вокруг них хохот, гогот, смачные реплики, самые смешливые в восторге ломают стулья, и они оба, муж и жена, поддавшись общему настроению, пытаются смеяться. "Ой, ой, смотри!" вскрикивает беленькая женщина, хватая мужа за пальцы, и Петя вторит ей смешком, разрывающим ему грудь, как икота. Тесно прижавшиеся друг к дружке, с напускным весельем следящие за одним и тем же действием, они кошмарно далеки друг от друга – дальше, намного дальше, чем незнакомые люди, случайно купившие места по соседству. Не хотел бы я участвовать в такой сцене.

Может быть, пройдут годы и многое переменится.

Любовь женщины превратится в постоянную привычную истерию – болезнь нервов, а терпение мужчины, иссякнув, вознаградит его поздним раскаянием. И так же точно придут они однажды в кинотеатр; и будут, вздрагивая от непонятного озноба, с натугой смеяться над вечными кривляниями комиков.

Я брел потемневшими улицами, и одиночество волочилось за мной, как яма. Да, подумал я, именно как яма. Понятия, которые в реальном мире вполне неподвижны, в сознании нашем имеют иногда ужасное свойство оживать и преследовать. Так бывает, подумал я, так бывает.

Поздно вечером одно из случайно выбранных направлений вывело меня к гостинице. У входа под фонарем маячила одинокая женская фигура. Приблизившись, я узнал Шурочку Порецкую.

– Это ты? – сказал я, не удивившись – Какой приятный сюрприз.

– Сюрприз не сюрприз, – ответила Шурочка, – а мне необходимо с вами поговорить. Хотите вы этого или нет.

– Очень хочу, – сказал я. – Но уже, наверное, поздно, и твои родители могут беспокоиться.

– Это не ваша забота! – сказала девушка, после чего я взял ее под руку и ввел в холл. Там было светло и тихо, около конторки в своей обычной позе командора торчал администратор Буренков. Увидев меня входящим с молоденькой девушкой, он даже не пошевелился. Мне показалось, что по era губам пробежала слабая поощрительная улыбка.

Я усадил Шурочку в кресло за столик, на котором были накиданы прошлогодние журналы, сам опустился напротив, спиной к Буренкову. Лицо у девушки строгое, сосредоточенное, нервное, под глазами круги, как грим. Но причесана аккуратно, губки подкрашены, плечи и грудь обтягивает яркий синтетический свитерок.

– Вы можете выслушать меня,без клоунады, Виктор Андреевич? Это очень серьезно.

Я закивал с таким рвением, что чуть шею не свернул.

– С вашим приездом многие мои знакомые переменились... Но это не важно... Хорошо, я должна говорить все, чтобы вы не заподозрили... Переменился Владимир Захарович. Сначала он начал курить, а теперь... а теперь с ним вообще невозможно разговаривать. Он мне никто. Вы можете подумать, но он мне никто, в том смысле, в котором вы можете подумать.

– Упаси бог, – сказал я, – ничего я такого не думаю. Да и какое мне дело.

Досадливая гримаска, упрямое движение бровей.

Ребенок, совсем ребенок. И в эту невинную душу я внес сумятицу и беспокойство.

– Я не ребенок, – словно подслушала она мои мысли. – Не смотрите на меня, как учитель на двоечницу, Виктор Андреевич. Мне нелегко было прийти к вам, но я хочу знать правду. Владимир Захарович для меня пример во всем. Я хотела бы быть такой, как он. Он честный, горячий, увлекающийся человек. Я знаю его во-от с такого возраста и еще девочкой привыкла им восхищаться. Всеми его поступками, словами. Если бы не он, я, может быть, пошла бы в портнихи. А теперь я буду ученой, как он. Назло всем, кто не верит. Я закончу институт и буду помогать ему. Я и сейчас помогаю, чем могу. И он доволен мной.

Щеки ее разрумянились, она точно бредила.

– Вы успокойтесь, Шурочка, – сказал я. – Успокойтесь. Не надо так нервничать.

– Я не верю! – почти крикнула она. – Я не верю, что он может быть низким и лгать. Он не такой. Вы же его не знаете.

Я оглянулся посмотреть – не подслушал ли ктонибудь боли ее крика. Буренков стоял у конторки и зевал широким меланхолическим зевом, как зевает щука, у которой перед носом плавает жирный карась.

Какой-то мужчина, поставив у ног потрепанный чемоданчик, склонился над окошечком администратора. На мгновение приезжий повернулся боком, и мне почудилось что-то знакомое в его профиле. Что-то не слишком приятно знакомое. Не должное тут быть.

Шурочка платочком аккуратно промокала уголки глаз.

– В сущности, твое волнение мне не очень понятно, Шурочка, – сказал я. – Вопрос, по которому я приехал, сугубо производственного свойства. Такой, знаешь ли, чисто технический вопросец. Все остальное– это нервы. Это твое девичье воображение. Нельзя быть такой впечатлительной.

Шура слушала внимательно.

– Вы неискренни, – заметила она. – Вы неискренни, потому что не хотите сделать мне больно.

– О-о, Шура! Я чужой боли не боюсь.

– Вот, – сказала она, жалостливо моргая, – и на себя вы все наговариваете, наговариваете. Зачем – неизвестно. Я же все вижу.

– У тебя будет много разочарований в жизни, – произнес я тоном опытного сердцееда. – Как и у всякого из нас они бывают. И не надо поэтому их создавать искусственно.

Она сдвинула брови. Такой ответ ее не устраивал.

– Скажите прямо, Виктор Андреевич, Капитанов – хороший человек или нет?

Вот на каком уровне она рассуждала. Честно говоря, надоело мне это путаное объяснение. Я оглянулся. Человека с чемоданом уже не было в холле. Буренков дремал стоя, как лошадь.

– Хороший ли он человек? – спохватился я. – Шура, милая, да я его видел два раза в жизни. Мне ли судить. И потом, что значит – хороший? Хорошие и плохие бывают только в сказках, – я протянул руку и слегка, отечески, потрепал ее ладонь. – Не по хорошу мил, а по милу хорош, детка.

Ох как сузились, как светло вспыхнули ее очи! Как она руку отдернула, точно от лягушки.

От скуки, от холодной рассудочной скуки мне доставляло удовольствие следить, как волшебно меняется ее лицо. Все, что в ней кипело – страсть, гнев, презрение, – выплескивалось на него мгновенно.

Она была прекрасна – эта девушка, пришедшая узнать правду о своем кумире. Она держала крупный план как великая актриса. Вокруг нее клубился ветер, не сквозняк. Но я не мог поручиться, что такой же она останется через год, через пять лет.

– Повезло Капитанову, – сказал я робко, – что у него такой друг. У меня нет таких друзей. А ведь не намного я его старше.

Шурочка взяла себя в руки, перестала дрожать губами и задыхаться.

– Дайте мне сигарету! – попросила она.

– Нет. Не стоит тебе курить.

– Когда вы уезжаете?

– Завтра. Или в понедельник.

– Можно я напишу вам письмо?

Я достал авторучку, оторвал от обложки журнала полстранички и записал ей свой московский адрес.

Она наблюдала за мной, по-кошачьи склонив головку набок.

Я вышел на улицу немного ее проводить. Было уже около одиннадцати. Городок обезлюдел и затих – Я вчера ночью купался в озере, – сказал я. Незабываемые впечатления. У вас тут райские места, Шурочка.

Неподалеку из зарослей парка раздался истошный женский визг.

– Природа какая! – добавил я, смутившись. Шурочка негромко засмеялась. Она уже забыла все свои тревоги.

– Не ходите дальше, Виктор Андреевич. Заблудитесь.

– Хорошо, – сказал я. – А ты не боишься одна?

Она потрясла мою руку обеими руками:

– До свидания. Я вам обязательно напишу. Вы мне ответите?

– Отвечу, – соврал я.

Процокали по булыжнику ее каблучки, вспыхнуло под фонарем пятно кофточки. Я подождал, пока последний звук ее шагов растает в ночи. Теперь только сверчки надрывали в кустах свои глотки. Я вдыхал полной грудью чистый упругий холодок и не чувствовал одиночества. Оно провалилось в ту яму, которую готовило для меня. Темно-синее небо утыкано желтоватыми кнопками звезд. Я отыскал Большую Медведицу, единственное созвездие, которое всегда безошибочно находил. Ковш был на месте, никуда не подевался. "Ничего, – сказал я себе, – еще не завтра. Ничего".

Буренков переместился от конторки к столику, где мы беседовали с Шурочкой. Заметив меня, он поднял за уголок журнал с оторванной обложкой.

– Это что же, – сказал злорадно, – вы и дома так с журналами обращаетесь?

– Дома еще хуже. Рву на клочки. Это у меня вроде психоза. Иногда прочитать не успею, а он уже на помойке. Журнальчик...

Буренков пошлепал мокрой нижней губой по верхней губе. Сообщил:

– Можно и привлечь как за порчу имущества.

Штраф придется вносить.

– Виноват, – вздохнул я. – Уж сколько этих штрафов мной переплачено. На эти деньги дом бы мог построить.

Я пожелал администратору спокойной ночи и пошел наверх, а он так и остался стоять с журналом в руке, неприкаянный какой-то. С лестницы я ему крикнул:

– Будете утром с обыском врываться – постучите три раза. Я проснусь. А дверь не ломайте, не надо.

Горничная дремала, уронив голову на столик.

В глубине коридора, кажется возле моего номера, стоял давешний приезжий. Я его узнал по коричневой немодной шляпе. "Вот еще, – подумал я. – Чего это он там стоит?"

– Вы не меня ждете? – спросил я, подойдя.

– Вас, – ответил мужчина. И тут я его наконец узнал. Это был Николай Петрович, муж Натальи. Сердчишко мое сделало сальто и ухнуло под ребра.

– Входите, – пригласил я. – Очень рад вашему приезду...

С нашей последней и единственной встречи он совсем не изменился. Застенчивость в синем взгляде, неуверенные движения, могучие плечи, распирающие тенниску.

– А где вы оставили чемоданчик? – обеспокоился я, уже усадив его в кресло.

– В номере. Я номер снял.

– Ах, вон как.

Я ожидал, что он, как и в первый раз, извлечет из кармана бутылку коньяку, надеялся на это, но он ничего не извлекал. Сидел, погруженный в себя, усталый, и вроде бы на меня не обращал внимания. Уставился куда-то за окно.

Я поставил на столик бутылку сухого вина, которая у меня оставалась с прошлого вечера, откупорил ее карандашом – загнал пробку внутрь. Сходил в ванную за стаканами. В ванной попил воды из-под крана.

Сердце никак не утихомиривалось, собачило ударов сто сорок в минуту. Да-а. Стыдно-то как, стыдно!

– Каким ветром сюда? – спросил я бодрясь, разливая вино в стаканы. – По службе или как?

– Да нет, не по службе, – он посмотрел на меня с усмешкой, в которой был какой-то уничижительный оттенок. – К вам я приехал, Виктор Андреевич. Именно к вам. Вернее, прилетел.

Я решил ничего больше не говорить и ждать. Будь что будет. Мы сидели молча. Пауза затянулась. В ней было что-то зловещее. Что-то противоестественное было в самом его приходе ко мне. Лихорадочно пытался я придумать хоть какое-то объяснение и не мог. Даже если что-то случилось с Натальей, зачем ему приезжать? Даже если они выяснили отношения и разошлись– зачем ему ехать ко мне? Это не дикарь, которого могла гнать первобытная жажда мести. Это ученый человек, труженик. В его глазах свет, а не тьма.

Так почему он здесь? Почему мы сидим с ним в одном номере?

– Не знаю, как начать, – мягко сказал Николай Петрович и опять умолк, уставясь все в ту же точку за окном.

Он же сумасшедший, вспомнил я. Он параноик, как все фанатики.

Молчание наше становилось все тягостнее и красноречивее. По коже у меня побежали мурашки. Да что же это такое, в самом деле? Может, он все-таки казнить меня приехал. Я помню, он намекал на что-то подобное. У полоумных свои законы. Им наши обычаи не подходят. Сейчас он меня чем-нибудь оглоушит, потом вымоет руки с мылом и отправится спать. А утром улетит искать полезные ископаемые. Обыкновенный случай. Мне с ним не справиться. Вон какие плечищи.

Сумасбродная мысль пришла мне в голову. У жены этого человека я развязывал тесемки домашнего халатика, во сне и наяву. Тошнота подступила к горлу. Веки мои слипались от свинцового мрачного предвкушения. Расплата! Вот она – расплата!

– Может быть, завтра поговорим? – сказал я. – Вы, наверное, устали с дороги.

– Нет, нет, – он смущенно потупился. – Завтра – поздно. У меня обратный билет на утренний самолет.

– А-а! – протянул я, как будто уяснил наконец самое важное. – Вы, значит, всего на одну ночь сюда прилетели.

Он потянулся так, что хрустнули суставы, потянулся, точно, спросонья, точно стряхивая с себя оцепенение.

– Прежде всего, позвольте поинтересоваться, Виктор Андреевич, любите ли вы Наталью Олеговну? – сказал он корректно.

– Очень люблю! – ответил я не раздумывая. – Очень сильно.

– Та-ак. Это важный момент. Видите ли, два дня назад я еще был на Алтае. Там у нас сейчас идут эксперименты, решающие, можно сказать... Наталья прислала телеграмму, что ей плохо. Я вылетел в Москву.

Вылетел в тот же вечер. Дома я узнал и понял, ей плохо не потому, что она по мне соскучилась, а потому, что вы от нее отвернулись. Это так? Вы больше не поддерживаете с ней никаких отношений?

– Поддерживаю, – сказал я. – Но по долгу службы вынужден был выехать в командировку.

Мне уже было на все наплевать. Нереальность происходящего проникла внутрь меня, что-то там переключила, и я стал чувствовать себя соответственно обстановке. Мне нравилось сидеть в кресле, отвечать на дикие вопросы и ожидать неминуемой расплаты. Мне очень симпатичен был мой ночной гость. Он держал себя с большим достоинством и тактом. Даже если он окажется садистом и изувером, ему многое можно простить за вежливость обращения, за ровный, деликатный голос, по которому сверху шел какой-то эластичный ворс, как шерсть по мездре.

– Не приходилось ли вам, – спросил он, – задумываться, почему человек так часто непоследователен?

Так часто совершает несвойственные ему поступки, от которых сам приходит в уныние?

ЗАДУМЫВАЛСЯ ЛИ Я ВООБЩЕ О ЧЕМ-НИБУДЬ В ЖИЗНИ, КРОМЕ СВОЕЙ ПЕРСОНЫ?

– Приходилось, – ответил я. – Точнее, я постоянно об этом задумываюсь.

Скрытая нагловатость моего ответа не смутила Николая Петровича.

– Последнее время, – продолжал он спокойно, – меня все более занимают мелкие шероховатости человеческого поведения, психологические нюансы. Вот вроде того, о чем я вас спросил. Для меня самого это удивительно, ибо с молодости я привык жить, простите за самонадеянность, в крупном масштабе. Мне казалось, достоинство человека непосредственно вытекает из высоты идей, которыми он руководствуется. Но вдруг, и совсем недавно, я уяснил, что был попросту слеп, как слепы люди, живущие одним днем, занятые исключительно повседневными заботами и насущными хлопотами.

Младенческое незамутненное сияние его глаз уподобилось мерцанию хрустальных люстр. Я не выдержал.

– А кто же не слеп, по-вашему?

Но он меня не слушал.

Слепые вообще – мы, естественно, слепы и к близким своим, которые в свою очередь слепы к нам.

Мы создаем драмы из пустяков и, наоборот, истинную беду воспринимаем как несущественное недоразумение... Человек заблудился и стал опасен, как опасен меч, разящий в потемках.

– Меч опасен всегда! – гордо высказал я непреложность.

– Что вы, что вы. Сам по себе меч не более опасен, чем заступ. А заступ гораздо страшнее меча в руках ослепшего и обезумевшего от своей слепоты человека.