Текст книги "Оборона Одессы. 1941. Первая битва за Черное море"

Автор книги: Анатолий Юновидов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

История одного конвоя
(2 сентября)

Организация эвакуации из Одессы раненых и мирного населения всегда была головной болью командования Одесского оборонительного района. Первые проблемы с эвакуацией начались еще до подхода румынских частей к городу, когда пароход «Ленин», везший из Одессы, по разным версиям, от 1200 до 4000 человек эвакуируемых и призывников, 27 июля при неясных обстоятельствах затонул под Севастополем от сильного взрыва. Была ли это торпеда, выпущенная подводной лодкой, или транспорт подорвался на мине, осталось невыясненным. Учитывая, что виновными в катастрофе были признаны военные лоцманы – приговоренный 12 августа военным трибуналом Черноморского флота к расстрелу лейтенант Свистун и старший лейтенант Штепенко, приговоренный «к 8 годам тюремного заключения с отбытием наказания после войны», трибунал скорей всего склонялся к версии подрыва на мине. Сколько человек погибло в этой катастрофе, так и осталось невыясненным! Как записал в своем дневнике командующий Черноморским флотом, вице-адмирал Октябрьский: «29 июля. Принял у себя на БФКП капитана П.Х. „Ленин“ тов. Борисенко и нашего военного лоцмана тов. Свистуна. Оба остались живы после той ужасной катастрофы. Очень много погибло женщин, стариков, детей. А сколько? Капитан не знал, сколько на борту у него было людей. Это непостижимо, но это так. Будут уточнять в Одессе. 31 июля. Наконец кое-что уточнили в связи с походом из Одессы на Кавказ П.Х. „Ленин“. Все шло по линии гражданской и Морфлота. П.Х. „Ленин“ взял на борт около (точно никто не знает) 1250 пассажиров и 350 тонн груза (цветные металлы в слитках). На борт прибыл наш военно-морской лоцман тов. Свистун, и П.Х. „Ленин“ вышел из Одессы. По всем данным, ориентировочно погибло до 900 человек…»

Для сопровождения транспортов постоянно не хватало боевых кораблей, которых с увеличением интенсивности налетов вражеской авиации требовалось все больше. В августе штаб Черноморского флота попытался частично решить эту проблему, направив в Одессу отряд шхун под командованием капитан-лейтенанта Корнеева для эвакуации населения в ближайшие не занятые противником порты побережья, в основном в Крым. Командование Одесской военно-морской базы отменило эвакуацию по этим направлениям, сочтя крымские порты не приспособленными для приема эвакуируемых, и предпочло продолжать эвакуацию на Кавказ большими транспортами.

В дальнейшем к эвакуации шхунами и сейнерами все-таки вернулись, но произошло это уже позже, во время обороны Севастополя, когда налеты вражеской авиации приняли крайне ожесточенный характер. Как показала практика, такой способ эвакуации все-таки оправдал себя, так как маленькие верткие суда меньше привлекали к себе внимание авиации противника и гораздо реже становились ее жертвами.

Если в июле транспорты, следуя в составе конвоя из нескольких вооруженных судов, могли обходиться без прикрытия боевых кораблей, то в августе транспорты могли следовать из Одессы в Севастополь и на Кавказ, только имея сильное охранение. Однако обеспечивать такое охранение по мере ухудшения обстановки становилось все более непросто.

2 сентября из Одессы должен был отправляться очередной крупный конвой в составе транспортов «Крым», «Армения» и «Василий Чапаев», вывозивших 7 тысяч человек. Организовать его прикрытие оказалось сложнее, чем обычно. Накануне вечером в Севастополь ушел крейсер «Червона Украина» в сопровождении эсминца «Шаумян» и канонерской лодки «Красный Аджаристан», отправлявшихся на ремонт.

В связи с полученным предупреждением командующего флотом о появлении вражеских торпедоносцев тихоходные перегруженные транспорты отправлять с крейсером не стали, чтобы не ограничивать его подвижность, и теперь возник вопрос: какие силы Одесская военно-морская база может выделить для их прикрытия? Положение усугублялось еще и тем, что в связи с опасностью торпедных атак Октябрьский требовал и особого усиления охранения судов с пассажирами (как поступающих пополнений, так и эвакуируемых).

Командование базы, учитывая возросшую угрозу от вражеской авиации, решило выделить в охранение эсминцы «Сообразительный» и «Беспощадный» как имеющих сильную зенитную артиллерию. Однако эсминцы отличались не только зенитной артиллерией. Они имели и мощные 130-мм орудия, осколочно-фугасные снаряды которых с радиусом разлета осколков около 300 м легко прижимали пехоту противника к земле. Такое решение неожиданно вызвало многочисленные возражения. Первым забеспокоился флагманский артиллерист базы, капитан 2-го ранга Филиппов и, придя к заместителю начальника штаба базы Деревянко, сообщил, что возможностей береговых батарей не хватит для обеспечения стабилизации фронта в такой обстановке.

Договориться с Филипповым, отвечающим только за огневую поддержку пехоты, оказалось довольно просто. Деревянко успокоил Филиппова, сообщив ему, что «у Вас две канлодки, эсминец и дадим еще крейсер „Коминтерн“ и сторожевой корабль „Кубань“». Флагманский артиллерист базы дальше возражать не стал, но присутствовавшим при разговоре начальнику штаба Приморской армии Крылову и командующему артиллерией армии Рыжи этих аргументов оказалось недостаточно.

Начальник штаба армии, лучше флотских штабистов знавший обстановку, складывающуюся на передовой, был предельно резок в своих суждениях:

«Вы, товарищ Деревянко, за эти полдня оторвались от сухопутного фронта. Три часа назад противник крупными силами ударил встык морского и пограничного полков и вклинился в нашу оборону, продвинувшись на километр. Это в районе злополучной высоты 53,0, с которой враг проскочил на 21-ю батарею. Все может повториться. Фланги полков открыты, и их нечем сомкнуть. Резервов нет. А Вы со своим предложением вроде второго удара по командованию армии».

Теперь, в свою очередь, не выдержал Филиппов, недавно сам протестовавший против решения командования базы:

«Но это Вы неудачно, товарищ Крылов, выразились. Вы просто не представляете, какая угроза появилась на море – торпедоносная авиация. А на судах тысячи беспомощных…»

Крылов не дослушал Филиппова до конца, предложив:

– «Идемте к командарму».

Однако командарм Софронов, к которому прибыли все заинтересованные стороны, ничего решать не стал, а отправился к командующему ООР контр-адмиралу Жукову. Пока командование армии согласовывало этот вопрос с командованием ООР, Деревянко отправился к командиру ОМВБ контр-адмиралу Кулишову, сообщив ему о произошедшем разговоре и своем плане организации огня на завтра. Выслушав его, Кулишов сказал только: «Мы очень рискуем, снимая с фронта сразу два новых эсминца», однако решения никакого не принял и связался по телефону с Жуковым. Жуков, которому на этот момент были уже известны мнения и армии, и флота по поводу снятия эсминцев с передовой и отвечающий как за удержание сухопутных рубежей, так и за отправку конвоев, решения, тем не менее, принимать не стал и решил, что по такому вопросу необходимо решение Военного совета.

Но и Военный совет не торопился брать на себя ответственность в вопросе, неверное решение которого легко могло обернуться крупной катастрофой на море или не менее серьезным прорывом противника на суше. Член Военного совета, дивизионный комиссар Воронин был за то, чтобы задержать оба эсминца на сутки, а другой член Военного совета, секретарь Одесского обкома, бригадный комиссар Колыбанов заявил, что полагается на решение Жукова.

Жуков, впрочем, решения по существу вопроса так и не принял, резюмировав, что в этом вопросе командиру базы надлежит действовать самостоятельно, обязательно обеспечив поддержку пехоты. Таким образом круг замкнулся на Кулишове. В конце концов его решением были сформированы три конвоя[169]169
  По одному на каждый транспорт.


[Закрыть]. В охранение двух конвоев были назначены по новому эсминцу, а третий охраняли 4 малых охотника. Командование первыми двумя конвоями было возложено на командиров эсминцев Воркова и Негоду. А третьим командовал командир дивизиона малых охотников Гнатенко.

Эсминцы были отозваны с позиций. На конференции командиров боевых кораблей и капитанов транспортов, проведенной капитаном 3-го ранга Деревянко, был дан подробный инструктаж по вопросам уклонения от атак торпедоносцев и выпущенных торпед и по отражению налетов противника огнем.

С наступлением темноты конвои вышли. Отразив в пути несколько незначительных атак авиации противника, все они благополучно прибыли в кавказские порты.

Однако опасность нападений торпедоносцев была абсолютно реальной, и не всем транспортам удалось ее избежать. Почти через месяц, 3 октября самый крупный и быстроходный из всех черноморских транспортов «Днепр» вышел из Новороссийска в Севастополь, откуда он должен был направиться дальше в Одессу, чтобы принять участие в эвакуации частей Приморской армии. Транспорт следовал в составе конвоя вместе с транспортами «Абхазия» и «Чехов» под охраной эсминца «Смышленый» и тральщика «Якорь».

Перед отправлением конвоя командиры всех кораблей возражали против порядка его следования, утвержденного штабом Новороссийской военно-морской базы. Капитаны просили разрешения выходить из порта не северным фарватером, как им это предписывалось, а южным – подальше от зоны действия торпедоносцев, и не во второй половине дня, а с заходом солнца, чтобы к рассвету быть вне опасного района. Командир «Днепра»[170]170
  Который являлся военным транспортом.


[Закрыть] капитан 3-го ранга Моргунов, кроме того, просил разрешения не включать его в общий конвой вместе с тихоходными транспортами, а используя большую скорость судна, выйти вместе с эсминцем «Смышленый» с наступлением темноты южным фарватером и на полном ходу проскочить за ночь подальше от опасной зоны. В этом был свой резон, так как «Днепр», значительно превосходивший по размерам остальные корабли и способный за один рейс перевозить 5–6 тыс. человек, неизбежно привлекал внимание вражеской авиации.

Однако к мнениям командиров в штабе не прислушались, и конвой покинул базу в точном соответствии с принятым планом. В сумерках, в 19 часов 20 минут юго-западнее мыса Утриш транспорт был атакован шестью торпедоносцами противника, атаковавшими на малой высоте с дистанции около 1000 м. Заградительный огонь эсминца в таких условиях оказался неэффективным. Командир корабля Моргунов на полном ходу сумел уклониться от 5 торпед, но последняя попала прямо в среднюю часть транспорта. Через 10 минут «Днепр», получивший тяжелые повреждения, ушел под воду. Тральщик «Якорь» подобрал из воды 163 человека. При взрыве торпеды на транспорте погибло 40 моряков, в числе которых оказались командир корабля Моргунов и комиссар корабля Бубличенко.

Злоключения «Бойкого» и «Красного Кавказа»
(4–11 сентября)

4 сентября в Одессу впервые пришел эсминец «Бойкий», доставивший в Одессу 50 пулеметов, 500 автоматов и отряд моряков-добровольцев – целое богатство по меркам испытывавшей значительные трудности с оружием и людьми Приморской армии.

Командир корабля капитан-лейтенант Годлевский, ставший впоследствии одним из самых опытных и заслуженных командиров эсминцев на Черноморском флоте, на тот момент еще не имел достаточного опыта боевых действий. Эсминец подошел к Одессе уже после восхода солнца, был обнаружен румынскими батареями, вызвавшими авиацию, и в итоге попал еще на фарватере и под обстрел, и под бомбежку авиации.

После этого штаб базы устроил эсминцу придирчивую проверку, но ничего кроме мелких недостатков не обнаружил и допустил к ведению огня. Годлевский направил корпост под командованием лейтенанта Беленького в район межлиманья и вскоре доложил в штаб базы: «Мой корпост с фронта вызывает меня для ведения огня в поддержку Осипова».

Однако получить разрешение выйти на позицию эсминцу не позволили совершенно неожиданные трудности. В штаб базы поступила радиограмма командующего флотом вице-адмирала Октябрьского, адресованная командиру базы Кулишову и – в копии – начальнику ООР Жукову, выдержанная в довольно резких тонах. В радиограмме говорилось, что нельзя превращать корабельную артиллерию в полковую и ставить ей задачи по поддержке пехоты.

Сам факт получения подобной радиограммы скорей всего был связан с персональной ответственностью командующего за новые корабли, которую несли перед Ставкой командующие всеми флотами.

Поэтому современные корабли использовались крайне ограниченно и с большими предосторожностями, любой их ввод в бой всегда тщательно обосновывался.

Вопреки сложившейся практике радиограмма не была подписана ЧВС Черноморского флота Кулаковым и косвенно противоречила решению Военного совета флота биться за Одессу до последнего снаряда. Пока работники штаба базы разбирались во всех этих нюансах и решали, с кем следует связаться для решения подобного вопроса, в штаб базы неожиданно позвонил командующий ООР контр-адмирал Жуков и поинтересовался: «Почему „Бойкий“ отстаивается в гавани?», на что услышал следующий ответ заместителя начальника штаба базы:

«У меня на руках только что полученная радиограмма комфлота на Ваше имя, содержание которой исключает разговор на эту тему», после чего был немедленно вызван в штаб ООР вместе с радиограммой.

Прочитав радиограмму, Жуков не стал принимать по ней какого-либо решения, а передал ее для ознакомления находившемуся в это время в Одессе заместителю наркома ВМФ вице-адмиралу Левченко. Левченко оставил в силе распоряжение о поддержке пехоты, пояснив, что решение об использовании кораблей эскадры ЧФ, придаваемых базе, по-прежнему остается в компетенции ее командования и заодно приказал вынести выговор начальнику штаба базы, усмотрев в его действиях по выполнению приказа командующего флотом превышение власти.

Пока высокое начальство решало, что делать с радиограммой командующего флотом, командир «Бойкого» Годлевский по собственному почину делал все от него зависящее, чтобы сэкономить время после получения разрешения на открытие огня. Связавшись по телефону с корпостом, он запросил координаты цели и приказал приготовить расчетные данные для открытия огня от Воронцовского маяка.

Получив разрешение вступить в бой, эсминец в течение пяти минут снялся со швартовов и уже в воротах порта произвел первый залп по врагу – впервые за всю историю Одесской обороны. Вступив в бой, «Бойкий» не выходил из него 4 дня, хотя и получил за это время 18 пробоин.

6 сентября свидетелем стрельбы эсминца стал сам командующий флотом, прибывший в Одессу на лидере «Харьков». Лидер, у которого во время перехода вышел из строя один котел, вынужден был уменьшить ход и не успел добраться до базы затемно. На рассвете в воротах порта, хорошо пристрелянных румынами, лидер был накрыт огнем батарей противника, получил повреждения, и на нем появились раненые. Катерам пришлось прикрывать «Харьков» дымзавесой, а эсминцам – подавлять румынские батареи огнем.

Во время пребывания в Одессе Октябрьский несколько изменил свое мнение об огневой поддержке новыми кораблями войск Одесского оборонительного района. После «Бойкого» в Одессу пришел еще более современный эсминец – «Способный», закончивший государственные приемные испытания только 22 июня. Эсминец пробыл в базе 6 дней, правда, применялся он довольно осторожно: за все время пребывания под Одессой им было выпущено всего 77 130-мм снарядов – примерно столько, а иногда и больше выпускали лидер или эсминец всего за один день.

10 сентября те же проблемы снова возникли с приходом в Одессу крейсера «Красный Кавказ». «Красный Кавказ» благодаря глубокой модернизации был значительно более современным кораблем, чем остальные крейсера типа «Светлана», и командование флота оберегало его наравне с лидерами и крейсерами предвоенной постройки. Октябрьский запретил вводить его в гавань. Для такого распоряжения имелись две причины: ворота в гавань были уже хорошо пристреляны румынской артиллерией, и при входе и выходе из нее корабли часто получали пробоины, особенно если это происходило в светлое время суток. Так были повреждены лидер «Харьков» и эсминец «Дзержинский». Кроме этого, с 7-го сентября начались ночные бомбежки порта.

Другие боевые корабли во избежание риска повреждений также старались держаться на рейде, входя в гавань лишь в случае крайней необходимости. Топливо и продовольствие им стали подавать прямо на рейд. Координаты района стрельб, номер и позывные корректировочного поста и приказы на конвоирование судов также отдавались в основном по рации. Все это несколько снижало риск получения повреждений от артиллерийского огня, но почти не уменьшало опасность поражения вражеской авиацией в светлое время суток. Крейсер же своим заметным за многие мили силуэтом неизбежно привлекал внимание румынских наблюдателей.

Чтобы его не разбомбили, пришлось отвлечь с фронта часть и без того немногочисленных истребителей. Авиационным прикрытием «Красный Кавказ» приходилось обеспечивать постоянно, так как противник немедленно устроил за ним охоту. Несколько налетов противника были отражены совместными действиями истребителей и зенитчиков крейсера, но потом одиночный хейнкель-охотник сумел прорваться к кораблю.

Несмотря на то что самолет противника приближался на встречном курсе и на большой высоте (4700 м), его успели вовремя обнаружить, и крейсер выставил завесу заградительного огня. Немецкие одиночные бомбардировщики-охотники являлись грозным противником из-за высокой квалификации и большого опыта их экипажей. Невзирая на плотный огонь, хейнкель упрямо шел боевым курсом и ушел вверх только после того, как снаряды начали рваться в нескольких метрах от самолета, успев сбросить все свои 4 бомбы.

Командир крейсера капитан 2-го ранга Гущин не имел еще опыта уклонения от бомбометания, и ему сложно было рассчитать скорость, необходимую для ухода от точки сброса. Поэтому он отдал команду: «Вперед, самый полный, право на борт!», стараясь как можно быстрее увести крейсер в сторону. Впоследствии он сам признавал, что подобный прием, называемый «описание координат», был в той ситуации достаточно рискованным, так как он отнимает несколько секунд – как раз столько, сколько падает бомба, и зависит как от правильности расчета, так и от точности выполнения. Как оказалось, через эти секунды, в расчетах ошиблись обе стороны – и немецкий летчик, и командир корабля. Бомбы упали еще до завершения маневра, но с недолетом около 100 м.

Всю первую половину дня крейсер отбивался от авиации противника, не получив при этом никаких боевых задач. В конце концов Гущин направил в штаб базы радиограмму: «Почему держите на внешнем рейде и не даете целей?». База действительно не давала целей… она просто не могла их найти. Уже полдня начальник штаба Приморской армии полковник Крылов и начальник артиллерии армии полковник Рыжи подыскивали подходящие цели для 180-мм орудий крейсера.

Неизвестно, чем и когда завершился бы этот процесс, если бы в него не вмешался флагманский артиллерист Черноморского флота, капитан 1-го ранга Рулль, пришедший в Одессу на «Красном Кавказе». В штабе базы Рулль дипломатично заметил: «Пришел организовать стрельбу „Красного Кавказа“. Но сперва хочу поучиться. Расскажите о ваших сложностях». Вместе с флагманским артиллеристом ОВМБ, капитаном 2-го ранга Филипповым Рулль выехал на центральный корректировочный пост на Жеваховой горе.

Корректировочный пост крейсера, возглавляемый командиром дивизиона главного калибра, старшим лейтенантом Мартыновым, тем временем выдвинулся на передовую, но оказался слишком громоздким. Обремененному запасной рацией, стереотрубами и пулеметами целому отделению моряков сложно было незаметно выдвинуться на нужное расстояние. Огонь было решено корректировать с помощью корпостов базы.

Первые цели для 100-килограммовых снарядов крейсера нашлись в Восточном секторе. «Красный Кавказ» открыл огонь по скоплению румынских войск у Ильинки, которое менее дальнобойными орудиями достать с моря было бы сложно. Вообще-то такое решение об использовании крейсера можно было принять и значительно быстрее, так как оно являлось уже «традиционным» – точно так же использовали перед этим и «Червону Украину». Но командование базы и штаб Приморской армии, очевидно, пытались найти иные, более выгодные варианты применения 180-мм орудий крейсера. Стрельба на такое расстояние велась неспешно, с введением после каждого залпа поправок, передаваемых корректировочным постом.

Румыны довольно быстро разобрались, что к чему, и попытались организовать огневое противодействие крейсеру, используя расположенную у Дофиновки батарею тяжелых орудий. Скоро ее снаряды стали падать вокруг крейсера. Гущин решил не прерывать обстрел берега и уклониться от огневой дуэли с батареей, максимально используя возможности главного калибра крейсера, дальность стрельбы которого составляла 206 кабельтовых. Крейсер отошел подальше от берега и после того, как снаряды батареи стали падать с большим недолетом, продолжил обстрел.

Однако вскоре крейсеру пришлось попробовать себя и в выполнении более сложной задачи. В Южном секторе румыны, начав контратаки, стали вклиниваться у Дальника в боевые порядки 2-й кавдивизии. Вести огонь 180-мм снарядами в непосредственной близости от позиций своих войск было довольно рискованно, поэтому огонь на этом участке лично корректировал начальник штаба 42-го артдивизиона Приморской армии Терехов со своим корректировщиком Ишковым. Всего за время ведения огня крейсером было выпущено 80 снарядов главного калибра – не много по сравнению с «Червонной Украиной», выпустивший в десять раз больше, но значительно больше, чем «Способный», выпустивший столько же за 6 дней. И эффективность такой стрельбы, за исключением последних часов, была высокой.

В течение ночи крейсер продолжал редкий огонь по заявкам корпостов. С рассветом темп стрельбы по указанию с берега был увеличен. Румынское командование снова вызвало авиацию. Вчерашний опыт был учтен, и теперь самолеты атаковали с разных углов, что запутывало прикрывающие истребители. В результате противнику удалось снизить эффективность стрельбы – крейсер вынужден был вести огонь на активном маневрировании. Избежать этого не удалось даже при массированном использовании катеров-дымзавесчиков, которые ставили завесы вокруг «Красного Кавказа» так часто, что их постоянно приходилось менять.

В конце концов истребители прикрытия не выдержали давления противника, и в штаб базы стало поступать от командира 69-го авиаполка Шестакова и его начальника штаба Никитина «много горьких сетований о том, как измотана авиация в барражах над крейсером», как вспоминал зам. начальника штаба базы Деревянко. Командир базы сообщил о докладах истребителей командующему флотом, и крейсер был отозван в главную базу, не пробыв в Одессе и двух дней. По впечатлениям Деревянко, «на второй день крейсер ушел, и мы облегченно вздохнули».