Текст книги "Деловые игры"

Автор книги: Анатолий Наумов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

– Р-р! – по инерции зарычал я, а про себя подумал: «Чихать я хотел и а твои намеки! Да, Колька я, и ты не обознался! Но вот гляжу я на тебя и думаю: кто же ты сейчас, Алексей Парабукнн? Сантехник в жэке или кочегар в котельной? Из техникума ты, помнится, на последнем курсе куда-то на романтическую стройку поехал. А может, ты потом завершил все-таки средне-специальное образование и сейчас ты мастер в этом самом жэке или котельной? Вид-то у тебя, прямо говоря, непрестижный весьма. Костюмишко на тебе отечественного производства, где-нибудь в Тьмутаракани сработанный. Рубашонка тоже не фирменная, факт. На голове черт-те что! И если ты не закладываешь за свой невыразительный галстук, то, следовательно, у тебя четверо детей и ты несешь им в авоське кефир и булочки. Пристанешь с миллионом просьб – до конца жизни от тебя не отвяжешься! В гости напрашиваться будешь!..

Нет, Алексей Парабукии, впечатление нужного человека ты не оставляешь. Так что не торопи, дружище, до конца алфавита еще далеко. Дай подумать: узнавать тебя или не узнавать?!»

НА ПОЛЮСЕ

На исходе зимовки полярники дрейфующей на Северном полюсе станции заметили в бескрайнем снежном просторе черную движущуюся точку. Вскоре стало ясно, что это лыжник. Бинокль отчетливо вырисовал его зажатое в мохнатую ушанку лицо с приукрашенными инеем бровями. Лицо, отдуваясь, словно паровоз, тугими струями пара, приближалось к станции на скорости, исключающей всякую усталость.

Не встречавшие целый год в ледяной пустыне никого, кроме зверья, полярники с криками радости бросились к неожиданному путнику. Поскольку тот шел с норвежской стороны, его приняли за иностранца и, тиская в крепких объятиях, обратились к нему по-английски:

– В ел кем! Хелло, френд!

– Какое там к черту хелло! – разгоряченно выдохнул лыжник. – Это я не с той стороны потому, что заблудился. Подлец Куропятников компас с брачком подсунул, хотя клялся, что в нем импортная начинка.

– Земля-як! – обрадованно удивились полярники. – Дорогой наш соотечественник! Откуда, какими судьбами? Неужели новая лыжная экспедиция на Северный полюс?! А где Дима Шпаро, где остальные?

– Какой еще Шпаро? – вскинул заиндевелые ресницы лыжник. – A-а, этот энтузиаст! – вспомнил он. – Не-е, я отдельно. – И добавил с чувством превосходства: – Стал бы просто так я переться на Северный полюс.

Пристально осмотрев всех представителей дрейфующей станции, он деловито поинтересовался:

– Кто из вас будет Кошелюк?

Полярники недоуменно переглянулись.

– Кошелюк?

– Ну да. Шеф-повар.

– Ребята, он же спрашивает про Витальку! – догадался один из полярников. – Слушай, земляк, ты же адресом ошибся.

– Что значит – ошибся? – достал из кармана записку лыжник. – Вот тут черным по белому записано: Арктика, столько-то градусов долготы и столько-то широты…

– Градусы-то, может, и правильные, земляк, – объяснили ему полярники. – Да только станция с такими же координатами есть и в Антарктиде. Выходит, ты полюсом ошибся.

– Полюсом ошибся? – растерянно взглянул еще раз в записку лыжник. – Но ведь секретарша же лично своей рукой адрес написала…

– Секретарши иногда невнимательные, – сочувственно заметил кто-то.

– Я ж ей коробку конфет подсунул! Причем львовской фабрики «Светоч»! Дефицит какой!. – негодующе закричал лыжник, и его щеки заалели еще сильнее. – А теперь, получается, не на тот полюс попал!

– Бывает, – как могли, утешали его полярники. – Ничего, поживете у нас пару месяцев, а там и конец дрейфу. Улетим вместе на Большую землю.

Краснощекий лыжник возражающе взмахнул палками, словно отбиваясь от такой перспективы.

– Еще чего?.. И так столько времени впустую ухлопал!

И он решительно развернул лыжи в обратную сторону.

– Но это же невозможно! – попытались его удержать. – Это же рискованно и опасно!

– Ерунда! Вы за меня не дрейфьте! – отверг краснощекий лыжник доводы полярников. – Добрался же сюда, и ничего. Доберусь и в Антарктиду! – убежденно заключил он. – Да, ребята, если вдруг Кошелюк тут, у вас, объявится, а в Антарктиде я его не застану, передайте: так, мол, и так, приходил человек от Ивана Ивановича с бакалейной базы насчет финской стенки, пусть имеет в виду. Он должен позвонить кое-кому, поспособствовать. Только скажите, чтоб была с вензелями, инкрустированная то есть. Иначе она мне и за пятак не нужна.

Подвернув рукав, краснощекий лыжник посмотрел на часы и удрученно покачал головой. Затем поправил на ботинках крепления, получше приладил на спине рюкзак.

– И вот еще что, ребята. На всякий случай: я у вас не был.

Официально я в Бугульме, в командировке…

Резко оттолкнувшись палками, краснощекий лыжник с ходу набрал скорость, и вскоре его фигура растаяла в белой пустыне.

ЧЕБУРАШКА

Папа, мама, бабушка и особенно тетя Феня говорят, что у меня характер – сплав стали с молибденом. Кто понимает в черной металлургии, тот знает, что это такое.

И когда я захотел в этот вуз, на этот факультет, папа, мама, бабушка и особенно тетя Феня в один голос сказали: хотя профиль и не в русле наклонностей нашего мальчика, но он там будет. Он пробьете и Он докажет.

Надо было видеть, когда я шел в институт. Очки – колесами, уши – лопухами, с виду – вылитый Чебурашка. Мама документы несла, бабушка за руку вела, а тетя Феня, рядом семеня, подбадривала. Прохожие замедляли шаг, чтобы полюбоваться этой идиллической картинкой. Им очень хотелось погладить меня по русой головке.

Но на пороге высшей школы я твердо сказал:

– Полный назад, дорогие родственники, управлюсь без вас? Я сам проложу себе дорогу!

На собеседовании председатель приемной комиссии, нетипичный дедок без очков, без лысины и даже без седины, взявшись за лацканы, ходил вокруг меня и упивался своим красноречием.

– Великодушно простите, но, сдается нам, абитуриент Недопекин, что вы не на ту стезю ступить хотите. Видите ли, все говорит о том, что вы не обладаете качествами, которые в данном случае требуются. И потом ведь знания у вас, как бы это помягче выразиться, приблизительны. Да, весьма приблизительны, абитуриент Недопекин, вы уж не обижайтесь…

Не знаю, как насчет качеств, не будем сейчас говорить об этом, но зато я обладаю характером. Я не стал спорить вслух с приемной комиссией, я просто сказал про себя нетипичному дедку: «Как бы не так, папаша! Папе, маме, бабушке и особенно тете Фене лучше знать?» И ушел с гордо поднятой головой, уверенный в своей будущей правоте.

Дома я попросил немного тишины и глубоко задумался. А на следующий день пошагал в секцию фигурного катания.

– Зачем и почему? – поставил вопрос ребром популярный тренер Полупетров.

Я бы мог покривить душой и что-нибудь наплести в том романтическом духе, что не представляю себе полноценного существования без коньков и льда. Но я не стал рядиться в тогу очарованного тройным «тулупом» и прочими элементами фигурного катания, а напрямик брякнул:

– Престижная штуковина. Как раз то, что мне надо.

– Звучит беспардонно, – сузил на мне взгляд популярный тренер Полупетров. – Но откровенно и подкупающе. Зачисляю тебя стажером. Хотя бы из чистого интереса. Может ведь популярный тренер Полупетров позволить себе такое?..

Вы думаете, я не разочаровал его? Взгляд его плакал, а губы тряслись, как в пароксизме, когда я вышел на лед. Потому что я впервые за свои семнадцать лет сделал это.

Но я ему колоссально благодарен за то, что он не сказал мне: «Иди, Недопекин, лучше зубри, подтягивай основные предметы, если хочешь прорваться в вуз». Хотя я, конечно, скорее пошел бы в другую секцию, чем раскрыл учебники. Популярного тренера Полупетрова разжигало любопытство, что из меня получится. Яркие дарования ему прискучили.

Скользя под смешок, а порой и откровенный хохот, уже к следующей попытке прорваться в этот вуз, на этот факультет я имел в своем активе прыжок в одни оборот и подобие вращения в «ласточке».

– Зачем я зачислил тебя на свою голову?! – стал сокрушаться популярный тренер Полупетров. – Ты меня разочаровываешь. Я уже вижу, что ты тоже способный…

Но я не тешил себя скорыми иллюзиями. Ни один мускул на моем лице не подал признаков движения, когда нетипичный дедок из приемной комиссии доверительно взял меня под руку и отвел в в сторонку.

– Я ценю ваше упорство, Недопекин, – сквзал он. – Но поймите: у вас ничего общего с нашим профилем. Да и знания у вас, извините за то, что вынужден повторяться, приблизительны… Хотите, я вас устрою в полиграфический? У меня там знакомый доцент. Будете мастером типографии или даже главным инженером. Все новости из газет первым узнавать будете…

Я не сказал приемной комиссии: «Прощайте!» Я внес предложение: «До следующих встреч!» Разумеется, мысленно. И с достоинством внутренним и внешним удалился писать свои контрольные, свои лучшие ответы на сверкающем льду дворца спорта под руководством популярного тренера Полупетрова.

И вот наконец с пятой попытки я вошел в этот вуз, на этот факультет уже не вылитым Чебурашкой – очки колесами, уши лопухами. Я возмужал так, что стал засматриваться на симпатичных одиночниц из нашей секции. Папа, мама, бабушка и особенно тетя Феня в один голос заявили, что я вылитый Дон Жуан и мне пора подружиться с хорошей девушкой. А главное – я стал яркой страницей в биографии популярного тренера Полупетрова. Обо мне в полный голос заговорили в спорткомитете, по местному радио два раза передали очерк о том, как я покорил прыжок в два оборота. Так что неудивительно, что одна строгая лицом и одеждой профессорша в приемной комиссии взволнованно прошептала соседу:

– Это не тот ли самый Недопекин случайно?

И только нетипичный дедок артачился и гнул свою линию.

– Извините, но я скорее уйду не заслуженный отдых, чем допущу, чтобы Недопекин попал в наш вуз! – до предынфарктного состояния взволновался он.

Но, повторяю, я уже не был сосулькой, полукомиком на большом льду. Я вращался в «ласточке» две минуты, а однажды на тренировке мне покорился тройной «тулуп». Со мной уже нельзя было не считаться. Популярный тренер Полупетров гордился моими достижениями и хлопотал насчет понравившейся мне модели автомобиля. И нетипичный дедок как миленький подал заявление!

А папа, мама, бабушка и особенно тетя Феня в один голос сказали; да, хотя профиль и не в русле наклонностей нашего мальчика, но он захотел – и он там. Потому что у него – характер.

Да, я сплав стали с молибденом, скажу без ложной саморекламы. Ио я и гуманный. Я, например, не выношу, когда по улицам водят на ремешках в намордниках фокстерьеров. Мне хочется вырвать ремешки и отпустить всех фокстерьеров на волю.

Мне стало жаль нетипичного дедка. Ведь он мог еще послужить обществу своими большими знаниями и громадным опытом. Купив кило мандаринов, я поднялся к нему на четвертый этаж и, ободряюще похлопав по поникшим плечам, сказал:

– Извините, папаша, но дело не должно страдать. Вы думаете, мне обязательно был нужен этот ваш вуз, этот ваш факультет. Нет, выбор пал случайно. Заблуждения зеленой юности. Мне почему-то захотелось, а что это значит, спросите у папы, мамы, бабушки и особенно тети Фени.

Я подошел к окну и поманил нетипичного дедка пальцем.

– Гляньте вниз, папаша, – сказал я. – Там караулят меня четыре представителя высшей школы. Вой тот, в шапке пирожком, из театрального, хотя артист из меня никогда не получится. Но все они хотят гордиться тем, что в их вузе будет учиться бывший Чебурашка, а сейчас большой спортсмен Юра Недопекин, в арсенале которого тройной «тулуп». Впрочем, я хорошо подумаю, куда пойти учиться, кем стать. Так что, папаша, возвращайтесь, а я ухожу. Главное для меня было – доказать…

ПУСТЬ ПИШЕТ ЗАЯВЛЕНИЕ

– Ты вот что, Никифоров, – посуровел шеф, обращаясь к главному. – Ты скажи этому Цыбаркину – пусть пишет заявление! Скажи, что нам бездельники не нужны, постараемся обойтись без них! Так и скажи…

Главный заерзал на стуле, словно его посадили на горячую сковородку, но промолчал. А выйдя из кабинета, хмыкнул, подумав: «Цирк! Ты, значит, Никифоров, суй башку в пасть этому тигру, а он в сторонке…»

– Зайцев, – вызвал главный начальника отдела. – До каких пор мы будем терпеть это пустое место?!

– Это кого – Цыбаркина? – понимающе уточнил начальник отдела.

– Ну не тебя же, – заметил главный. – Пришло время решительных действий, Зайцев. Я берусь потолковать с шефом, а ты скажи этому Цыбаркину – пусть пишет заявление. Довольно разговоров, приступим к практической хирургии во имя оздоровления организма учреждения в целом!

«Поди-ка же, поворот! – задумался после этого разговора начальник отдела. – Кто-то, значит, будет ассистировать за дверью, а ты, Зайцев, орудуй скальпелем. А значит, и за последствия, если что, отдувайся…»

– Моисеенко, – подошел он к руководителю группы. – Тебе не стыдно, что рядом с нами подвизается этот, с позволения сказать, работничек? Мие лично стыдно!

– А что? – насторожился руководитель группы.

– Есть мнение, Моисеенко… – Начальник отдела выразительно посмотрел в потолок. – Чтоб его и духу здесь!.. И мемуарами о нем чтоб не пахло!..

– Как?! – зачастил ресницами руководитель группы.

– Не изображай наивняк! – отрезал ему путь к отступлению начальник отдела. – Скажи этому Цыбаркину, чтоб немедленно писал заявление!

– А почему я? – поникшим голосом, принимая позу обиженного, произнес руководитель группы. – А потом все будут ни при чем, а Моисеенко один виноват. Он же меня без соли сожрет, даже не запивая!

– Не позволим, Моисеенко! Считай, что поддержка тебе, – начальник отдела снова бросил многозначительный взгляд вверх, – обеспечена.

– А-а! – безысходно мотнул головой руководитель группы. – Сколько раз уже!..

– Действуй, действуй! – уходя, повысил тон начальник отдела.

Руководитель группы долго курил. «Так ведь со свету сживет, – размышлял он. – Анонимками доконает. По судам затаскает. Цыбаркии – это незыблемо. Это – навечно…»

Он позвал Цыбаркина.

– Как существуем, старик?.. Ну лишь бы, лишь бы… А скажи, Цыбаркии, что бы ты сделал, если бы тебе предложили написать заявление?

– В Гагры или на расчет?:– осклабился Цыбаркии. И, подметив сиротливость и обреченность облика собеседника, ободряюще похлопал по плечу: – Понятно… Но я бы на твоем месте устроил им такое шоу – не расхлебали бы!.. Следующему поколению заказали бы! – Он наклонился и сказал руководителю группы на ухо: – А ты анонимку шарахни!..

«Вот она, сермяжная действительность! – совсем загрустил руководитель группы, оставшись один. – Хоть в прорубь, несмотря на лето! Ну, порученьице! Все хотят быть добренькими, все желают существовать без стрессов! А ты, Моисеенко, давай в гладиаторы, на потеху зрителям. Но не выйдет!»

– Не выйдет! – вслух заключил он. – Я не козел отпущения! Примите ход конем, уважаемые!

И руководитель группы, придвинув чистый лист, решительно набросал: «Прошу дать расчет по собственному желанию. В. Моисеенко».

ЗВЕЗДА ЭКРАНА

Попалась мне недавно в старом журнале поэма «Братская ГЭС». Ничего стихи, в рифму. Но волнует меня другое. Почему, спрашивается, никто не заметил в этой поэме явных и грубых просчетов? Прямо говоря – где в этой «Братской ГЭС» я?

Я, конечно, понимаю, что литература – она литература, а доку ментальное кино совсем другое. Но, как. говорит мой друг, интересный режиссер Фима Цаплев, все средства искусства пишут историю современности, а кто не делает этого, тот просто в арьергарде жизни. А то еще дальше, хотя дальше и некуда.

С Фимой мы встретились на Гырлянской ГЭС. Помню, я только туда подъехал, с бригадой еще не успел познакомиться, а тут – пуск. Ленточку красную перерезать будут.

Жду торжественной минуты, внутренне готовлюсь. Оно, конечно, особого права находиться в первых рядах вроде и не имею, поскольку на стройке всего неделю, но разверните карту электрификации последних лет – это же моя трудовая биография. Где что строилось электрическое – там я. Между нами – подъемные еле успевал получать.

Что гоняло по белу свету? Длинные рублики, скажете? Не совсем. Кошелек, конечно, не последнее дело, но у меня на первом месте романтика. Я не могу без движения, я только присяду – ноги зудят, дороги кличут, энергетика к себе требует. Меня комфорт из себя выводит, мне неустроенности хочется.

Так если посмотреть на стройки ГЭС, то есть на меня лично анфас и профиль, то мое место именно в первых рядах. А потому на митинге я всегда иду к трибуне.

И на Гырле так было. Стремлюсь к центру событий, занимаю позицию в первых рядах, самую что ни на есть передовую. Аплодисменты, речи, вспышки блицев. И тут на горизонте бородач в ненашей кожаной куртке, он самый – интересный кинорежиссер Фима Цаплев.

– Станьте в монолит, товарищи! – требует. – Для истории снимать будем. А вы, – предлагает мне, – выдвиньтесь на первый план и улыбайтесь.

Кончилась съемка, он даже обнял меня от избытка чувств.

– Гениально! – говорит. – Какая натура!

А потом я на Песчанскую ГЭС подался. Чуть не опоздал, правда, в самый день пуска прибыл. А Фима Цаплев тут как тут: меня ищет, оказывается. Ему начальство на худсовете благодарность за прежнее кино вынесло. Очень уж удачным там получился образ строителя наших дней в моем изображении.

– Здравствуй, родненький! – говорит Фнма. – Я теперь без тебя не могу. – И тащит меня на съемки сразу.

Правда, нашелся один деятель. Толкует, что я, мол, человек случайный, передового бригадира Горбунова для лучших кадров предлагает. Но Цаплев ни в какую!

– Мне, – возражает, типаж нужен, и я знаю, что делан. У Тятькина, – то есть у меня, – лицо передовика, настоящее свидетельство эпохи. Мало ли что Горбунов в работе орел. У нас в кино, – специфика.

И каску заготовленную мне подает, куртку, пояс монтажный.

Отснял он мировую кинуху, и пошли мы с ним по махонькое пропустить за дальнейшие творческие удачи.

– Гена, – говорит Цаплев, – цены ты себе не знаешь! Ты посмотри на себя в зеркало и задумайся над своим обликом! Какое эпический размах, какая монументальность! Ты, Гена, будто с плаката сошел. И ты сошел для меня, учти. Я из тебя звезду документального экрана сделаю! С твоей биографией, – говорит, – паблисити стыдиться нечего. Собирай, – говорит, – чемоданы, будешь ездить со мной по стройкам отражать кипучую романтику будней. Я, – кричит, – зачисляю тебя на ставку осветителя!

– Эх, Фима, Фима! – отвечаю. – Разок бы дернуть тебя за бороденку! А с подъемными как?.. Если уж зачисляешь меня на ставку, то только по совместительству, понял? А вообще-то разве нельзя было докумекать пораньше насчет ставки?.. А еще друг называется. Ты же художник, творец, созидатель в конце концов Сразу предложил бы – и все было бы давно в порядке. Я ведь вполне осознаю свою роль и понимаю, что историю современности надо писать самыми яркими красками. Я теперь готов с тобой на любую ГЭС.

По душам мы тогда поговорили. И с тех пор не разлить водой нас. Финиширует где гигант энергетики, Фима Цаплев там уже ждет меня. Мы даже не сговариваемся предварительно. Просто я слежу за прессой и телевидением и всегда в курсе всех трудовых свершений на фронте электрификации. У меня сердце болит, если где график ввода в эксплуатацию срывается. И как только дыхание финиша – я чемодан, подъемные в карман, и в дорогу.

И дело тут не только в Фиме Цаплеве и его ставке осветителя, но и в них, конечно. Меня также волнует та особая атмосфера, когда чувствуешь себя прямо причастным к большим свершениям. Пройдут годы, и, гладя деток по головкам, я с гордостью смогу сказать.

– И ваш папа там был, в лихорадке буден.

И в кино им культпоход устрою, пальцем покажу им на свою персону в документальных кадрах.

Но вот на тебе – «Братская ГЭС», и без меня…

ПОКА МЯЧ В ПОЛЕТЕ…

Погодите минуту, я дам пас, и, пока мяч в полете, поразмыслим о тревожной обстановке вокруг любимой игры миллионов, сложившейся после недавних крупных баталий на международной арене. О чем, так сказать, свистят не всегда переполненные трибуны? А не секрет. Трибуны в плену неверных выводов. Мол, и тактические схемы у нас такие, что у чужих голкиперов в ответственных матчах против нас вроде как привычная им безработица. И тренировочные нагрузки в объеме производственной гимнастики. И психологическая подготовка настолько хрупкая, что без жены и тещи на соревнования за кордон выезжать страшно. И что в конце концов нам не мешало бы поучиться у лучших зарубежных мастеров, как надо выкладываться на поле все девяносто минут…

Ну и ну! Опять чуть ли не пресловутое преклонение! Выкладываются – и что? Пусть выкладываются. Мы играем в другой футбол! В простой интеллектуальный футбол, если хотите. Вот дам пас и растолкую, в чем суть…

Вспомним недавнее широкое движение за интеллектуализацию нашего футбола. Благородное, скажу вам, движение. Ведь что в первую очередь спрашивали у футболиста при приеме в команду?.. Правильно – учится ли в институте или в аспирантуре и если нет, то кто там в приемной комиссии препятствует этому положительному процессу. Помню, я был еще в группе подготовки, когда тренер вколачивал моему старшему брату Эдику мысль о том, что только тот может успешно мыслить на футбольном поле, кто неустанно работает над повышением своего образовательного уровня.

И не так просто было воплощать в жизнь эти прогрессивные требования. Эдик – брат, но истина дороже, и я откровенно скажу, что он рвал на себе модную прическу, не желая идти в техникум. Рвал под тем предлогом, что у него от математики якобы аллергия. Все равно заставили. Сразу в институт. И через пяток лет как миленькому вручили диплом с отличием. Тройки ему простили, как выдающемуся нападающему.

А ведь Эдик трижды пытался бросить институт. Пока не вошел во вкус. И когда перешел в команду одного приволжского города, через два года у него в кармане уже лежал диплом текстильных дел мастера. А перебрался на юг, где знойное дыхание пустыни, – стал специалистом по выращиванию лимонов и дынь…

Но приблизимся к дням нынешним. Даже самый беглый анализ образовательного уровня мастеров кожаного мяча говорит о том, что недалек тот день, когда на поле будут выходить кандидаты, а то и доктора наук. Простым высшим образованием во всех лигах нашего футбола уже никого не удивишь. Все сейчас как только одной ногой на поле, то другой сразу в институт. Техникум сейчас вроде как для неспособных, но таких единицы, да и то в дубле.

Не по дням, а по часам растут на этой основе и культурные запросы. К примеру, мой напарник по защите Славик Гриб после филологического факультета очень увлекся подписной книгой. Особенно он любит поэзию. А из поэтов сейчас предпочитает Лермонтова, Байрона и Треднаковского вместе взятых, которые скоро начнут поступать в торговую сеть. Славик сразу две подписки на каждого любимого поэта потребовал под тем предлогом, что одну он сразу же зачитает до дыр, тогда как другая сохранится. И пригрозил, что пусть только посмеют зажать другую подписку – он немедленно подаст заявление в стихах о переходе в ту команду, которая окажется ближе ему по поэтическим запросам. Но повременим секунду-две, и дам пас, и мы порассуждаем о выводах из всего этого…

Откровенно говоря, даже страшно представить, что будет, если мы пойдем но ложному пути западных профессионалов. В пот бросает, когда подумаешь, что вместо того, чтобы пойти в книжный магазин, придется потеть на тренировках. Нервный тик нападает при мысли о том, что надо будет отрабатывать технику не щадя ног, когда можно пойти на эстрадный концерт, на который билеты давно проданы. Откуда ж при такой постановке дела возьмется время на штурм высшего образования, не говоря уже о кандидатских, а тем более докторских диссертациях?! Спрашивается, кто выиграет от этого?! Ясное дело, кто выиграет… Момент, мяч снова попал ко мне, дам пас и поговорим начистоту 66 этих самых пресловутых профессионалах…

Кто как, а я их от всей души жалею. При мысли о том, какая невыносимо тяжелая у них спортивная жизнь, у меня наворачиваются невидимые на трибунах слезы. Видел однажды, как они тренируются – кошмар! Натуральная эксплуатация, другого слота не подберешь. Я бы на их месте забастовку протеста устроил бы. Или, как у нас, – сменить тренера потребовал бы.

Вот недавно встречались мы с этими пресловутыми профессионалами. С гордостью скажу, что вышли мы на поле подготовленными на уровне искусствоведов. Нам, например, накануне матча эстрадный звезды двухчасовой концерт для эстетической настройки закатили, а вместо разминки мы провели читательскую конференцию по роману «Человек-амфибия».

У них, у профессионалов, такое исключено. У них не все ясно даже насчет высшего образования. И не случайно, когда я поинтересовался у одного из них во время матча, я его персонально опекал, как у них в знаменитом Кембриджском университете ректор – тоже на приемных иногда артачится? – он как рванет от меня… Прямо к нашим воротам, правда. Даже гол забил с перепугу. Так ему не хотелось краснеть от моего нелицеприятного вопроса…

И в разгар матча, дав пас, я задумался: с кем мы играем?! Какой же это интеллектуальный футбол, если перед тобой мельтешат люди с сомнительным багажом знаний?! Я так думаю, что отборочные игры на международное первенство следовало бы организовать по спортивно-образовательному уровню. А именно: выходя на поле, предъяви диплом о высшем образовании. Или давай в низшую лигу. Забил гол – тяни билет по геометрии или тригонометрии и, мобилизовав свои функциональные возможности, доказывай, по какой траектории мяч влетел в ворота. Не доказал – гол отменяется..

Уверен, что при такой системе чемпионом было бы не так просто стать, как теперь. И игра была бы исключительно интеллектуальной. Мы бы тогда могли запросто выставить команду из одних кандидатов, а то и докторов наук. И разделали бы любых зарубежных бакалавров под орех!

Словом, пока мяч в полете, прошу не спешить с окончательными выводами насчет обстановки вокруг любимой игры миллионов. Прошу учесть, что мы с ними играем в разный футбол. Они – просто в футбол, мы – в интеллектуальный…

ШЕСТИКЛИНКА

Как ни стыдно сознаваться, но вышел я на эту марафонскую дистанцию длиною в жизнь из-за сатиновой кепочки-шестиклинки. Помните то доисторическое время, когда это восхитительное сооружение неведомого модельера вскружило кое-кому головы? Когда я увидел его у одного из моих знакомых лихо вскинутым и а макушке, мой пульс затормозил так резко и так надолго, что иначе, чем глубоким анабиозом, мое последующее состояние назвать нельзя. С этого момента я жил одной мыслью: где достать восхитительную шестиклинку?

На это требовались деньги, которых у меня, в то время ученика электромонтера, водилось так мало, что карманы были чуть ли не излишеством. И я, напропалую пропуская уроки в десятом классе вечерней школы, стал подрабатывать после работы на разгрузке вагонов. В результате моя мечта о приличном аттестате сильно потускнела. А ведь ставилась и сверхзадача: протолкнуться в институт и, быть может, изобрести беспроволочную передачу электроэнергии…

Но даже имея деньги, достать заветную шестиклинку оказалось непросто. В нашем городе приличной толкучки не было, а в промтоварных магазинах смешно было даже справки наводить – продавцы подобных кепочек еще и в глаза не видели. Пришлось не раз и не два мотаться по разным пареллелям и меридианам, пока наконец восхитительная шестиклинка не украсила мое темя. По затратам времени это был поистине сверхмарафонский забег. К тому же на финише меня ждал аттестат, в котором пять баллов выходило только из суммы двух предметов.

Когда наступили времена габардиновых макинтошей, я как раз готовился поступать в техникум. Не иметь этой ультрамодной вещи было пыткой. Буквы плыли перед глазами, а формулы складывались в рисунок габардиновой ткани. Мне казалось, что в первом же билете на экзаменах попадется жуткий вопрос: «А почем нынче габардиновые макинтоши?..»

Но сначала надо было сколотить необходимую сумму. Хотя я работал в то время электромонтером пятого разряда, в глубоких карманах пока не нуждался. Тем более в сберкнижке. И знакомая тропа опять привела меня туда, где железнодорожники страдали без средств малой механизации на разгрузке. От вагона до кассы было полторы тысячи метров расстояния с весом в несколько тонн сахара в неаккуратных мешках. Взваливая на спину груз, я философски размышлял о тех жертвах, которые требует от нас мода.

Не будем брать во внимание промежуточные отрезки между габардиновым макинтошем и плащом типа «болонья». Порой какой-нибудь скромный галстук с озорным женским силуэтом требовал таких затяжных рывков на сверхмарафонской дистанции, что не оставалось ни сил, ни времени на все остальное. Сам не могу до сих пор понять, как мне удалось протолкнуться в техникум. Еще больше удивляет то, как меня не выставили из него на последнем курсе, финиш которого совпал с моим новым стартом за потрясающей «болоньей». В то время, когда мои однокашники творчески корпели над дипломными проектами, я прочесывал магазины на столичных окраинах, где было проще наскочить на какой-нибудь дефицит.

Нейлоновый бум застал меня мастером энергоучастка. Должность не ахти какая, зарплата тем более. Только и того, что стали звать по имени-отчеству. Нейлон я, однако, еще осилил. А вот кримпленовая лихорадка вытрясла из моих карманов даже двушки, которые предназначались для телефонных автоматов.

…Я до сих пор мастер энергоучастка. Еще во времена габардиновых макинтошей мне пришлось увеличить вес железнодорожных грузов: я женился, и моя дражайшая половина тоже хотела ходить во всем модном. А лет через пятнадцать о своих правах на этот счет в полный голос заявила и повзрослевшая дочь.

При таком интенсивном спросе жена не упускает случая упрекнуть меня.

– Был бы инженером – и зарплата была бы повыше…

Этот упрек задевает в моей душе хоть изрядно поржавевшую, но все еще не оборванную струну, и та отдается приглушенной болью. Да, было дело, ставилась сверхзадача: протолкнуться в институт и, быть может, изобрести беспроволочную передачу электроэнергии… Но я обычно быстро беру себя в руки.

– Что мы – хуже других одеты? Только джинсов у тебя две пары. Даже брюки вельветовые достали…

Лично я тоже не обижен. Недавно прочесал толкучки да магазины в Одессе и Макеевке, что в Донбассе. В выходные мотался самолетом. Дистанция ничего себе. Но доволен – на плечах отличная одежка из фирменной лайки.

– И это все на собственном горбу! – подчеркиваю я таким тоном, будто жена не знает, как нам достаются ультрамодные тряпки.

На железнодорожной станции не верят, что я мастерю в энергоучастке, считают своим кадровым работягой. Недавно даже портрет на Доску почета повесили с надписью: «Передовой грузчик».