355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анатолий Крысов » Белые медведи » Текст книги (страница 14)
Белые медведи
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 02:19

Текст книги "Белые медведи"


Автор книги: Анатолий Крысов


Жанр:

   

Триллеры


сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

29

Неожиданно звонит Никифорыч, когда я уже готов достать фотографии моей сестры из ящика письменного стола. Его голос мрачен. Он говорит:

– Я знаю его.

– Кого? – не понимаю я.

– Карлика, этого лилипута, – отвечает Никифорыч и дальше: я думал, он умер. Напряги память и вспомни девяносто второй год.

Я сажусь в кресло и морщу лоб, будто это поможет моим мыслительным процессам. Никифорыч что-то еще говорит, но голос остается за кадром, потому что я вижу перед собой ночную дорогу и лес фонарных столбов по бокам. Значит, девяносто второй год? Да, было такое дело. И как же я мог выпустить из виду ту ночь, особенно когда речь зашла о карлике.

…Наш джип, подрыгивая на кочках и ухабах, разрезает ночь пополам, которая расступается перед бампером, словно вода перед Моисеем. Я сижу за рулем, слева от меня сидит блаженный Лев Соломонович, на заднем сиденье – Инна посередине, а Суриков и Сергей по бокам. Все вокруг усыпано кокаином, в том числе и мы. Кажется, из носа скоро пойдет кровь, так много порошка мы употребили за последние несколько дней. Это просто начался двухнедельный отпуск, и мы тратим заработанные деньги.

Лев Соломонович рассуждает о прелестях женской девственности (обычный трактат старика на грани импотенции), я ору «All you need is love», Инна перечисляет свои жесткие требования к мужчинам, Суриков спит, запрокинув голову назад и пустив слюну по правой щетинистой щеке, а Сергей пытается открыть бутылку коньяка. Сколько мы уже залили в себя, сказать трудно, но место еще определенно осталось, поэтому я тороплю лучшего друга. Инна со мной согласна, о чем и сообщает громко.

– Давай уже скорее, – говорит она и смеется, а потом продолжает: жажда замучила меня, мальчики. Сейчас задохнусь, как пить дать.

– Смерть является логическим продолжением жизни, – отвечает тихо Лев Соломонович. В данный момент он получает огромное удовольствие от самого себя, долбаный нарцисс.

– Так, давай тебя и укокошим, – смеюсь я.

– В этой компании я являюсь единственным носителем мудрости, – парирует Лев Соломонович и добавляет: поэтому я должен жить, иначе вы захлебнетесь в собственном дерьме.

– Интересная точка зрения, – иронизирует Сергей, наконец откупорив бутылку с коньяком.

Мы пускаем ее по кругу, наполняя даже спящую глотку Сурикова. Тот в ответ захлебывается, блюет, а потом просыпается и начинает ругать нас.

Я отвечаю:

– Спокойней, Аркаша. Мы не могли забыть о бедном спящем друге, поэтому и решили немного освежить твое состояние. Признайся, ты ведь рад тому факту, что вырвался из лап забвенного сна?

Суриков посылает меня куда подальше и снова засыпает, прямо в луже собственной блевотины. Казалось бы, приличный человек, семьянин, но перед алкоголем все равны: каждый злоупотребляющий станет свиньей рано или поздно, и это факт, а не мораль. Я говорю об этом Сурикову, но он отвечает лишь стоном, будто угрожает новым приступом рвоты. Мне на это плевать, так как машина-то все равно его. Я смеюсь и торможу на перекрестке, по странному стечению обстоятельств до сих пор работающему в это время. А который сейчас, кстати, час?

Вижу в свете фар маленького человека (карлика), медленно переходящего дорогу. Он движется настолько сонно, что у меня внутри зарождается приступ дикой агрессии. Какого черта этот мудак нас задерживает, громко спрашиваю я, и все вторят, даже полуспящий Суриков поднимает в знак согласия руку. Я сигналю, от чего карлик вздрагивает, смотрит на нас, но скорости не прибавляет. Тогда, взбешенный подобным наплевательским отношением к размерам нашего джипа, я резко газую. Машина дергается, подается вперед и задевает крылом карлика. Он от удара падает на асфальт, а Инна кричит, что мы сбили человека. Сергей предлагает сдать назад, чтобы колесом проехать карлику по спине. Идея мне нравится, но кажется слишком кровожадной, поэтому я просто выхожу на улицу посмотреть вокруг. Следует проверить, были ли нежелательные свидетели у моей маленькой шутки.

Первое, что бросается в уши, это тяжелый стон из-за противоположенного края капота. Я гляжу по сторонам: улица пустынна, нет даже случайных пьяниц. За исключением нас, разумеется. Все остальные, кроме Сурикова, упавшего на пол между сиденьями, вываливаются за мной следом с криками и смехом. Они спрашивают, что случилось, потом чокаются воображаемыми бокалами и опустошают их, произнося нелепые тосты пьяными голосами. Мне почему-то хочется петь, но я подхожу к корчащемуся на дороге карлику. Похоже, удар крылом был достаточно сильным и пришелся аккурат в область почек.

– Чего воешь? – кричит Сергей карлику, склонившись над ним.

И, действительно, я вдруг снова слышу легкий стон, доносящийся от маленького комка плоти, извивающегося рядом с колесом джипа.

Инна говорит:

– Бедненький, – смеется и снова: не повезло тебе наткнуться на нас.

– Да уж, – соглашается Лев Соломонович, потирая руки. – От нас так просто не уйдешь. Кстати, Саша, а что он сделал? Я как-то упустил этот момент.

– Мешал проехать, – шиплю я и вспоминаю, какую бурю эмоций вызывала походка карлика в душе. Зубы скрипят от злости.

Порой для того, чтобы завестись максимально, стоит лишь крутить в голове идею того, что тебя обидели, оскорбили, вынудили пойти на грубость. Именно этим я сейчас и занимаюсь, рассматривая карлика. Убеждаю самого себя в том, что вот он, мой злейший враг, лежит на земле на расстоянии вытянутой руки. Ненависть берется из ниоткуда, так бывает всегда. Накопившееся за долгое время напряжение собралось в кучу и готово разрешиться прямо здесь, на пустынной ночной дороге. Начинаю дрожать.

Но первым бью не я, а Сергей. Он со всего размаху вонзает свою ногу карлику в спину. Наш маленький кружок напоминает стаю койотов. Я улыбаюсь этой мысли и тоже наношу удар сверху внизу, опустив подошву ботинка карлику на лицо. Инна визжит то ли от радости, то ли от испуга – она, похоже, вообще мало что соображает. Лев Соломонович довольно потирает руки в предчувствии добротной заварушки, но вдруг меняется в лице. Пока мы с Сергеем бьем карлика, он смотрит куда-то вдаль, затем привлекает наше внимание.

– Посмотрите, – говорит он.

Как ни пытаюсь, не могу разглядеть предмет озабоченности Льва Соломоновича, зато прекрасно его слышу. Это шаги на противоположенной стороне улицы. Судя по звуку, женщина в туфлях. Наконец она попадает в свет одного из фонарей и останавливается, удивленно наблюдая за нами.

Сергей кричит ей:

– Чего встала?! – он машет рукой и продолжает: иди отсюда!

Но женщина даже и не думает уходить. Она внимательно нас изучает, словно запоминая лица или номер машины. Это пугает меня, поэтому я решительным шагом направляюсь к ней. Меня останавливает Инна, прижавшая мобильник к уху. Говорит:

– Саша, погоди, – она трогает меня за плечо и улыбается. – Я уже звоню Никифорычу. Пошла эта сука, куда хочет.

Я киваю. Никифорыч решает любые проблемы, решит и эту. Иногда я даже благодарю судьбу, что послала мне на пути такую вот волшебную палочку-выручалочку в виде здоровенного мужика с бесконечными связями на самых высоких уровнях. Инне достаточно сказать по мобильнику, что у нас возникли проблемы, и Никифорыч тут же примчится на всех парах в окружении целой свиты машин для убийства и вооруженный своей великой записной книжкой.

Карлик предпринимает попытку уползти подальше, но Сергей вовремя это замечает и резким ударом в бок валит того обратно на землю. Я слышу какие-то ругательства от своего лучшего друга, а затем присоединяюсь к нему с новой силой. Глухие удары разносятся по всему кварталу, женщина на той стороне улицы вскрикивает и убегает. Наверное, сейчас будет вызывать милицию, но это не так страшно, потому что Никифорыч говорит в трубку Инне заспанным голосом, что мы ему уже надоели, но он скоро прибудет.

– Не надо, – сипит карлик под градом ударов. Кому какое дело, правда?

Лев Соломонович, тем временем, не найдя удачного подхода к потасовке, достал из машины нечто вроде гаечного ключа, только больше (уж не знаю, откуда он там взялся) и теперь полон намерения применить инструмент в деле. Он кричит, чтобы мы отошли, а затем, разбежавшись, бьет ключом в маленькую карликовую голову. Я слышу треск, визг, хруст, лязг, хлюпанье, чавканье, звон, свист. Потом еще несколько сильных ударов, и карлик падает без сознания. Сергей льет ему на лицо коньяк, который, смешиваясь с кровью, поступающей из раздробленного черепа, похож на густой английский чай. Жидкое месиво растекается по асфальту, и мы все вместе стараемся не испачкать ботинок.

Придя в себя от обилия влаги на лице, карлик усаживается в неровном, покачивающемся состоянии и, держась за голову, начинает хныкать. Он испуганно смотрит по сторонам, пытается понять, что происходит. Пробует подняться на ноги, но не может удержать равновесия, поэтому всем телом плюхается в лужу собственной крови. От этого в разные стороны летят красные брызги, и сгусток попадает мне на брюки. Разозленный снова, я, хорошо прицелившись, бью наотмашь правой ногой в лицо карлика, но из-за моих действий в воздухе появляется еще больше крови, которая теперь орошает уже всех участников, включая Инну и джип.

Мы топчемся вокруг жертвы, шлепая ногами, как будто угодили в сырую жижу городского болота. Раззадоренные неудобствами, мы пинаем карлика и пинаем, пинаем и пинаем, а он только и может что закрывать лицо руками, но это не особо ему помогает. Лев Соломонович по-прежнему использует гигантский гаечный ключ, в его руках эта незамысловатая штука обернулась страшным орудием, должен сказать. Пока мы наслаждаемся дракой, Инна включает радио в машине. Там сейчас начался час классики, но по причине громких криков друзей я не могу разобрать, чья именно композиция звучит.

Инна ходит кругами, говорит, что пора бы заканчивать, а то так ненароком и убить можно. Смертельный удар нанести несложно: чаще всего убивают по неосторожности, войдя в раж, а мы точно находимся в этом состоянии. Стоит взглянуть мне в глаза, как станет понятно, что здесь находится не любитель книг и не успешный бизнесмен, а настоящий злодей, изувер, садист. И это напугало бы меня при определенном стечении обстоятельств, но с куражом трудно бороться: он действует намного эффективнее любых наркотиков и других стимуляторов. Каждое движение кажется мне идеальным, быстрым, пронзительным. Я сам кажусь себе произведением искусства.

Бить мешок костей и мяса неинтересно, поэтому мы вскоре останавливаемся. Карлик странно дергается, а ртом у него идет кровавая пена с частыми вкраплениями желчи. Противное зрелище, и я чувствую животное омерзение по отношению к этому ублюдку. Расстегиваю ширинку…

Воспоминания пришли резко, так что я на несколько мгновений потерял нить реальности. Очнулся только, когда Никифорыч кричал в трубке:

– Алло! Саша, ты меня слышишь?!

– Да, – отвечаю я и после короткой паузы добавляю: все, теперь я тоже вспомнил. Какой кошмар.

У меня перед глазами еще раз проносится та ночная сцена, когда мы, словно взбесившиеся звери, свершали насилие над карликом, упиваясь своим превосходством и не думая ни о чем другом, кроме самого факта насилия. Это было действительно приятно.

Потом мое сознание в обход совести просто стерло из памяти ту ночь, и все. Интересно, часто ли Инна вспоминала о карлике до того момента, как он явился в ее жизнь. Думаю, ни разу. Зачем ворошить прошлое, если оно осталось позади? Каждый день нам внушают с экранов телевизоров и страниц глянцевых журналов, что правильно жить – это жить сегодняшним днем. Следует забыть о старых неудачах, ошибках. Необходимо сосредоточиться на дне настоящем. Такова философия, по которой я существовал и существую. И пусть хоть кто-нибудь попробует меня переубедить. Людей не переделать, факт. Конечно, если ты не Гитлер, да и у того все закончилось провалом.

– Думаешь, он мстит? – спрашиваю я осторожно.

– Да, – подтверждает мои опасения Никифорыч и объясняет: ему есть за что мстить. Правда, мне казалось, будто он тогда не выжил. Вы так его отделали, что редкий человек смог бы оправиться.

– Мы так сильно его избили, – молвлю я, содрогаясь от воспоминаний. – Он ведь инвалидом должен был остаться, как минимум. Столько боли причинили и увечий нанесли.

Никифорыч молчит на том конце провода, обдумывает что-то, а после говорит:

– А ты его еще и обоссал.

30

Маша Кокаинщица готовит чай: заваривает в специальном чайнике и разливает по кружкам. Я собираю указательным пальцем с зеркала остатки кокаина, а потом слизываю его. Стены кухни уже ходят ходуном от всего, что сегодня было мной употреблено внутрь. Или это я никак не могу принять, найти точек опоры?

Когда мы только начинали прожигать жизнь, все было немного по-другому. Тогда каждая вечеринка казалась праздником, сейчас – средством выживания. Без этих таблеток, пилюль, порошков, выпивки я вряд ли бы продержался так долго под напором внешней среды. Скорее всего, я бы превратился в отрубленный сучок, и точка. Да, и в данную секунду я ючусь в импровизированном каземате кухни Маши Кокаинщицы, откуда выхода нет. Здесь есть только итальянская лампа под потолком и резной стол, за которым я, качаясь, прикладываю неимоверные усилия, чтобы сделать глоток из здоровенной кружки, модно расписанной иероглифами на японский манер.

Неприятное занятие, думается мне, пить чай, когда окружающий мир содрогается от безумных толчков твоего inner space. Кажется, я начал напевать что-то из Кевина Шилдса, да и Бог с ним. Маша Кокаинщица падает на соседний стул, чуть не разливает содержимое своей кружки, а потом начинает дико смеяться. Наверное, она сейчас примерно в таком же состоянии, что и я. Глаза моей подруги расширены так, что, кажется, они вот-вот выскочат из орбит; движения расхлябанные, голос слишком вызывающий. Не хотелось бы мне иметь вот такую жену: уж лучше помешанную на тренингах идиотку, чем прожженную наркоманку. Хотя, возможно, это еще спорный вопрос.

Я вспоминаю, как ездил когда-то автобусным туром по Европе и напивался в каждом встреченном пабе или баре. Чудесное время было, да. Когда пивная кружка никогда не была пустой, а любая встречная улыбка расценивалась за великое счастье. И дело тут совсем не в возрасте (тогда я был, конечно же, моложе) и не в общем настроении. Просто тогда все было чертовски ясно: у меня не было сомнений, кто я такой и что должен делать. Это я понял только что, как раз в тот момент, когда все-таки опрокинул чай на колени.

– Дерьмо! – громко ругаюсь я, пытаясь спастись от кипятка.

Маша Кокаинщица звонко смеется и хватает полотенце, но только мне уже не помочь: я чувствую, как формируется болезненный ожог на ногах. Травматизм идет за мной по следу даже в обыденной жизни, осталось только случайно разбить голову о потолок или сломать пару ребер, неаккуратно приземлившись на диван. Никакие деньги не уберегут тебя от судьбоносного кирпича на голову, так утверждала Инна. Ей бы стоило бояться письменных столов в первую очередь. Лишь цинизм еще удерживает меня на плаву, и я этому факту несказанно рад.

– Что за жизнь-то долбаная! – продолжаю причитать я, в то время как Маша Кокаинщица вытирает мне штаны.

В определенной ситуации этот процесс мог бы стать возбуждающим, но я превратился в бесполое существо с некоторых пор. После ночи с Анжелой, если быть точнее. Хотя Маша Кокаинщица, думаю, была бы не прочь немного покувыркаться. Она всегда была знатной нимфоманкой и перетрахала нас всех не по разу (удивительно, учитывая ее лесбийские убеждения), а иногда это были целые оргии, число участников которых не ограничивалось банальной цифрой «3». В те светлые деньки нашей бренной жизни шампанское лилось по спинам, словно из душа, и не было предела фантазии. Должен заметить, насыщение пришло быстро, поэтому приходилось идти на все большие нелепости, дабы хоть как-то разнообразить досуг.

– Какой ты невезучий, Сашка, – мямлит Маша Кокаинщица и дальше: тебя точно кто-то сглазил.

– Вероятно, – только и отвечаю я. Сил говорить большее нет, поэтому лучше ограничиться короткими фразами или активной жестикуляцией. Например, попробовать объяснить изменения в жизненной позиции при помощи рук. Это было бы забавно, думаю я. Рассказывать историю семейной жизни, подключив ноги. Поведать о тяжелом детстве, удавом извиваясь. Я представляю себя этаким мастеровитым мимом, скачущим по кухне в нереальных позах, символизирующих тот или иной аспект человеческого существования. Смеяться не получается, а жаль.

Вскоре чай сменяется водкой. Мы чокаемся, пьем, чокаемся, пьем, и я хочу, чтобы так продолжалось до бесконечности. Под теплым светом итальянской лампы, в лучах пьяных глаз Маши Кокаинщицы чувствуешь себя очень спокойно, словно здесь и родился. Вот оно, убежище! Мысленно прячусь в вазу со старым печеньем, стоящую на столе. Закуриваем.

– Знаешь, я решила подзавязать на время, – говорит вдруг Маша Кокаинщица и продолжает: боюсь, здоровья не хватит дальше так жить. В мире практически не осталось веществ, которые не побывали бы в моем организме.

Я чувствую, что сейчас начнется обыкновенная занудная песня про то, что надо остановиться на мгновение, поднабраться сил для дальнейших заплывов, переосмыслить будущее и так далее. Недобрый знак, и я пытаюсь выпить еще рюмку, но Маша Кокаинщица перехватывает мою руку на полпути.

– Нет, на самом деле! – начинается нечто вроде легкой истерики. – Хватит уже себя мучить! Добром это не кончится! Я ведь совсем не такая, как ты думаешь.

– Ну да, – отвечаю я, стараясь вырвать попавшую в плен рюмку.

Мы все не такие. Кому захочется признаться в полной несостоятельности и отторжении жизнью? Пройдет целая вечность, прежде чем человек наберется смелости сказать: «Да, я пролетел по полной программе!» Это нормально, обыденно. Покажите мне хоть одного идиота, который заявит, будто честен перед самим собой, и я плюну ему в лицо. А затем еще добавлю ногами, потому что мы разумны только для того, чтобы не замечать вещей.

Наконец мне удается донести рюмку до рта, и я опрокидываю жидкость внутрь. По телу пробегает неприятная дрожь. Странное дело, но водка – самый неприятный из всех алкогольных напитков, а получила такую популярность по всему миру. Глушить горечь подобает чем-нибудь омерзительным, правда?

Тем временем, Маша Кокаинщица говорит:

– Я ни о чем не жалею, Саша, – впивается пальцами в свои волосы и дальше: это самое страшное. Объективно, мне должно быть стыдно, противно, но я чувствую только легкую неудовлетворенность. Тебя это не пугает?

– Нисколько, – отвечаю я, и на самом деле не вру. С чего бы мне пугаться, если я сам такой?

Мечты в нашей жизни появляются лишь с целью быть разбитыми. Иногда стоит раскрошить лицо о каменный подоконник желанного пьедестала, чтобы потом не было никаких иллюзий. И чем раньше это случится, тем лучше. Если считать мечту создаваемым воображением образом желаемого, то я не знаю человека, кто осуществил хотя бы одну свою мечту на сто процентов. Воображение – чертовски подлая штука, оно подбадривает нас, дает надежду, а потом убивает без малейшего колебания.

Маша Кокаинщица рассказывает о своих последних похождениях и режет апельсин. Сок брызжет во все стороны, попадая даже мне на рубашку. Я этому радуюсь, как ребенок, ведь капельки сока на шелке теперь никогда не смоются, оставив крупицу приятных воспоминаний. Сколько раз бывало так, что, замечая старое пятно или предательскую дырку на одежде, я добро улыбался, вспоминал короткий отрезок времени, когда имел неосторожность испортить очередную пару брюк. Любая мелочь – это свидетельство прошлого, способное дать больше эмоций, чем сама жизнь. В качестве доказательства – Билл Клинтон и его любимые сигары, которые где только не побывали.

– Саша, получается какой-то замкнутый круг, – говорит Маша Кокаинщица и дальше: ходишь, ходишь по нему, а утыкаешься в собственный затылок. Как будто в Твин Пиксе. Такое ощущение, что скоро появиться Лора Палмер и объявит время дублей.

Нетрудно представить нас с Машей Кокаинщицей сидящими в красном вигваме за чашкой твердого кофе. Я говорю:

– Ты сходишь с ума.

И в этом нет ничего удивительного, но об этом я тактично умалчиваю.

– Точно, – отвечает Маша Кокаинщица и добавляет: это ведь нормально, да?

Что я могу ответить? Несколько часов назад я смотрел на фотографии, сделанные Инной. Когда я только нашел их, там не было ничего, кроме интерьеров. Но сегодня на снимках я увидел еще и улыбающегося карлика. Он то стоял, то сидел, но лицо его непременно было растянуто в пошлой, сальной ухмылке. Холод обрушился на меня в тот момент, словно молот Одина. Мне даже почудилось, будто мой хребет треснул с хрустом и развалился на мелкие кусочки. Именно после этого я решил надраться водки вместе с Машей Кокаинщицей.

– Я не знаю, что значит слово «нормально», – говорю я и вздыхаю.

Где та точка отсчета, от которой считается нормальность, я спрашиваю. У кого в руках судьбоносные параметры нормальности, я спрашиваю. Кто наделен властью распределять по двум корзинам нормальное и ненормальное, я спрашиваю. А Маша Кокаинщица отвечает, что не в курсе, но мои риторические вопросы ее успокаивают.

Она говорит:

– Действительно, совсем я загналась что-то.

Ну да, параноидальные истерики теперь принято называть загонами. Так проще. Убив любимую кошку в очередном приступе, можно сказать «извините, загнался». Это слово придает некоторую обыденность маниакальным поступкам, поэтому становится не так страшно от своих же собственных тараканов. С загонами не изолируют от общества, не прописывают смирительную рубашку в качестве терапии, не сажают в тюрьму, в конце концов.

Мы продолжаем пить. Маша Кокаинщица заводит разговор о разностях в водочных марках. Мне это абсолютно неинтересно, поэтому я пропускаю ее слова мимо ушей, иногда кивая, чтобы поддержать беседу. Гораздо важнее сейчас, как можно скорей потерять сознание и забыться, ведь именно за этим я сюда и приехал. Но только с каждой следующей рюмкой опьянение отступает, а мутная пелена спадает. Такое случалось и раньше, кстати. Вдруг Маша Кокаинщица произносит:

– Я сейчас кого-нибудь убью.

Эти слова особенно тревожны в ситуации, когда кроме нее в квартире есть только я. Мои глаза тут же оценивают кухню на предмет опасных предметов и насчитывают около двух десятков потенциальных орудий: несколько ножей, стеклянные бутылки, утюг на окне, маленький топорик для рубки мяса и еще много вещей домашнего быта.

– Мне так плохо, что я сейчас точно кого-нибудь убью, – стонет Маша Кокаинщица, а у меня появляется идея пятиться спиной к выходу.

Метр за метром я, захватив с собой едва початую бутылку водки, приближаюсь к коридору. Говорю Маше Кокаинщице что-то успокаивающее, но движения не прерываю. Это как тактика работы с опасным преступником (говорить и неминуемо сближаться), только наоборот.

Мимо проплывают шкафчики для посуды, металлический блеск холодильника, отражение меня в стекле кухонной двери, дорогая вешалка для одежды, которой место в музее, а не в прихожей наркоманки. Голос Маши Кокаинщицы практически не слышен, а я начинаю надевать ботинки.

– Я постоянно страдаю, и от этого мне так плохо, что я сейчас кого-нибудь убью, – не унимается Маша Кокаинщица.

Но меня уже нет, я шатаюсь от одного лестничного проема к другому. Гул лифта наполняет собой все пространство подъезда, но я решил его не дожидаться. Слава Богу, машина открывается нажатием кнопки на брелоке, а не при помощи ключа и замочной скважины. Сейчас мне было бы практически невозможно попасть точно в цель.

Голова окончательно прояснилась, чего не скажешь об остальных частях тела: я не хожу, а перебегаю, падая. Украденная бутылка водки торчит из кармана пальто, поэтому, сев в машину, я обливаю пассажирское сиденье и ручку переключения передач вместе с рулем. На удивление, мотор заводится с первого раза, и я трогаюсь, молясь, чтобы на пути мне никто не попался. Поездка похожа на вальяжный заплыв вдоль песчаного берега: я то и дело натыкаюсь бампером на сугробы, глохну, трогаюсь снова. Машину тащит по гололеду по совершенно непредсказуемой траектории. Или это я так кручу-верчу рулем? Без разницы, потому что вдруг гаснут фары. Ах, это моя беспомощная рука случайно отключила их, а как вернуть свет обратно, я не имею понятия. Где-то здесь должна быть кнопка, или рычажок, или ручка, и что там еще может включить фары.

Решения проблемы я не нахожу и доезжаю до дома в кромешной тьме. Паркуюсь прямо на скамейке, где днем обычно щелкают семечки бабки. Надо бы выйти на улицу, подняться до квартиры и упасть на диван, но неожиданно накатывает усталость (да такая, что голова просто падает на грудь), поэтому я засыпаю, уткнувшись лицом в приборную доску.

Сквозь тонкую оболочку еще живой реальности слышны голоса Бельмондо, Де Ниро и Сальмы Хайек. Сегодня они декларируют стихи. Я хватаю бесхозную сумку с клюшками и присоединяюсь к экзотической забаве, не замечая пикирующих мне на голову облаков.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю