355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анатолий Крысов » Белые медведи » Текст книги (страница 3)
Белые медведи
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 02:19

Текст книги "Белые медведи"


Автор книги: Анатолий Крысов


Жанр:

   

Триллеры


сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

5

У тебя есть хобби. У него есть хобби. У нее есть хобби. У друга его племянницы тоже есть хобби. Маленькое домашнее увлечение, секретная отдушина. Люди говорят, что живут карьерой, семьей, общением с друзьями, продолжением рода, но на самом деле они живут своим хобби, своей тайной страстью, ради которой и целого мира не жалко.

Обычно это касается коллекционирования чего-либо: марок, монет, произведений искусства, автографов звезд, раритетных пластинок – всего, что поддается сбору и систематизации. Этакий положительный фетишизм, извращение, возведенное в ранг добродетели. Некоторые при удачном расположении звезд на небе умудряются сколотить состояние на коллекциях и коллекционерах. Правда, иногда подобного рода увлечения принимают вид весьма болезненный. Один мой знакомый, к примеру, вклеивал в фотоальбом ресницы своих любовниц. Или это были волосы с подмышек или еще откуда-нибудь – я точно не знаю, не спрашивал. Хотя было похоже именно на ресницы.

Другой коллекционировал фотографии с мест убийств. Вот, посмотри, какая здесь игра света, говорил он мне, показывая снимок изуродованной женщины. Я понимающе кивал и после этого никогда с ним больше не общался. Люди, восторгающиеся мертвыми телами, не внушают доверия: от созерцания они вполне могут перейти к действиям, могут начать творить свое контркультурное искусство, а ты окажешься подходящим материалом. Вдруг из тебя выйдет прекрасная статуя смерти?

Моя жена имеет несколько тетрадей, в которые записывает особенно удачные, по ее мнению, афоризмы. В основном это касается высказываний женщины на коротких ногах и в галстуке, ее тренера по личностному росту, но иногда можно найти и что-нибудь стоящее. На день рождения я всегда дарю ей очередной том сборника «Мысли и высказывания замечательных людей». Очень удобно.

Таков первый вид хобби.

Второй – это творчество. В каждом из нас живет графоман, хреновый художник, неудавшийся композитор – на выбор. И вот холодными зимними вечерами, когда уже пора спать, ты тихонько пробираешься к компьютеру и пишешь свой вечный роман в надежде, что когда-нибудь люди будут восторгаться им, превознося твой талант до высот Бальзака или Шекспира. Такие мечты пропадают лишь с последним ударом сердца. Даже на смертном одре твое воображение будет рисовать красочные картины, на которых запечатлен ты, получающий Нобелевскую премию в сфере литературы. Самых больших успехов на этом поприще добились поэты-песенники, называющие себя бардами. У них есть целые сообщества, долбаные кружки по интересам. Ежегодно они собираются огромными толпами и съезжаются в точках сбора, именуемых фестивалями. Там целые ночи напролет горят синим пламенем костры, в адских котлах варится фирменное блюдо «картошка с тушенкой». Барды группируются и начинают петь песни. Они делают это часами, днями, неделями, каждый раз проливая слезы над рвущей душу в клочья лирикой. Хвалят друг друга и напиваются в хлам. Еще любят упиться своим духовным богатством. Иными словами, быстро вырастает на щеках поросль и все такое.

На третьем месте располагается экстрим. Прыгаешь с парашютом, плаваешь в бассейне, полном белых акул, занимаешься сексом с вьетнамской проституткой без резинки – тогда тебе сюда. Считается, что адреналин – это наркотик. Невозможно спорить с этим утверждением, наблюдая за молодыми крепкими парнями, которые раз в неделю любят раскачиваться на одной руке под крышей тридцатиэтажного здания. Они широко улыбаются, показывая свои белоснежные массивные зубы, а в следующий момент их раздавленное ударом тело соскребают с бетонного пола спасатели.

Да, везет немногим. Бывает, что инструктор забудет накачать достаточно воздуха в баллон, а ты обнаружишь это только на глубине в пятьдесят метров. И, конечно же, постараешься всплыть, но не успеешь вспомнить, что делать это следует постепенно, по диагонали. И вот на большой скорости ты несешься к столь желанной поверхности, и, когда остается еще каких-то метров десять, твои легкие взрываются, окропляя все вокруг красным.

Сюда же следует отнести и одержимость сексом, одержимость едой, и еще много всяких других одержимостей. Не понимаю, почему это называется таким страшным словом, ведь это, по сути, то же самое хобби, тайная страсть, безобидное увлечение. Только в чуть более агрессивной форме, чем филателизм. Какая разница, что трахать: свой мозг, собирая марки, или незнакомую вагину.

Здесь важно, чтобы было все больше и больше, да поразнообразнее: трое на одного, двое на трое, вдесятером или в одиночку со специальным лосьоном для рук – стоимость более ста евро. Говядина, тушенная с имбирем, и запить красным вином, спагетти в томатном соусе и приправить горчицей, пончики с шоколадной глазурью и полить вишневым сиропом – кому как нравится. Главное, чтобы каждый раз было что-то новое, иначе нельзя, иначе теряется смысл, которого и так-то не много.

Кстати, любители пластических операций – это также адепты хобби третьего, по моей классификации, вида. В вечном стремлении к идеалу люди частенько напрочь лишаются рассудка. Их действия перестают содержать даже малые намеки на здравый смысл. Начав с банального удаления горбинки с носа, заканчиваешь лепосакцией всех возможных мест, да отовсюду у тебя выпирает силикон: силиконовые груди, силиконовые губы, силиконовые щеки. Что еще? Хочешь силиконовое сердце?

Остается последний вид хобби, самый интересный: спонтанные, местами брутальные, и порой кажущиеся бессмыслицей, проявления индивидуальности. Это может выражаться в чем угодно: кто-то красит волосы в красный цвет, кто-то прокалывает половые органы, кто-то носит ботинки на очень высокой платформе, кто-то совершает акт дефекации в общественном месте. Иногда это не так заметно, многие пытаются скрыть подобное хобби. Обладатель предпочитает наслаждаться своими деяниями в одиночестве. Например, как это делаю я.

В моменты особого душевного напряжения я дожидаюсь, пока жена уляжется спать, и сажусь перед телевизором с мобильником в руке. Мое секретное увлечение: писать смешные (на мой взгляд) сообщения в sms-чаты, которые есть сейчас практически на каждом телеканале. Отправляя очередную дурацкую фразу, я тихонько посмеиваюсь, снимаю напряжение, успокаиваюсь.

Одинокая женщина желает познакомиться с парнем не старше 10 лет, – пишу я сейчас.

Только так я могу привести себя в порядок после всех этих дел вокруг съехавшей крыши моей сестры. Теперь я похож на взведенный курок револьвера времен Золотой Лихорадки. Моя походка напоминает манеру моего давнишнего начальника, а сейчас вахтера, Яковлева: я не хожу – я пружиню. От стола к окну, от машины к подъезду, от двери к дивану.

Кто-то из подчиненных спрашивал меня, что случилось. Я притворялся больным, говорил, что простудился. Может быть, вам на пару дней уйти на больничный, отвечали мне, фирма работает как часовой механизм, мы вас не подведем. Не могу – готовлю большой контракт, отнекивался я и делал вид, что работаю. Но, на самом деле, я выстраивал значки на рабочем столе, пытаясь повторить архитектурное решение Пизанской башни, которое казалось символичным: моя жизнь накренилась так же. Кстати, я действительно должен был заниматься большим контрактом.

За этим занятием меня застал Сергей, мой партнер по бизнесу, второй владелец нашей конторы.

Геи города, объединяйтесь, пишу я и дальше: давайте все завтра в полдень соберемся на Красной площади и будем целоваться.

Я строил стену из документов Microsoft Word, когда внезапно появился Сергей, словно из параллельного мира, и спросил, как продвигается работа по предстоящему контракту, не нужна ли мне помощь. Чертовски хорошо, отвечал я, кладя последний кирпич. Только показать пока нечего – все в голове, но я помню, что господа партнеры приезжают ровно через полторы недели. Сергей понимающе кивал. Он клал руку мне на плечо и спрашивал про Инну. Идет ли она на поправку? Я все еще отказываюсь от помощи? Не мешает ли работе вся эта ситуация, будь она не ладна? Сколько внимания, думал я и отвечал, что все в порядке. Все по-старому.

Кто-то хотел башкирку, пишу я и думаю, что заиметь в качестве партнера по бизнесу лучшего друга – это самая моя паршивая идея из всех, что когда-либо посещала мою голову. С Сергеем я познакомился еще в университете: мы учились в одном потоке, только я был Измельчителем, а он – Трахателем. Короче, мы сдружились довольно крепко. После университета я делал карьеру младшего научного сотрудника, а он – партийного работника. В начале девяностых я решил продавать компьютеры, а он открыл колбасный завод. После 1998 года все рухнуло, и мы решили выкарабкиваться вместе. Так до сих пор и идем рука об руку.

Мой друг очень интересный (другого слова не подобрать) человек. Лучше всего Сергея характеризует следующая байка, которая до сих пор ходит в нашем окружении. Давным-давно, когда колбасный бизнес еще функционировал и приносил очень большие деньги, Сергей купил дом в деревне, которая располагалась недалеко от завода, и поселился там. Он очень быстро стал глубокоуважаемым человеком в этой деревне – видимо, из-за того, что каждый день поил всех дешевой водкой, которую пил и сам. Во время безумных запоев деревенские мужики приводили к нему своих дочерей со словами: «Барин, возьми девку! Она хорошая, чистая». Сергей иногда брал, иногда отказывался, но за полгода такой жизни устал. И вот в один прекрасный день, проснувшись, он понял, чего ему действительно не хватало в жизни и, не бреясь, умчался в город. Там Сергей купил двадцать книг с произведениями Шекспира и, довольный, вернулся домой. С тех пор каждый вечер под водку он и деревенский люд ставили «Гамлета». Однажды мне посчастливилось лицезреть сие действо. Это была самая настоящая оргия, где бабы бегали голышом, тряся своими обвисшими грудями, мужики носились за ними с кнутами и криками, а затем все вместе они репетировали очередную сцену. Творящимся безумием руководил Сергей, восседавший в громадном антикварном кресле с томиком Шекспира в одной руке и стаканом, до краев наполненным чистейшим деревенским самогоном, – в другой. Думаю, исключительно в то время он был по-настоящему счастлив.

К слову, «Гамлета» все-таки поставили. Получилась очень смелая интерпретация, но никто, кроме меня, Сергея и еще пары наших друзей ее, к счастью, не видел. На импровизированной сцене из больших бревен царила настоящая вакханалия: перемешалось все. В сюжет «Гамлета» поочередно вплетались реплики из «Ромео и Джульетты», «Вишневого сада» и «Недоросля», а актеры то и дело падали под действием палящего солнца и испитого алкоголя. Я не мог долго на это смотреть и, опрокинув несколько рюмок прямиков в желудок, затащил на сеновал какую-то Катю, или Олю, или Аню.

Люблю боль и мучения, – пишу я и вспоминаю те старые добрые времена.

Когда мы скупали военные самолеты и продавали их по запчастям. Когда в первый раз попробовали кокаин. Когда открыли в центре города бар, а через месяц пришлось его закрыть, так как за это время там было убито пятнадцать человек. Когда я построил дачу на деньги, вырученные за продажу двух японских компьютеров одному НИИ. Когда драгоценные металлы переправлялись через границу в виде подшипников, чтобы не платить специальную пошлину. Когда мы были моложе.

Поклоняюсь богине смерти тчк готы зпт жду ваших сообщений, – пишу я, а глаза начинают закрываться сами собой.

6

Когда-то у меня были родители: отец и мать. Мужчина и женщина, зачавшие меня из великой любви и по удивительной случайности. Папа и мама, научившие меня ходить и дышать, а главное – говорить. Первое слово я издал в два года. Поначалу это поощрялось, а потом все устали.

Я был вторым ребенком в семье, поэтому мне всегда уделялось чуть больше внимания, чем сестре. Так положено. По этой причине Инна быстро повзрослела, а я очень долго не мог адекватно реагировать на внешний мир. Отсюда появились юношеские комплексы: у меня уродливое лицо, кривая походка, я не умею драться и играть в футбол, мне никто никогда не даст. Лучше бы меня сразу утопили, избавили от вечных мучений, думал я.

Родители ничего не знали о моих мыслях. Они думали, что все идет по плану: мальчик ходит в школу, взрослеет, через каких-нибудь двадцать лет он станет начальником отдела, обзаведется семьей и подарит внуков. Я не собирался рушить их грезы и старался соответствовать общепринятым представлениям о сущности сына как большой надежды на. Никогда не грубил, но имел свою точку зрения. Не перечил родительскому слову, но иногда позволял себе маленькие шалости. Не ударялся в крайности, но однажды убежал из дома, имитируя конфликт отцов и детей. Все это я делал скорее для проформы, чем по убеждениям. Так требовала жизнь, и я подчинялся.

В отношениях с родителями была лишь одна проблема: мое непрекращающееся чтение, которое мне ненароком привила старшая сестра. Первые несколько месяцев меня очень за это хвалили и никогда не жалели средств на очередной поход в книжную лавку. Но вскоре наступили тяжелые времена: мне сообщили, что так больше продолжаться не может. Я был наказан: чтение разрешалось лишь по два часа в день перед сном. Все остальное время я должен был посвящать обыкновенным детским делам: катанию на велосипеде, получению плохих оценок в школе, киданию камней в уличных кошек.

С того момента жизнь превратилась в постоянный отсчет. Этим делом я занимался каждый день с утра и до вечера. Сначала я считал за завтраком, поедая омлет с зеленью, потом шел в школу и снова считал. Во время уроков я ненадолго останавливался, но стоило прозвенеть звонку, и я снова принимался за перечисление цифр в голове, иногда прерываясь для очередной словесной перепалки с одноклассниками. По дороге домой я покупал сливочное мороженое в хрустящем вафельном стаканчике и опять же считал. Дома меня кормили бульоном и котлетой с пюре, после выгоняли на улицу – поиграть с другими детьми. Я садился на скамейку, закуривал украденную у отца сигарету и считал, когда же, наконец, придет время чтения.

В то время мы с сестрой практически не общались. Наши отношения только начинали выстраиваться. Думаю, она ненавидела меня, ведь все внимание родителей доставалось не ей. Как-то раз она покрасила волосы в светло-фиолетовый цвет, но папа просто этого не заметил, а мама лишь сказала: «Тебе не идет, малышка». Общаться нам все же приходилось хотя бы по утрам, когда ругались из-за ванной. В этих стычках мы начали сближаться.

Вся моя жизнь с одиннадцати до четырнадцати лет состояла из очень длинного отрезка цифр и короткого отрезка букв, но я даже и не думал унывать. Я просиживал на скамейке положенный срок, а затем бежал к своим книгам. Тут обозначилась новая проблема: родители теперь отказывались ходить в книжную лавку, предлагая, в качестве альтернативы, спортивный универсам или магазин с игрушками. В ответ я лишь морщил нос и иногда плевал в след. Пришлось записаться в школьную библиотеку. Это был не лучший вариант в виду скудности ассортимента, но на худой конец сгодился и он.

Библиотекарша, маленькая бабушка в треснувших от старости очках, всегда с готовностью открывала каталог, чтобы отыскать что-нибудь особенное для своего любимого посетителя. Она отличалась потрясающей для ее возраста проворностью и ловко взбиралась по складной лестнице к самым верхним полкам, где хранилось все самое интересное.

К четырнадцати годам я перестал навещать милую библиотекаршу, так как ничего нового она уже не могла предложить, и, пользуясь появившейся свободой перемещений, переключился на другие заведения, которые имелись в зоне досягаемости. Я начал с районной библиотеки, затем переместился в городскую, а закончил самым большим в городе заведением подобного толка; оно находилось под управлением одного из университетов.

То место произвело на меня громадное впечатление. Помню, как зашел внутрь и замер, словно верующий в храме. Эти длинные коридоры, просторные залы, высокие-высокие стеллажи – все было до краев наполнено мыслью человеческой. Эхо доносило до моих ушей скрип половиц в читальном зале, кашель уборщицы в туалете, тихие шаги посетителей – и это лишь дополняло величественную тишину, окутавшую все помещение библиотеки. Тишина имела обволакивающее свойство: я шел сквозь липкое масло, которое плотным потоком спускалось сверху и заполняло все вокруг. Я будто плыл.

Начиная с того дня, я каждый вечер после школы просиживал в читальном зале до самого закрытия. А через два месяца родители предъявили мне обвинения в алкоголизме и криминальных связях, сказав:

– Ты – долбаный алкаш, и тебя надо лечить. Покажи вены и дыхни.

Я показал и дыхнул. Вены были девственно чисты, а изо рта у меня пахло чем угодно, но только не алкоголем. Тогда меня показали специалисту, но и это не принесло результатов. Меня спрашивали:

– Где ты все время пропадаешь?

– В библиотеке, – отвечал я.

Моим словам не верили. Даже когда я предъявил читательский билет, родители сказали:

– Тебе не обмануть нас своими штучками. Вы, бандиты, очень хитрые и изворотливые. Ты все придумал. Как же ты умудрился так опуститься? Как же мы не уследили? Мы были плохими родителями, но мы исправимся.

И, в конце концов, я был посажен под домашний арест. Мать каждый день приходила с работы пораньше и проверяла меня дома. Она следила за тем, чтобы мои зрачки были в норме, и не было перегара. Не давала мне шанса употребить эти сатанинские зелья. А все книги отец запер в подвале со словами:

– Наркоманское чтиво.

В ответ я мог лишь смеяться и поражаться, но протестовать смысла не имело – все было решено.

Инна понимала чудовищность моего положения и сочувствовала. Целыми днями она сидела со мной дома и разговаривала. На первых порах это давалось с трудом – слишком уж разными людьми мы были, но вскоре контакт наладился. Появилось интуитивное понимание друг друга.

– Зачем ты столько читаешь? – спрашивала меня Инна, сидя на подоконнике. – Лучше слушай музыку, как я. В мире столько замечательных групп: Beatles, Rolling stones, Doors, New Order, Jam, Stone Roses.

И у тебя никогда больше не будет проблем, ведь наушники заграничного плеера, торчащие из кармана, никогда не вызовут подозрений в наркомании или гомосексуализме. Тебя никогда не обвинят в сектантстве, если полки твоего шкафа сплошь уставлены пластинками. Музыка не отнимает столько времени от жизни, как чтение. Слушать любимую песню ты можешь где угодно, не отрываясь от повседневных дел.

– Или ходи в кино, – говорила Инна, наливая мне чай. – По крайней мере, использованные билеты из кинотеатра выглядят намного правдоподобнее читательского талона.

Сделай то, чего от тебя ждут. Будь предсказуемым хотя бы до совершеннолетия, не убивай родителей своим долбаным чтением, они это не переживут. Сейчас никто не увлекается литературой – это глупо. Ты пытаешься выделиться? Это зря.

– Мне просто нравится, – говорил я. – Я люблю книги. Что же мне теперь делать? Отказаться от этого?

– Конечно, – в ответ. – Должны же родители получить хоть что-то взамен своих усилий. Взамен еды, которую они тебе покупали, и одежды, которая сейчас на тебе. Если желаешь протестовать, откажись от завтраков, обедов, ужинов и приличных брюк. Питайся на помойке, запивай водой из луж и ходи в лохмотьях, подобранных на улице. Только тогда ты будешь волен делать то, что захочешь. Это и есть свобода.

Такова была позиция Инны. Пока ты не обрел самостоятельность, ты не имеешь права поступать так, как тебе вздумается. Основное – это доставить родителям удовольствие, а уж потом ублажение себя самого. Не поддавайся соблазну перекроить жизнь под собственные убеждения, потому что такое поведение разрушит родителей, и тогда они умрут несчастными. За это ты будешь винить себя всю оставшуюся жизнь.

Соответствуй надеждам, даже если они тебе чужды, даже если тебя выворачивает наизнанку от одной только мысли о них. В противном случае тебя посчитают последним ублюдком, который довел родителей до могилы, свел на нет их труды, а ведь они не были обязаны тратить на тебя все силы, пытаясь вылепить человека.

– Это глупо, – говорил я и объяснял: все индивидуально. Родители могут попросить меня стать в будущем строителем, могут настоять. Но я не хочу быть строителем и не буду им.

– Только в том случае, если у тебя нет сердца, – отвечала Инна. – В знак благодарности за подаренную жизнь ты должен будешь подчиниться. Смирение – высшее проявление любви.

Высшее проявление родительской любви – это подавление. Когда со мной было покончено, папа и мама наконец-то взялись за Инну. О да, она получила по полной программе. Что может стать идеальной судьбой для нашей непутевой дочки, подумали родители и быстро нашли ответ: удачное замужество. Женихов подбирали долго и много, но Инна вела себя с ними крайне неучтиво и прямым текстом посылала во всевозможные направления, навлекая тем самым на себя кристальный родительский гнев. Она изменила своим же правилам, поняв, что значит уважить папочку и мамочку ценой собственной жизни.

– Начинаю снова читать, – сказала Инна как-то раз, вернувшись со встречи с очередным перспективным молодым человеком. Но книг не было, ведь они все покоились в подвале под замком.

Таким образом, мы оба оказались в немилости. Нас считали подлыми, злобными, эгоистичными. От обиды, что все идет не так, как планировалось, родители начали выпивать. Жизнь была прожита зря. Весь негатив ударил опять же по мне и Инне: мы стали публичными ведьмами, которых следовало сжечь на знаковом ритуальном костре. Знакомые и родственники считали хорошим тоном говорить своим подрастающим деткам:

– Никогда не будьте такими, как эти двое. Они неблагодарные, и до кучи сволочи.

А время шло, все вокруг старело, мы взрослели и с родителями общались все меньше. Даже я, живший с ними в одной квартире, редко заговаривал о чем-то, кроме «привет-пока». Разделившая однажды нас дистанция уже никогда не была преодолена, а, вступив на персональную дорогу в ад, я и вовсе забыл о папе с мамой. Видел их только один раз: на своей свадьбе. Они отсидели официальную часть, а потом, быстро поздравив и попрощавшись, ушли.

Но вот однажды позвонила Инна и сказала:

– Саша, они умерли.

Я сразу понял, о ком идет речь. Нужно было что-то делать, организовывать похороны. Мы решили их кремировать. На церемонии было немного людей.

Помню, как стоял перед гробами и смотрел на родителей и не верил своим глазам. В памяти остались молодые мужчина и женщина, которые с улыбками на лицах забирали меня из школы с первого по третий класс, а на похоронах в деревянных коробках лежали незнакомые мне старики с осунувшимися лицами, которые изъели морщины. Как так могло получиться? Как я упустил тот миг, когда все изменилось?

Пепел был упакован в две урны и опущен глубоко в сырую землю. Инна заказала простую квадратную плиту с именами и датами рождения-смерти. Поминки длились недолго: мы поели супа, тушеного мяса и запили компотом из сухофруктов. Все прошло спокойно.

И только спустя несколько дней Инна снова позвонила мне. Спросила:

– Тебе их не хватает?

Я не знал, что ответить. Честно. Поэтому молчал. Инна тоже молчала. Так мы и сидели много минут с трубками у уха, не открывая рта.

– Что-то ведь должно было измениться? – говорила моя сестра. – Ну, после их смерти. Что ты почувствовал, когда закапывали урны?

Удивление. Я стоял и удивлялся тому, как изменились мои мертвые родители, во что превратились их лица. Как поседели волосы. Как гладко прошла их смерть.

– Тоже самое, – говорила Инна и добавляла: на кладбище я почувствовала себя полной дурой. Стояла там и не понимала, что происходит. Кто те двое, когда-то бывшие моими папой и мамой? Мне показалось, что это были совсем не они.

Я отвечал:

– Не знаю.

Инна рассказывала мне о том, как она тайком отсыпала немного пепла в собственную урну, которую специально купила в магазине, торгующем восточными побрякушками.

– Для памяти, – объясняла моя сестра.

– Говорят, мертвые приходят к нам во снах, – говорил я и спрашивал: они навещали тебя?

Нет. Инне вообще ничего не снилось. Мне тоже.

– Что будем делать дальше? – спрашивала Инна. – Как нам теперь быть?

Я вздыхал и говорил:

– Нужно решить все вопросы с бумагами. Определиться с продажей их квартиры и дачи. А там – посмотрим.

С тех пор мы часто возвращались к теме родителей и их смерти. Постоянно обсуждали это, но никогда не получали ответов. Возможно, оттого, что не могли определиться с вопросами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю