355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анатолий Ромов » Таможенный досмотр » Текст книги (страница 3)
Таможенный досмотр
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 17:09

Текст книги "Таможенный досмотр"


Автор книги: Анатолий Ромов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

– Я не слышал.

– А ты, Ант?

– К стыду своему, нет, – сказал Ант.

– Панагия – небольшой образок, обычно металлический, реже каменный, инкрустированный драгоценными камнями. Носили панагию лица духовного сана, но были панагии и у Ивана Грозного. До сих пор под вопросом, две их было или три. В Оружейной палате хранились раньше две личные панагии Ивана Грозного – каменные миниатюры, богато инкрустированные бриллиантами и изумрудами. А сейчас… Сейчас хранится всего одна. Во время революции вторая панагия была утеряна или похищена, след ее затерялся. И вот сейчас появились данные, что эта вторая панагия где-то плавает. Опять, конечно, только разговоры. Известный московский фарцовщик Сарджанов, который сейчас сидит – всадили ему на полную катушку, – во время предварительного следствия показал, что ему предлагали эту панагию “шестерки” другого крупного фарцовщика – Гуревича.

– Где сейчас этот Гуревич?

– Убит в прошлом году при ограблении его московской квартиры. Убийца был быстро выявлен и получил “вышку”. Но среди найденных при нем ценностей панагии не оказалось.

– Так. Подожди, что значит настоящую цену?

– Я беседовал с экспертами Третьяковки, с частными коллекционерами. Панагия дорога не своими розочками и изумрудами, которых в ней сравнительно мало. Суть в ее исторической, а значит, коллекционной ценности. По общему мнению, максимум, который могут дать за нее на аукционе за границей, – двести пятьдесят, много – триста тысяч долларов.

– Что-то не очень укладывается в наш прейскурант, – заметил Ант.

– Фанатик – коллекционер, “чудак” – мог бы дать за нее и больше. Естественно, цены в этих разговорах аукционные.

– Ладно, Эдик, – сказал я. – Последний объект.

Надо все запомнить. Хорошо запомнить, потом это поможет.

– Последний объект – золотая корона работы Фаберже. Корона эта была изготовлена в тринадцатом году по заказу царя известным мастером Фаберже-старшим и пропала без следа тоже во время революции. В короне двенадцать крупных бриллиантов амстердамской огранки, столько же старых индийских изумрудов. Изумруды уникальной величины – каждый не менее двадцати карат. Напомню, что это неизмеримо повышает цену камней такого ранга. Вообще по набору драгоценностей корона Фаберже – вещь баснословно дорогая. В центре огромный, уникальный по массе ягер-маркиз. Его окаймляют четыре круглых весселтона по двадцать восемь карат – чистейшей воды. Пара самых маленьких бриллиантов в короне – это два красавца ривера по тринадцать и три карата. Можешь себе представить?

– Да, – я попробовал приблизительно прикинуть цену. – Такая вещь на аукционе может пойти миллиона за три.

– Вполне. Моя оценка такая же. При рекламе могут дать даже четыре миллиона. При расчете цены тут все просто. Коллекционная ценность такой короны невелика. Сама работа Фаберже тоже стоит “копейки” рядом с общей стоимостью. Тысяч пять долларов, ну десять, не больше. Вся ценность короны не в работе, а в бриллиантах. Это облегчает вопрос для оценщика. Атрибутировать корону Фаберже здесь, в Союзе, неизмеримо легче, чем панагию. А значит, легче и нацелить “чайника” на ее покупку.

Мельком я подумал, что список Инчутина в таком случае вряд ли понадобится. Кукла на корону? Вряд ли даже самый экстравагантный пассажир – или пассажирка – решился бы выйти в город в короне.

– Не томи, Эдик, – сказал я. – Где плавала эта корона?

– Плавала… Данных об этом очень мало. Ходит малоправдоподобная история про Гиену – пожалуй, самого крупного спекулянта валютой. Он же Евгений Радько.

– Процесс прошлого года? – сказал Ант. – Так, кажется? Он ведь приезжал и к нам, в Таллин, этот Гиена?

– Приезжал. По рассказам, Гиена через своих людей узнал, что корона Фаберже находится в Горьком, у местного доскаря Карунного. Гиена приехал в Горький опять же со своими людьми якобы для того, чтобы сбыть Карунному несколько икон. Во время переговоров Гиене была оказана знаменитая корона. Он предложил за нее Карунному сто тысяч рублей. Карунный сказал, что этого мало. Торг ни к чему не привел, и корона осталась у прежнего владельца. Но, как рассказывают, Гиена во время осмотра подменил корону, подложив вместо нее искусно сделанный фуфель. Узнав об том через некоторое время, Карунный со своими людьми приехал в Москву и предъявил Гиене ультиматум. Так или иначе Карунный был убит, а Гиена, в том числе и в связи с этим убийством, взят. Однако следов этой короны так и не нашлось, и на процессе она не фигурировала. Дальнейшие следы как оригинала, так и фуфеля, если он был, затерялись.

– Ты видел это? – я протянул Ефимцеву записную книжку.

– Да. – Эдик перелистал страты. – Записная книжка убитого Горбачева. Не то слово – видел. А убил на изучение этих записей весь вчерашний вечер. Всю эту книжку я рассортировал и разделил на части. Вот, гляньте. – Он протянул мне и Анту фотокопию.

– И что? – Ант рассматривал глянцевый лист с перефотографированными страницами. – Что-нибудь выудил?

– Ничего. Много номеров, записей, но, если быть честным, ничего интересного среди них нет. Горбачев был мелкой сошкой. Так себе спекулянтишка.

Я вгляделся в фотокопию. Записи, которые можно найти в обычной записной книжке, Эдик разбил на разделы и аккуратно рассортировал в несколько столбцов. В общем, это были обычные имена и фамилии, номера телефонов и адреса, изредка названия учреждений. Конечно, все их не запомнить. “Сберкасса”. “Бармен Серг.”. “Гор. отдел сбыта”. Почти на каждой страничке – несколько женских имен. “Вета”. “Хельга С”. “Линда” (бел. танц. в Кунг.). Таких расшифровок-сокращений было много, после одной, например, “Катя”, в скобках было написано: “с веснушками”. Все эти описи Эдик разбил на три части, заглавие их: “местные”, “иногородне” и “неопознанные”. В этом позднем разделе я насчитал всего семь записей.

– Пока я проверил только часть записей и, естественно, сверил все со своей картотекой, – сказал Эдик. – Интересовали меня в первую очередь только возможные связи Горбачева с крупными валютчиками. Их нет, увы. Одна мелкота.

Насчет мелкоты Эдик прав. Нас должны интересовать только возможные связи Горбачева с крупняком. Вряд ли мелкий спекулянт или кто-то связанный с ним начнет палить из снайперской винтовки с глушителем.

– А может быть, через мелкоту можно выйти на крупных? – поинтересовался Ант.

– Ну, знаешь, таким методом можно пристегнуть к этой книжке целое адресное бюро.

Я подумал. Да, если уж основываться на этих записях, то надо исходить только из того, что есть в книжке. Так сказать, из общего характера записей. И не фантазировать.

– Так-таки ничего нет? – сказал я. – А неопознанные?

– Неопознанные, увы, не обещают ничего интересного. Хотя. – Эдик открыл лист, видимо уже хорошо ему знакомый. – Вот, смотри. Интерес, думаю, может представлять одна запись. Семизначный номер телефона. Двести четырнадцать—пять четыре—одиннадцать. Под ним имя и отчество: Вениамин Михайлович. Конечно, Вениаминов Михайловичей немало на белом свете. Но, понимаешь, в общем контексте книжки такого пижона, как Горбачев, это подчеркнуто уважительная запись. Думаю – она может говорить о какой-то серьезной, солидной связи. Единственное, пока неясно, какого города это телефон: московский, ленинградский, киевский?

– Выяснить это не так сложно, – сказал Ант.

– Не спорю. Выяснить фамилию абонента – да. Но кто он и каким был характер его связей с Горбачевым, посложнее.

– Тут много иногородних адресов, – сказал Ант. – Смотри, вот среди неопознанных: Гдов, Печорск, Валга. И все – небольшие городки у нас под боком.

– Скорей всего это места для отдыха, облюбованные Горбачевым. Скажем, комната, которую можно снять, или что-то в этом роде.

– Но проверить?

– Ну проверить, – Эдик поморщился. – Если ты решил проверять все, что есть в этой книжке, на это уйдет год как минимум. Те же женские имена типа “Света” или “Линда”. Конечно, и среди них можно что-то найти. Но серьезного” – тю-тю, Ант. Вряд ли.

– И больше ничего нет? – спросил я. – Эдинька? Кроме Вениамина Михайловича?

– Есть. Вот видишь, запись: Зенов Григорий Алексеевич.

– Зенов, – сказал Ант. – Зенов. Где-то я эту фамилию слышал. Это, кажется, наш, таллинский?

– Угадал. Товаровед Центрального универмага. Когда-то гремел, был крупняком в мире валютного бизнеса. А потом завязал. Причем давно и прочно. Был крупный процесс, но… за примерное поведение во время следствия Зенов был осужден условно. С конфискацией, естественно. После этого уже долгое время ни в чем не замечен. Работает тихо товароведом по сувенирам.

– Займемся, – сказал Ант.

– Ладно, Эдик. – Я встал. – Спасибо огромное.

– Учти, Эдик, в любом сомнительном случае будем звонить – тебе безжалостно, – сказал Ант. – Сюда и домой, днем и ночью. Так что не взыщи.

– Намек понял.

– Да, Эдинька, и еще, – добавил я. – И это последний вопрос, не пугайся. Эта тройка гостей из Москвы… Все-таки, может быть, они имеют ну, какое-то, скажем, касание к контейнеру?

Вопрос был в точку, и Эдик долго думал. Наконец вздохнул:

– Думаю, нет. Нет, Володя. Прибыть сюда для такого крупного дела сразу после отсидки? Естественно, ручательства не даю, потому что все возможно, и все-таки мыслю – нет.

– А… как на них посмотреть?

– Ну это проще простого. Что у нас сегодня? Среда? Среда. Значит, вечером они наверняка будут, как обычно, в баре ресторана “Виру”. На седьмом этаже.

– Спасибо. – Мы двинулись к двери.

– Да! – сказал вслед Эдик. – Если будете с ними работать, запомните – самый интересный из них Тюля, Губченко. С ним будьте особенно почетче.

В баре на седьмом этаже гостиницы “Виру” все места были уже заняты, хотя вечер только начинался. Я вспомнил – кажется, считается, что в этот бар ходят лучшие девушки Таллина. Не знаю, как девушки, но за стойкой невозмутимо сбивал коктейли Рейн – действительно лучший бармен Таллина. Маленький, сухощавый, он, несмотря на свои пятьдесят лет, чем-то напоминал мне мальчишку. Увидев нас, Рейн кивнул. Помедлив, показал два пальца. Это означало – вам два места? Как только Рейн понял, что угадал, он тут же вытащил два табурета и поставил их с другой стороны стойки. Мы сели, и Ант сказал по-эстонски:

– Рейн, спасибо. И еще, если нетрудно, – два шампаня.

Пока Рейн сбивал коктейли, я не спеша оглядывал зал. Бар этот считался полувалютным. Главным образом иностранцы. Причем большинство из них сидит, как и обычно, за стойкой. За столиками же вразброс – несколько немолодых кутил с подругами. Кроме них, три или четыре совсем юные пары. Мальчики и девочки, одетые, как и положено, по последнему писку моды и сидящие, как и положено, в обнимку. Я продолжал осмотр; тем же самым занимался и Ант. Есть ли здесь хоть кто-нибудь, отдаленно напоминающий любого из тройки: Шакала, Кузнечика, Тюлю? Ерофеева, Фардмана или Губченко? Разобрать это в полутьме, во вспышках цветомузыки да еще за танцующими парами было не так просто. Тем более что мы сидели спиной к залу и следить можно было, только глядя, в большое, заставленное разномастными бутылками зеркало перед нами. Естественно, прежде чем прийти в бар, мы с Антом добросовестно изучили все три фотографии: Тюли – Губченко, Шакала – Ерофеева и Кузнечика – Фардмана, приготовленные Эдиком. Но по опыту я знал, как может быть несхожа фотография из судебного дела с реальным человеком, пришедшим вечером отдохнуть в один из баров Таллина. Получив свои коктейли, мы с Антом почти одновременно выделили один из столиков в дальнем углу. Там сидели трое мужчин и рядом – три молоденькие и действительно очень хорошенькие девушки. Лица всей шестерки были освещены слабо, но пока, кажется, это походило на то, что нам было нужно. Двум из мужчин за этим столиком было около сорока, третьему, который то и дело вставал и танцевал, явно меньше. Это еще точней наводило на нужный след – по данным Эдика, Кузнечик – Фардман был на двенадцать лет моложе своих приятелей Ерофеева и Губченко. Тронув бокал, Ант поморщился и поднял бровь. Он мог этого и не делать. Ант сейчас так явно пытался скрыть, что наблюдает за тройкой, что я понял – Пааво считает, что эти в углу почти наверняка то, что мы ищем.

Хорошо. Может быть, Ант прав и это верней всего они. Я хорошо видел сейчас одного из тройки – человека средних лет, который сидел ко мне вполоборота и довольно бесстрастно выслушивал то, что ему шептала на ухо одна из девушек. Ну что ж. В общем, по описанию и фото этот человек вполне похож на Губченко – Тюлю. Складки у рта – возраст. Чуть выступающая нижняя челюсть. Пухлые губы. Лицо этого человека, если уж говорить об этом, казалось скорее приятным, чем отталкивающим. Одет он был модно и в то же время сдержанно. Ничего лишнего. И очень уверен в себе. Да, кажется, это и есть Губченко. Именно в этот момент Ант чуть заметно скосил глаза. Я увидел – подруга Тюли решила закурить, Тюля щелкнул зажигалкой раз-другой, но огня не было. Тюля положил зажигалку, оглянулся. Сейчас он наверняка подойдет или к соседнему столику, или сюда, к нашей стойке, чтобы взять спички. Так и есть. Тюля встал и двинулся сюда. К столикам он решил не подходить. Тем лучше. Ант сначала изобразил, что очень занят своим коктейлем, потом отвернулся, а через несколько секунд, сделав вид, что ему что-то понадобилось в другом конце зала, ушел, освобождая тем самым табурет. Поэтому Тюля остановился почти рядом со мной – у свободного пространства. Не глядя на меня, пошарил в кармане, положил на стойку десятикопеечную монету. Стал терпеливо ждать, пока Рейн обратит на него внимание. В это время я и сказал:

– Извините, Тюля?

Я хотел сыграть так называемую “задушевку” и сказать это как можно непринужденней, по-приятельски. Но на Тюлю, кажется, это сейчас не подействовало. Или почти не подействовало. Лицо его ничуть не изменило выражения, он лишь поймал глазами взгляд Рейна и сказал:

– Пожалуйста, спички.

Взяв коробок, повернулся ко мне:

– Он самый. А что?

Здесь случилось то, чего, собственно, и следовало ожидать – Тюля поймал меня на паузе. Теперь он мог молча выжидать, что я скажу, чтобы затем с полным комфортом, не спеша, определить, кто я такой. Если уже он этого не определил. Я же вынужден был, внутренне ругая себя последними словами, поддерживать предложенный мною же и явно неверно взятый тон:

– Каким ветром?

Я все-таки переломил себя и, поняв, что “просечен”, потянулся было к карману. Но этот мой жест – показать удостоверение – был воспринят Тюлей неожиданно. Он тут же незаметно для остальных, но явно загородил меня от зала; выждав секунду, сказал почти беззвучно:

– Пожалуйста, я вас очень прошу, не показывайте мне удостоверение. Я вам верю. Мои товарищи могут за нами следить, и это их напугает. Мы ведь и так пострадали. – Оглянувшись, Тюля посмотрел на пустой табурет и, кажется, понял, что место здесь оставлено специально для него. – Можно присесть?

– Конечно.


Испросив у меня жестом разрешения закурить, Тюля с удобством устроился на табурете, не спеша затянулся и спросил:

– А что, приехать из Москвы в Таллин уже криминал?

– Нет, Виктор, не криминал.

Я следил за Тюлей. Я понимал, что он сейчас прав. За ним ведь пока ничего нет, после отсидки он чист. И он ведет себя с учетом этого – до последнего слова. Ладно. В любом случае я обязан прежде всего спросить его о Горбачеве.

– Скажите, Виктор, вы знали такого Горбачева?

– Горбачева?

Или Тюля гениальный актер, или он действительно никогда не слышал о Горбачеве.

– Да. Горбачева Виктора.

– Горбачева, – кажется, Тюля сейчас искренне пытался вспомнить, кто такой Горбачев. – Он что, местный?

– Местный. Он довольно часто заходил в этот бар.

– Горбачев, – Тюля помедлил. – Нет, такого не знаю.

– Хорошо. – Кажется, он в самом деле не врет. Я незаметно достал фотографию Горбачева и придвинул по стойке к Тюле. – Посмотрите. Не спеша, хорошо посмотрите. Вам это лицо знакомо?

Тюля рассматривал фотографию, довольно долго. Наконец сказал:

– Может быть, видел. Даже почти наверняка видел. И кажется, именно здесь, в этом баре. Этот парень приходил сюда. Ну дней пять назад, кажется. Но кто он такой не знаю. За ним я не следил. У него своя компания.

По-моему, сколько бы я ни пытался приписать Тюле знакомство с Горбачевым, он в самом деле не знает явщика. Я спрятал фото.

– Это все? – сказал Тюля.

– Нет. Если можно, еще пару вопросов. – Он вежливо качнул головой. – Я интересуюсь крупными вещами. Конкретно – плавающими. Что и где плавает. Крупное, серьезное, солидное.

– Что значит – серьезное и солидное?

– Ну, скажем, не меньше, чем тысяч на пятьдесят.

Тюля усмехнулся. Покачал головой.

– Шутите. То, что было раньше я уже забыл. Если что и плавало на такие суммы, то давно уже уплыло. А сейчас… Сейчас, как сами знаете не занимаюсь.

Тюлю не устраивает игра в откровенность. Что ж, остается одно – нажать на него. И нажать покруче.

– Вы что, серьезно хотите сказать, что ничего не знаете?

Тюля покосился. Вздохнул.

– Хорошо. У моего знакомого в Москве есть три дощечки, шестнадцатый век. Каждая на десять—двенадцать тысяч, не более. Естественно, разрешение от Третьяковки. Могу дать телефон.

Кажется, я действительно произвел на него впечатление полного профана – если он так элементарно пытается сейчас меня обойти. Разрешение от Третьяковки.

– Вы знаете, Виктор, интересно. И все-таки мелковато.

Тюля сразу по моему тону понял свою ошибку. Аккуратно стряхнул пепел. Да, держится он образцово.

– Вы просите сведений о вещах на какие-то чудовищные суммы.

– А что, таких не бывает?

– Бывают. Но мне они пока неизвестны.

– Ну а если все-таки вспомнить? Скажем, в кругу Мони?

Тюля молчит. Кажется, он что-то решает про себя.

– Если вы имеете в виду панагию Грозного – это обычный фуфель.

Вот это уже разговор.

– А что не фуфель?

Тюля думает. Или делает вид, что думает.

– Хорошо. Вы что-нибудь слышали о короне Фаберже? И орденах?

Неужели зацепил? А почему бы ему и не помочь нам, в конце концов? Да, он делец. Но ведь и делец должен когда-то пойти на уступки.

– Краем уха, – говорю я. Так и надо сейчас отвечать – нейтрально. – И что-то несерьезное.

Корона Фаберже – информация Эдика. Тюля о наличии у меня этой информации не знает. Значит, все-таки выплывает корона? Но вместе с ней какие-то “ордена”, о которых Эдик не говорил.

– Ордена? – Я нарочно помедлил. Я заметил – товарищи Тюли в углу довольно внимательно следят за тем, как он разговаривает со мной. Очень, хорошо, пусть следят. – А… что это?

– Награды какого-то нашего крупного полководца. Не то Кутузова, не то Суворова. Уплыли из какой-то церкви.

– А где они могут ходить?

Тюля усмехнулся. Да, вопрос был задан мной уж слишком “в лоб”.

– Слышал, что где-то в Псковской или Новгородской области. Всего их, кажется, штук пятьдесят. С камнями. Больше ничего не знаю.

Кажется, из дальнейшего разговора с Тюлей ждать нечего. Но хватит и этого. Теперь можно спросить то, что сейчас меня волнует меньше, но все-таки спросить об этом будет, как выражается Валентиныч, грамотно.

– Виктор, последний вопрос. Вы не знаете такого Зенова? Зенова Григория Алексеевича? Местный житель?

– Зенова… – Тюля помедлил только секунду. Но этой секунды было достаточно, чтобы понять: правды, по крайней мере, полной правды, сейчас он мне не скажет. – Где-то похожее слышал. Но где, не помню. Честное слово, не помню.

Помнишь, Тюля. Готов биться об заклад, что отлично помнишь. Только почему-то не хочешь сейчас об этом говорить. Хорошо. Это дает мне теперь некое преимущество. Тюля осторожно кладет в пепельницу погасшую сигарету. Смотрит на меня. Я изображаю дружескую улыбку.

– Было очень приятно познакомиться.

– И мне приятно. – Кивнув, Тюля встает. Я вижу, как он медленно пробирается к своему столику. Сел. Кажется, Ант давно стоит сзади, я это почти чувствую спиной.

– Что-нибудь еще? – наклонился Рейн.

– Нет, нет, спасибо.

Мы с Антом расплачиваемся и спускаемся вниз. Здесь, у входа в гостиницу, сейчас, в середине вечера, сравнительно пусто и тихо. Дремлет швейцар, на часах над ним восемь. Значит, мы вполне еще можем успеть к Зенову. По взгляду Анта я понимаю, что и он сейчас думает о том же и еще о том, стоит ли вообще “гореть на работе” и допускать переработку.

– Ну что? В машину? – говорит он.

– Да. Ты садись, а я быстро звякну Эдику.

А вечер тихий. Тихий, очень тихий. Может быть, плюнуть пока на Зенова? И поехать с Антом в яхт-клуб? А с Зеновым успеется еще. Поговорим завтра. Нет. Да и потом, для яхт-клуба вечер как-то все равно уже сломан. Я подошел к телефону, набрал номер лаборатории. Через три гудка раздался щелчок, и голос Уфимцева сказал:

– Вас слушают.

– Эдик, это я. Прости, ты не слышал ничего о неких “орденах”? Предположительно – это пропавшие награды какого-то нашего крупного полководца, не то Кутузова, не то Суворова?

– Орденах? Подожди, подожди. Орденах? Что-то такое слышал.

– Ты можешь разузнать поточней? Кажется, эти ордена связаны с какой-то церковью то ли в Псковской, то ли в Новгородской области.

Пока мы ехали к Зенову, Ант не без интереса выслушал мой рассказ о разговоре с Тюлей.

Зенов жил в новом районе. Мы с Антом поднялись на пятый этаж типовой двенадцатиэтажной коробки, нашли нужную квартиру, позвонили. Дверь почти тут же открылась. За ней стоял мужчина небольшого роста, полный, с одутловатым лицом, мешками под глазами. Выбрит он был не очень чисто, и вообще, казалось, он выглядит каким-то не очень свежим. Да, это Зенов – его фотографию я изучил достаточно хорошо.

– Григорий Алексеевич? – спросил я. – Мы не ошиблись?

– Проходите… Вот сюда, сюда. – Зенов пропустил нас в коридор и открыл еще одну дверь, пропуская в очень большую комнату. Стены комнаты были закрыты полками с фарфоровыми, серебряными и бронзовыми статуэтками, хрустальными вазами и книгами. Зенов усадил нас, и мы втроем довольно чопорно обменялись фамилиями, именами и отчествами.

– Григорий Алексеевич. Будем говорить прямо. Нас интересует…

Он не дал мне договорить:

– Знаю.

Я вынужден был замолчать. Ант отвернулся, и я понял, что это значит: “Не знаю, как считаешь ты, но мне кажется, пусть говорит”.

– Тюля. Шакал. Кажется, еще и Кузнечик. Алик Ерофеев, Гарик Фардман, Витя Губченко. Я их видел, они здесь. Скажу прямо, они тут ничего не потеряли. Как они выражаются, без мазы.

Тема другая. Вся эта тройка меня, в общем, сейчас интересовала лишь во вторую очередь. Главное, что я хотел бы выяснить, почему в записной книжке Горбачева оказался телефон Зенова. Но мне пришлось, отложив пока это, поддержать тему:

– Почему такая уверенность?

– Очень просто. Не знаю, как Фардман, но Алик и Виктор мелочиться никогда не будут. Значит, вопрос пойдет штук примерно на десять—пятнадцать. При этом пятьсот процентов, что Алик или Виктор, если приедут делать дело, никогда не остановятся в “Виру”. Виктор, во-первых, скорее всего пришлет “шестерку”. А если уж приедет сам, то тихо. Может быть, даже сойдет с московского поезда за остановку до Таллина, а потом уже доедет на автобусе. И остановится у частника. Знаете, на дачах в Пирита. Стоит постучаться в две-три калитки. И уж никому здесь не покажется, а тем более мне, скажем.

Разговор, как мне показалось, взбудоражил Зенова. Он встал, подошел к окну.

– И никогда уж они не снизойдут – в делах – до соседства с Кузнечиком. В смысле Шакал или Тюля. Кузнечик – мелкота.

– Почему же сейчас снизошли?

– А сейчас что? Развлечение. Кузнечик веселый парень, в компании незаменим. Ля-ля и так далее. Сейчас они еще заплатят ему, чтобы он с ними поехал.

– Вы их хорошо знаете?

– Еще бы мне не знать. Из-за этого… дерьма, – я почувствовал, голос Зенова стал хриплым, злым. Потом в нем проскользнула какая-то боль, искренняя печаль. – Вы не знаете, какое это… болото. Даже… даже не в их законах. Законы – бог с ними. На то они и… Воровские, конечно, но это… так уж. А в самом смысле… в духе. Пустота. Такая пустота. Вы видите меня? Кто я теперь? А ведь я был. Теперь меня нет. Вот что со мной стало. Я сейчас обломок. И знаете почему?

Интонация его голоса вынудила меня спросить:

– Почему?

Зенов подошел к креслу. Сел.

– А по очень простой причине. Я боюсь.

– Чего же вы боитесь? Конкретно?

– Смерти боюсь. Секим башка. Чик-чик.

Его кривляние вдруг ушло, он стал каким-то обычным, совсем обмякшим.

– Причем резать-то меня никому не за что. А еще. – Он щелкнул пальцами, сопровождая этим жестом движение руки в сторону полок. – Ну, боюсь вот это потерять. Эти вещи мне дороги. В них тоже вложено немало. Я не рвач. Сами знаете, фарц я давно бросил. Но вещи люблю. Есть люди, равнодушные к вещам. А для меня эти вещи, эти книги дороги. За ними многое стоит. Но почему я боюсь их потерять? Почему этот страх? – Он снова встал и подошел к полкам. – Вы… хотели меня о чем-то спросить?

– Да. Вы знали такого – Горбачева?

– Горбачева… – Зенов нахмурился. Но испуга в этом его движении я не заметил. – Горбачева. А в чем дело?

– Григорий Алексеевич, я ведь вас не об этом спрашиваю. Так знали или нет?

Я мельком взглянул на Анта и понял, что Пааво сейчас спокойно, со всеми удобствами “ловит рыбку”, то есть фиксирует малейшие, заметные и почти незаметные изменения в позе, жестах, мимике и словах Зенова. Вот почему хорошо работать вдвоем. Молодец Ант. Я сейчас могу вести разговор раскованно, свободно, с легкой душой.

– Ну мало ли людей есть знакомых. Всех не упомнишь.

– Григорий Алексеевич… Ай-яй-яй.

– Ну хорошо, знаю такого. – Зенов отошел от полки. – Знаю. Это… мелкий спекулянт. Человек, о которого и мараться-то не стоит.

– И тем не менее вы марались.

– Ничего я не марался, было пару раз – книжки какие-то он мне доставал, и все.

Мне вдруг показалось – Зенов говорит правду. И все-таки я должен сейчас выспросить у него все о Горбачеве. Все, что он знает.

– Что вы вообще о нем знаете? Я имею в виду – может быть, он был связан с кем-то из крупных людей?

– Да почему я должен о нем знать? Ни с кем он не был связан. Не может такой человек быть всерьез с кем-то связан.

– А когда вы в последний раз его видели?

– Да уж и не знаю. Месяца два, кажется, назад.

Ант смотрел на меня, но я и без него понимал – пока эту тему лучше больше не трогать.

– Хорошо – Я нарочно выдержал долгую паузу. – Григорий Алексеевич. Мы хотели вас попросить еще об одной помощи. Нас интересуют крупные вещи. Совсем крупные. Раритеты, драгоценные камни. Которые, ну практически, не имеют цены. И, так сказать, бесхозны. Плавают по кругу.

Зенов молчал. Я понял – он колеблется. Но почему? В чем дело? Типичный завязчик. Да и по приметам, и по всему ясно – “делами” он действительно уже не занимается.

– Григорий Алексеевич, я не понимаю. Вы не хотите нам помочь?

– Хорошо, я скажу. Вы слышали о пропавшей коллекции нумизмата Коробова? Серьезная была коллекция. В несколько тысяч монет. И почти все редчайшие. На подбор.

– Была?

– А вы как будто не знаете, что бывает с такими коллекциями? После смерти Коробова, насколько я понял, ее и след простыл. А где она, не знаю. Даже близко не знаю.

Что-то мне не понравилось в его голосе. И вообще мне не понравилась вся эта история с коллекцией Коробова. Но я понимал – Зенов больше ничего нам не скажет. Пора кончать.

– Большое вам спасибо, Григорий Алексеевич. Вы нам очень помогли.

– Ну что вы, не стоит. – Зенов, хмурясь, проводил нас с Антом до двери. Выйдя на улицу, мы сели в машину.

– Ну что? – спросил я. – Есть хоть ощущения?

– Есть. – Ант помедлил. – Я его все время ловил. Просто – по сантиметрам и секундам. Ты что, не заметил?

– Заметил. И что ты выловил?

Ант долго молчал. Наконец включил мотор.

– Ничего. Ты знаешь, по-моему, за ним ничего нет. Только зря потеряли время. По крайней мере, с Горбачевым – все, что он говорил о нем, похоже на правду. Поедем?

– Поедем. Забрось, если нетрудно.

– Нетрудно. – Ант резко взял машину с места. Минут через двадцать так же резко остановился у подъезда моего дома на Харью. Я подумал – практически я в своей холостяцкой квартире только ночую. Если не считать воскресений. И то не всегда.

– Ну что, до завтра? – Пааво, помедлив, достал записную книжку Горбачева, стал перелистывать страницы. – Слушай, Володя. Я тут полистал все это еще раз. И вот эти адреса.

Я вгляделся. На раскрытой странице значился адрес, г. Печорск, Запрудная ул., 6, кв. 14, Кузнецова Анна Тимофеевна.

– Печорск, – сказал Ант. – Через него проходит московский поезд. Помнишь, что сказал Зенов о Тюле? О привычке сходить за остановку до Таллина?

– Ант, все это вполне может быть. Но пока слишком шатко. Будь, – я вышел и услышал, как Ант тут же тронул машину.

Утром, как только мы заглянули в лабораторию, навстречу нам поднялся Эдик.

– Привет, привет. Были, были такие ордена. Суворовские ордена. Просто они не занесены в мою картотеку – потому что я даже вероятности не допускал, что они могут плавать. Я уже сделал с утра запрос. Вот, гляньте. Я тут набросал список, пока приблизительный, кое-что уточняется. – Уфимцев протянул мне листок. – Понимаете, братцы, все верно – Суворов завещал после своей смерти все его награды передать в дар церкви села Кончанское Новгородской губернии. Там он провел последние годы – в ссылке. Ну и… если эти ордена плавают, вернее, если есть хоть один процент, что они плавают, – вы понимаете, что это значит?

– Вроде, – сказал Ант. – Ну а дальше что было?

– Дальше. В тридцатых годах прошлого века в Кончанском случился пожар. Многие вещи, в том числе и ордена, сгорели или исчезли. Считается, что исчезли.

– Да, это серьезно. – Пааво изучал списки. – А, Володя? Неужели… мы не зря копались? Орден Андрея Первозванного с бриллиантами. Орден святого Станислава с бриллиантами. Анна всех степеней.

– Эдик. Ты доложи шефу поподробней. – Я вернул список Уфимцеву. Наверняка известие об орденах заинтересует Валентиныча. – И еще. Мы с Антом были у этого Зенова.

– Ну и что?

– В общем, как будто ты прав. Он показался мне человеком… не таким уж плохим. Но потом, когда зашла речь о товаре… О том, что и где может сейчас ходить, по-моему, стал темнить.

– Что он вам назвал?

– Некую коллекцию покойного нумизмата Коробова.

– Извини. – Эдик по своей привычке скривился. – Ты пал жертвой. Зенов тебя грубо наколол. Об этой коллекции знают все младшие следователи. Ее накрыли лет пятнадцать назад, и она фигурирует во всей справочной литературе.

Я почувствовал раздражение. Все-таки Зенов поступал слишком нагло.

– Вот тип. Но зачем он это сделал? Ведь ему ничего не грозит. Спекуляцией он давно не занимается. Какой ему прок от этой липы?

– Володя, Володя. – Эдик вздохнул. – Они смертельно боятся, неужели ты не понимаешь? – Он помедлил и добавил – так, будто не был уверен, что я его пойму: – Боятся всего. В том числе друг друга. А больше всего боятся сболтнуть лишнее.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю