Текст книги "Деловые игры"

Автор книги: Анатолий Наумов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Annotation

«Библиотека Крокодила» – это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.

booktracker.org

КАК ЗДОРОВЬЕ?

А ДРУГИЕ?.

НЕДОРАЗУМЕНИЕ

ИМЕНИ ЛЕСНИКА СЕМЕНОВА

ДЕЛОВЫЕ ИГРЫ

ЗАЛОГ АНШЛАГА

ПА-ДЕ-ДЕ ДОВЕРИЯ

ЗА ВЕНТИЛЯМИ

НЕПОНЯТЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

ТРОЕ В БАССЕЙНЕ

ПОНИМАТЬ НАДО!.

АЗБУЧНАЯ ИСТИНА

НА ПОЛЮСЕ

ЧЕБУРАШКА

ПУСТЬ ПИШЕТ ЗАЯВЛЕНИЕ

ЗВЕЗДА ЭКРАНА

ПОКА МЯЧ В ПОЛЕТЕ…

ШЕСТИКЛИНКА

Г. Ю. ЦЕЗАРЬ

Более подробно о серии

INFO

АНАТОЛИЙ НАУМОВ

ДЕЛОВЫЕ ИГРЫ

*

Рисунки Е. Милутки

© Издательство «Правда».

Библиотека Крокодила. 1984 г.

Дружеский шарж Н. КАПУСТЫ

После того как я родился, окончил среднюю школу и техникум подготовки культпросветработников, я, конечно, не избежал соблазна поступить в медицинский институт. Еще бы, ведь сколько сатириков и юмористов, включая Антона Павловича Чехова, вышло из докторов!

К счастью для моих будущих пациентов, я быстро решил переквалифицироваться в журналисты и успешно сдал экземены в Московский государственный университет. Да это и понятно, ведь не кто иной, как сам Марк Твен редактировал сельскохозяйственную газету.

Теперь я возглавляю в газете «Социалистический Донбасс» сельскохозяйственный отдел. А в свободное от обстоятельных публикаций о пользе тыквы, особенностях борьбы с вредителя ми растений и вреде небрежной уборки кукурузы время успел сочинить несколько сборников юмористических, как, впрочем, и сатирических рассказов и повестей и даже вступить в Союз писателей СССР.

КАК ЗДОРОВЬЕ?

От всей души жаль себя. Знаете, каким цветущим я был?! Иду по улице – прохожие рты настежь. Румянец у меня на щеках – прикуривать можно. Бицепсы из-под рубашки выпирают, как надувные. Аппетит такой, что подавай жареные гвозди – не хуже йога справлюсь.

Сон у меня был – три будильника не могли разбудить, одни с усиленным электробоем, он колокольный набат имитировал. Сейсмические станции за границей его фиксировали, а я не просыпался.

В «Комсомолке» рубрика есть, «Главный рекорд – здоровье» называется. Если бы на Олимпийских играх разыгрывались медали по этому виду рекордов, я бы запросто оттеснил с высшей ступени пьедестала почета нашу сборную, вместе взятую.

Я, бывало, возвращаюсь с работы домой, а на пороге две-три пионерские делегации. «Поделитесь, дядя Гена, секретом вашего образцово-показательного здоровья. Мы хотим быть такими же крепкими, как вы…» Со студии научно-популярных фильмов однажды приезжали. Засняли обо мне для широкого экрана небольшой сюжет – отбою потом от писем не было. Почтальоны мешками их носили. Все хотели знать обо мне все, особенно женщины. Их очень интересовало, как отражается мое здоровье на здоровье жены…

Я с таким безупречным внешним и внутренним состоянием с докторами общался только по телевизору, в программе «Здоровье». И клянусь собственным, а не телевизионным здоровьем, что на этом мое общение с ними и ограничилось бы, если бы у меня не появилась в профсоюзе рука. Свояк у меня объявился в тех кругах, которые путевками ведают.

Когда он узнал, что я ни разу в жизни не был в санатории, то даже оскорбился.

– Да ты только заикнись! – закричал он, гордый от сознания своих больших возможностей. – Я тебе любую путевку мигом организую. Хочешь – на июль, а хочешь – на август. Притом соцстраховскую, ни копья платить не будешь. Это ж самое лучшее средство еще больше укрепить свое здоровье!

– Так в санатории ж лечиться надо, – возразил я.

– Чудак двадцатого века! – отчитал он меня. – Кто ж в санатории летом лечится? Летом там все отдыхают. Глотнешь таблетку-другую для отвода глаз – и наводи бронзу на фигуру…

От соцстраховской путевки отказаться у меня не хватило сил. Свояк с помощью знакомого доктора состряпал мне такое врачебное заключение, что в санатории, куда я прибыл, слезу пустили от сострадания. Они думали, что я к ним поступил прямо из реанимации. Не веря глазам своим, потому что видели перед собой цветущего мужчину, а веря диагнозу, они назначили мне такой интенсивный курс лечения, что мне впервые в жизни стало дурно. И действительно, понадобилось принять кое-какие процедуры.

Вскоре свояк сделал мне сразу две путевки – на грязи и на воды. С грязей я еще чистеньким выбрался. В том смысле, что медицинский персонал там вредил здоровью летних отдыхающих в меру. А вот на водах пришлось идти, так сказать, ко дну. Главврач здесь очень принципиальный попался. «Я вас всех на чистую воду выведу!» – кричал он. Проще было утопиться, чем уйти из-под его контроля. Он меня буквально загнал в ванну и держал там весь путевочный срок. Я чуть не захлебнулся! Эта жуткая мацеста в конце концов заставила мое сердце куда-то побежать. Может быть, даже к инфаркту.

Так я попал в кардиологический санаторий. С жутким диагнозом: свояк снова постарался. Якобы мое сердце вот-вот должно остановиться, если не принять срочные меры. И мне сразу же строго-настрого запретили море и солнце – чтоб не переохладился и не перегрелся. А процедур и лекарств назначили столько, что дохнуть стало некогда, особенно свежим воздухом – все в очередях на эти процедуры выстаивал. В итоге мое сердце действительно чуть не остановилось. Выбрался я отсюда худым, как спичка, и нервным, будто кассир в продовольственном магазине после шести вечера.

Свояк тут же достал мне путевку в санаторий для лиц с повышенной раздражительностью. Здесь меня быстро поставили на ноги. В том смысле, что подняли надолго с постели, обеспечив затяжную бессонницу. Пришлось будильник, который колокольный набат имитировал, в комиссионку отнести за ненадобностью.

А поставив на ноги в нервном санатории, посадили на диету в желудочном. И хотя дареной путевке в диагноз, так сказать, не смотрят, я попросил свояка подбирать мне болезни побезобиднее. На что тот возразил тем, что, мол. с путевками стало туго, но он постарается.

Свояк оказался человеком дела. В результате я попал в санаторий по некоторым женским болезням. Не скрою, прорываться туда пришлось с трудом, несмотря на отличный диагноз. Отказывали под тем предлогом, что якобы не по профилю я. Только после авторитетного звонка главврачу приняли. В виде исключения. Но пришлось на месте медицинское освидетельствование проходить. Показаний к здешним болезням у меня, слава богу, не обнаружили. Но лечить все равно лечили, несмотря на июль месяц. Потому как постановление строгое насчет врачебной дисциплины вышло как раз…

Словом, посмотрите на мой некогда цветущим вид. На нем следы всех без исключения процедур большинства наших санаториев.

Теперь от одного вопроса «Как здоровье?» у меня аллергия и лихорадка. Теперь мне снова надо в тот самый санаторий, где я однажды чуть не захлебнулся. Но попробуй теперь попасть туда, если у тебя руку ампутировали. В том смысле что свояка убрали. Подальше не только от путевок, но и от крупных населенных пунктов. Слишком щедрым был.

Я было в свой родимый профком сунулся. Отказали, как и следовало ожидать. Сказали, что у них путевки строго по нормам. А по имеющимся сведениям, я, мол, причитающееся мне на двадцать лет вперед выбрал…

И поэтому мне жаль себя от всей души и даже больше. Знаете, каким я стал? В трамвае старушки мне место уступают из сострадания. Иду по улице, а прохожие мне адрес ближайшей больницы подсказывают, хотя их никто не просил об этом. Видимо, им хочется спасти мне жизнь.

А мне хочется в санаторий. Свояк, где ты?!

А ДРУГИЕ?.

– Здравствуй!

– Здравствуй, коли не шутить.

– Ну вот!.. Какие могут быть шутки?!

– А другие как шутят? С виду вроде всерьез, а на самом деле с подковыркой, в насмешку!

– Что ты, я совершенно искренне!

– Да верю! Но разве ж все так? Есть же лицемеры из лицемеров!

– Есть, конечно. Ты уж извини, что я тебе так часто звоню.

– Чего извинять? Вон другие сколько трезвонят! Иногда в ушах гудит, будто дрелью буравили!

– Сам от этого страдаю, так что вполне понимаю тебя. Я, должно быть, некстати?

– Ладно уж! Кто сейчас церемонится? Бывает, и от обеда оторвут и из ванны вытащат!

– Бывает. Но я, чувствую, не под настроение…

– Брось! Разве сейчас на это обращают внимание? Будь ты при смерти – все равно с анекдотом лезут!

– Не исключено, к сожалению. В общем, хотел тебя об одном дельце просить, но, боюсь, что…

– Валяй? Другие вон сколько просят и не боятся же?! И то дай и это сделай – не отобьешься? Чего надо, а?

– Да сущий пустяк? Даже неудобна беспокоить.

– Пустяк не пустяк – какая разница?! Другим же удобно. Глаза выпятят – и в душу, тапки не сняв…

– Не знаю, как другие, но мне, откровенно говоря, не очень хотелось бы щеголять в подобной роли.

– Вот еще! Чего маяться, если уж начал? Другие вон тоже как что – так сразу руками и ногами… Они, мол, особенные, не такие, как все. А копнешь!..

– Извини, но если ты думаешь, что я извиняюсь всего лишь ради приличия, то это просто обидно.

– Ну вот… Ты, как другие, – слова не скажи – сразу в амбицию – При чем здесь амбиция! Не надо все ставить с ног на голову!

– Вот, вот! Я уже и виноват. Э-э, да ты, как я погляжу, ничем не лучше других!

– Лучше или хуже, а подобное слышать не желаю!

– Так бы сразу и скапал! А то круть-верть! Как лиса, понимаешь: «Здравствуйте… Какие могут быть шутки?.. Совершенно искренне!» Коли не шутишь, чего ж оскорбленное достоинство из себя изображать, спрашивается? Был бы не такой, как другие, не пырхал бы, не разыгрывал из себя!.. Дверью он хлопает! Дверью все научились хлопать, а вот начистоту, без обиняков, напрямик не доросли еще!

НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Дробанюк собрался пить чай, когда раздался телефонный звонок.

– Але, – снял он трубку, поскольку ближе всех находился к аппарату. – У телефона…

– Здравствуйте! – раздался в телефонной трубке женский голос. – Я ваша классная руководительница.

– Да? – удивился Дробанюк. – Очень приятно.

– Мне, как классному руководителю, тоже, – послышалось в ответ. – Потому что мне хотелось бы услышать от вас как родителя ответ, почему ваш сын на уроках изображает отбытие поезда вместо того, чтобы решать задачи. Надеюсь, вы разъясните мне это?

– Какое отбытие? – еще больше удивился Дробанюк. – Какого поезда?

– А это вы спросите у своего сына.

– Минуточку, – сказал Дробанюк и, прикрыв ладонью трубку, крикнул находившейся в кухне жене: – Соня! Тут классная руководительница Игоря звонит. Может, поговоришь?

– Вот ты и поговори, – ответила жена. – А то все я да я…

– Ну, если ты так считаешь, – пожал плечами Дробанюк. – Минуточку! – сказал он в трубку. – Сейчас разберемся. Игорь! – закричал он. – Ну-ка, иди сюда! Объясни отцу, какое отбытие поезда ты изображаешь в школе вместо того, чтобы решать задачи?

Подошедший сын виновато замялся.

– Не-е, ты рассказывай, рассказывай! – потребовал Дробанюк. – Я тебя слушаю, мама слушает и классная руководительница вот слушает, – приподнял он телефонную трубку.

– Ну как? Обыкновенно, – потупил глаза тот.

– А мне вот неясно, как! – повысил тон Дробанюк. – И маме неясно. И классной руководительнице неясно! – помахал он телефонной трубкой. И снова сказал в нее: – Минуточку… Сейчас разберемся и примем меры… Ну, что ты стоишь, как столб? – набросился он на сына. – Рассказывай!

– Это у нас игра такая. – пробубнил тот.

– Хорошенькое занятие! – покачал головой Дробанюк. – А отец уверен, что его сын в школе тише воды и ниже травы…

– То-то и оно, – заметила жена.

Дробанюк от неожиданности едва не уронил телефонную трубку.

– Что ты хочешь этим сказать? – с хмурой настороженностью спросил он.

– Ничего, – сказала жена.

– Благодарю за поддержку, – с чувством оскорбленного достоинства произнес Дробанюк. – Вы меня слушаете? – спросил он в трубку. – Торжественно обещаю, что я этого так не оставлю! Я самым решительным образом поставлю шлагбаум на пути этого поезда!

– Кроме того, – продолжал женский голос, – ваш сын вырывает из тетрадок листы и мастерит из них голубей…

– Неужели?! – нахмурился Дробанюк. – Еще минуточку, сейчас выясним… Игорь! – грозно окликнул он сына, успевшего уйти в другую комнату.

– Ну, что еще? – раздался оттуда недовольный голос.

– Разговор не окончен! Отвечай, что еще за номера ты откалываешь с этими голубями?

– Это самолеты, – буркнул сын.

– Неважно! Меня интересует, чего ты этим добиваешься? И классную руководительницу интересует. И маму, возможно, интересует, – злорадно произнес он последнее предложение.

– Я просто так… – заныл сын.

– Просто так ничего не бывает. Это ты кому-нибудь другому скажи! Это ты еще учительнице можешь сказать, а меня ты не проведешь! Но, может быть, ты соизволишь перед отцом предстать, если он с тобой разговаривает?

Сын нехотя подошел.

– Вот так! – заключил Дробанюк. – А теперь выкладывай все начистоту.

– Говорю же, что просто так, – скривился тот. – От нечего делать.

– Вы слышите, он, оказывается, запускает свою авиацию от нечего делать! – возмущенно сказал в трубку Дробанюк. И, сбавив тон, поинтересовался: – Разве может быть такое, чтобы на уроках было нечего делать?

– Исключено, – ответил женский голос. – Просто у вашего сына такое воспитание. То он голубей запускает, то из рогатки стреляет!

– Что вы говорите?! – поразился Дробанюк. – Даже стреляет? Мать, ты слышишь! – окликнул он жену. – Твой сын стрельбище в школе? открыл!

– Меня это уже не удивляет, – ответила с кухни та.

– А меня твоя реакция не удивляет, – многозначительно произнес Дробанюк.

– Что я – один стреляю? – подал голос сын. – Все стреляют…

– А если завтра все школу бросят – ты тоже бросишь? Голову на плечах надо иметь, а не луковицу!

– Да уж имеем! – независимо повел головой тот.

– Ты как с отцом разговариваешь?! – побагровел Дробанюк. – Ремия хочешь? Впрочем, сначала ты извинишься перед учителем за свое безобразное поведение, а потом решим вопрос о наказании… Извините, – сказал он в телефонную трубку, – но я хотел бы знать, на каком именно уроке он эти свои штучки выделывал?

– На всех!

– Да? – сказал Дробанюк. И строго посмотрел на сына: – Вот перед всеми учителями сразу и извинишься! В моем присутствии! – загорелся Дробанюк, поднимаясь с дивана. – Собирайся! Сейчас мы с тобой пойдем в школу!

– Наконец-то ты узнаешь, где она, – заметила жена.

– Пусть я раз туда пойду, зато с толком! – отрубил Дробанюк.

– Посмотрим! – сказала жена.

– Смотреть нечего! – с чувством неоспоримого превосходства произнес Дробанюк. – И так все видно!.. Игорь! – окликнул он сына. – Как зовут?

– Кого? – не понял тот.

– Кого, кого! – свирепо передразнил его Дробанюк. – Классную руководительницу!

– A-а… Марья Ивановна, – буркнул сын.

– Марья Ивановна, – твердо сказал в трубку Дробанюк. – Вы извините, конечно, за мои родительские упущения в воспитании сына, но с этого момента я лично…

– Между прочим, меня зовут Лидией Никифоровной, – заметил женский голос.

– Простите, оговорился, голова кругом от всех этих неприятностей, – стал заверять Дробанюк, бросая грозные взгляды на сына. – Через десять минут я лично буду в школе и заставлю его извиниться перед всеми учителями… – И снова прикрыв трубку ладонью, гневно упрекнул его: – Доучился! Не знаешь, как звать классную руководительницу’.

– Как это не знаю?! – возмутился сын.

– Один момент, Лидия Никифоровна, – сказал в трубку Дробанюк. – Какая ж она Марья Ивановна, балбес ты стоеросовый, если она Лидия Никифоровна?

– Что-о? – иронически протянул сын. – Нет у нас никакой Лидин Никифоровны! И не было!

– Как это нет и не было?! – угрожающе сдвинул брови Дробанюк. – А я, по-твоему, с кем разговариваю – с привидением?

– Ты что-то путаешь, – пришла с кухни жена. – Его классную руководительницу действительно зовут Марья Ивановна. А в первой четверти был Виктор Петрович.

Заморгав от недоумения, Дробанюк снял с трубки ладонь и сказал:

– Тут какое-то недоразумение… Сын и жена утверждают, что нашу классную руководительницу зовут Марья Ивановна. А в первой четверти был Виктор Петрович Ничего не понимаю…

– Это я ничего не понимаю, товарищ Крючков. Битый час мы с вами выясняем…

– Подождите, какой Крючков? Я не он, то есть я не Крючков…

– Как это не Крючков? А кто же вы?

– Я Дробанюк. Виктор Павлович Дробанюк. Сын Игорь…

– Что за нелепые шутки?! – негодующе зазвучал женский голос. – Я звоню на квартиру моего ученика Игоря Крючкова! Ваш номер девяносто пятьдесят один пятьдесят семь?

– Ничего подобного! – торжествующе сказал Дробанюк. – Девяносто шестьдесят один шестьдесят семь! Поэтому, прежде чем читать по телефону мораль, надо удостовериться!

– Прошу извинить, но это действительно какое-то недоразумение, – резко сбавили тон в телефонной трубке.

– Легко сказать – недоразумение! – в свою очередь заговорил Дробанюк. – У меня давление наверняка подскочило! Чай остыл!

– Но, поймите…

– Я все понимаю! – продолжал в том же тоне Дробанюк. – Но кто ответит за мое испорченное настроение? Кто ответит за то, что я, как тигр, набросился на сына, несмотря на воскресенье? Кто, в конце концов, ответит за то, что мне аппетит испортили?!

Женский голос не отозвался. Вместо него в телефонной трубке зазвучали короткие гудки. Дробанюк со злостью опустил ее на рычаг.

– Вот жизнь! Ни с того, ни с сего – на тебе, душ на голову! Одни такой звонок полжизни отбирает! Счастье твое, – повернулся он к сыну, – что недоразумение. А то была бы тебе головомойка…

ИМЕНИ ЛЕСНИКА СЕМЕНОВА

Был бы Семенов человеком легкомысленным или отсталым – и вопросов не было бы. А то ведь и начитанный, и футбол игрой века признает, и даже скандал у него в семье однажды случился на почве ревности. Словом, вполне нормальный наш современник. Но где-то что-то там у него замкнуло. Или характер такой проявился, поди разберись. Все вроде понимает, а стоит на своем. Не могу иначе, говорит. Чувство долга и принципы, видите ли, ему не позволяют ничего такого. Феномен своего рода, да и только.

Еще полбеды было, когда лес только подрастал. А вот когда начали сюда шастать с топорами под Новый год, Семенов стал мужественно высиживать день и ночь в засадах с дробовиком. Да это и понятно, ведь не поваром же работал он, а лесником, и беречь лес ему полагалось по закону.

Когда же лес подрос и пошли санитарные порубки да очистки, понадобилось проложить на просеках дорогу для транспорта. И началась катавасия! Одни на грузовике за кругляком по этим дорогам в лес нагрянет, другой на «Запорожце» за грибами просочится, третий на «Жигулях» веселую компанию хвойным озоном подышать доставит. В общем, стало в лесу из-за этого вскоре, как в заповеднике, где самый крупный зверь – автомобиль, оставляющий после набегов сюда корявые пни, пустые консервные банки, целлофан, бутылки и прочую нечисть. Не любители, а потребители природы!

Конечно, Семенов не сидел сложа руки. Как и положено, У въезда в лес со стороны города он поставил шлагбаум, выкрасив его настораживающими оранжево-черными полосами. Сложно после этого стало моторизованным потребителям природы. Начали они искать дорогу к сердцу Семенова. Чем только его не соблазняли! И коньяк такой цены, от которой дух захватывает, подсовывали, и для дочки джинсы фирмы Монтана» почти задаром предлагали, а однажды даже очную ставку с нужными людьми устроили.

– Не дури, Семенов, – сказали ему при этом. – Лес – наше общее богатство, А поскольку все мы люди, все мы человеки, то все не без греха. Слыхал, даже писателей ругают, если они положительных героев без недостатков выводят. Жизнь – она еще и саморегулируется. Ты, Семенов, лесник, а вот этот товарищ, который за рулем «Волги» последнего выпуска, – зав. стоматологией Приболотный. Если углубленно подумать, то вы ведь друг другу нужны. Если у тебя заноет зуб мудрости, будет мудро вспомнить про зав. стоматологией Приболотного. Он не только поколдует над твоим зубом новейшим оборудованием, но и вообще может сделать его золотым, усек?.. Или взять гения снабжения Септетова, который за рулем иностранной, очень престижной «Тоеты». Он ведь может все, вплоть до унитаза из слоновой кости… А в «Жигулях» сидит начальник цеха металлоконструкций Бочкун. Знаешь, что такое сейчас металлоконструкция? Это все равно как рычаг, с помощью которого можно перевернуть мир.

– Спасибо за лестные предложения, – ответил Семенов, – но… не могу. Не положено. Вот если на велосипеде – пожалуйста.

– Тьфу! – в сердцах бросили ему. – Пусти в лес, Семенов, открой шлагбаум, не противься прогрессу!

И точно – однажды видит Семенов: возле шлагбаума петля из автомобильных шин проложена. Объезд незаконный устроили моторизованные потребители природы. Плюнул со злости Семенов и, сняв свой фирменный пиджак с зелеными веточками в петлицах, поработал от души топором, дотачав шлагбаум увесистыми бревнами и перекрыв тем самым незаконный объезд. А вот ночью проснулся с ощущением смутной тревоги. Встал, свесил с кровати босые ноги, поразмышлял о том, что бы это могло значить. А потом будто кто повел его туда, к шлагбауму. Посветил Семенов фонариком – так и есть, и достроенное им уже успели объехать. И снова Семенов взял в руки топор, и перегородил новую незаконную колею.

С тех пор и установилось как бы негласное соревнование между Семеновым и моторизованными потребителями природы. Только он дотачал шлагбаум, как тут же появляется новая петля-объезд. Только покрасит в оранжево-черный цвет перекладину, как уже по соседству змеится свежая колея. До холодов они состязались без передышки, и лишь тогда, когда снегом занесло лес по самые верхушки, удалось Семенову отдохнуть немного. А с весны петля-объезд, как по заказу. появилась снова. И пошло-поехало! Накатают автомобилисты колею – Семенов тут как тут с топором, сил не жалеет, валежник рубит, шлагбаум удлиняя.

Коллегам Семенова оставалось только головой покачивать многозначительно. А друзья и родственники говорили так:

– Тебе что, больше всех надо? Автомобилей-то такая прибавка, что на всех не напасешься перегородок. Поостынь, Семенов, не надрывайся, побереги свое здоровье… Или ты славы ищешь?

Славы Семенов, конечно, не искал. Это она сама, худая или добрая, к тем, кто «не могу иначе», рано или поздно приходит– Проскочило как-то в прессе сообщение об этом беспримерном соревновании, и Семенов как бы героем дня стал. Но день этот прошел, а проблема осталась, и Семенов с прежним упорством продолжал удлинять шлагбаум. В конце концов на него махнули рукой – пусть себе, пока не надоест.

Но пришло время, когда шлагбаум уперся в провал, каньон своего рода, глубокий такой, что и взглянуть страшно. И Семенов, дотачав последнее бревно, вздохнул с облегчением: кончен труд державный, теперь моторизованным губителям природы в лес ходу нету, дальше на десяток километров обрыв, только вертолетом и можно долететь. А поскольку вертолеты пока не продаются в комиссионках, есть шанс поехать куда-нибудь отдохнуть, ведь он уже столько лет не был в отпуске из за этой проклятой оранжево-черной перегородки…

Целых два месяца Семенов купался в теплом южном море, загорел так, что семья еле узнала его при встрече на вокзале. К работе он приступил в самом прекрасном расположение духа. И когда вышел на ближайшую просеку, напевая: «Море, море…», то глазам своим не поверил, увидев свежий шинный след. Неужели шлагбаум где порушили?»

Бросился Семенов проверять свою знаменитую перегородку – нигде ни единой царапины, везде бревно к бревну, сколько ни двигался он вдоль. До самого каньона дошел, не пожалел йог, хоть и устал чертовски. Когда зырк – через провал мост высится! Причем не мост, а настоящее произведение искусства. Ажурный, из никелированной стали самых лучших, наверное, сортов – весь переливается на солнце. А по мосту этому автомобили – шмыг, шмыг…

Семенов даже ущипнул себя: не мираж ли? Подошел поближе – нет, не мираж, сталь, настоящая, и мост действительно хоть куда, не налюбуешься. Кровь хлынула в лицо Семенову от обиды и гнева. И зародилась у него дикая, нецивилизованная мысль: взорвать к чертовой бабушке эту браконьерскую поделку, которой не налюбуешься. Так и заявил он во всеуслышание, что себя не пожалеет, под суд пойдет, но все равно пустит на воздух весь этот великолепный ажур. Вот только динамита достанет…

Но тут же прикатил на место происшествия солидный человек с пузатым портфелем – представитель общества охраны чего-то. кажется, архитектурных шедевров, Семенов толком и не разобрался, больно уж мудреное название из одних аббревиатур. Походил этот представитель вокруг да около, поцокал языком от восхищения.

– Ты, Семенов, по-своему, конечно, прав, – мудро рассудил он. – В лесу, тем более почти заповедном, автомобилистам делать нечего, это факт. Но, с другой стороны, мост представляет собой эстетическую ценность, своего рода памятник архитектуры. А что такое архитектура? Это воплощенные в камне или металле, как вот в данном случае, идеи своего времени. И общественность протестует против уничтожения ценного свидетельства эпохи. Видишь, сколько подписей под этой жалобой на тебя – Заболотный, Септетов и другие. Если мы снесем этот мост – нас не поймут ни современники, ни потомки… А что через него проникают в лес – так надо воспитательную работу усилить, больше упирать на профилактику. В крайнем случае сторожа можно поставить, чтоб не пускал. Заодно он будет охранять выдающееся сооружение… А что б ты, Семенов, не обижался, назовем его твоим именем. Мост имени лесника Семенова – звучит?..

Не выдержал Семенов, махнул на все рукой и попросился у начальства перевести его на работу куда-нибудь подальше, в тайгу. Прожил где-то в глуши несколько лет, но сердце все равно бередило. И однажды, когда подоспел очередной отпуск, сел Семенов в свой подержанный «Запорожец» и отправился в неближний путь, чтобы хоть краешком глаза взглянуть, как там без него лес, где не только шлагбаум, но и ажурный мост.

Приезжает и видит не лес, а одно название от него. Все просеки в колеях, горы мусора, тьма кровавых пней. Шлагбаум, правда, на месте, но оранжево-черная краска облупилась, слезла. А вот мост ажурный в полном ажуре. У въезда сидит с берданкой небритый субъект с мутными глазами да так громко икает, что за километр на соснах вороны от испуга вскидываются. Прямо над головой у субъекта таблична металлическая на одном шурупе болтается. На табличке выгравировано: «Мост имени лесника Семенова».

Семенов подрулил поближе. Субъект перегородил берданкой дорогу и, громче обычного икнув, требовательно буркнул:

– Пузырек…

Семенов стоял, не двигаясь. Субъект воспринял это по-своему.

– Ж-жлоб, – с обидой сказал он.

Семенов плюнул в ответ и, развернувшись, помчался прочь. А на следующий день он подъехал сюда на бульдозере и самолично начал возводить защитный земляной вал вдоль каньона.

– Ты че? – взвился небритый субъект. – По какому праву?!

– Я теперь здесь лесником, понял? – сказал Семенов и показал новенькое удостоверение. – Так что посторонись, дядя?

Небритый субъект скептически понаблюдал за его занятием.

– Выл тут уже один до тебя… шибко принципиальный… – процедил он сквозь зубы. – Вона фамилие, на табличке…

– Можешь сорвать, дядя, – сказал Семенов. – Слишком рано ее повесили. Семенов жив пока, понял? Жив Семенов…

ДЕЛОВЫЕ ИГРЫ

Когда приехала комиссия и мне закатили выговор, я с наивным возмущением поинтересовался: за что?!

– Не понял, значит? – вздохнула комиссия. – Лук ты выращиваешь, Вугров?

– Выращиваю, – подтвердил я.

– Где он сейчас?

– В поле. Выкопан, обрезан, просушен. Остается отгрузить потребителю.

– А почему не отгружаешь?

– Да потому, что не выделяют вагон! – взрываюсь я. Что за деловые игры, ей-богу?! Ведь комиссии об этом не хуже меня известно. – И мешков не дают! – доказываю. – И шпагата, чтоб мешки зашить.

– Плохо просишь, значит. Скажи, Вугров, ты кто?

– Ну, председатель колхоза.

– Пока председатель, – поправила комиссия. – Вот и занимайся делом, а не ищи оправдания.

Бросил все, занялся. Не буду рассказывать, как мне удалось выбить вагон, мешки и особенно шпагат. Это полная драматизма история. Ведь заявок у железнодорожников – опоясать старушку планету по экватору можно, если листик к листику… С мешками еще хуже, потому что, по авторитетному свидетельству ответственных за мешкотару лиц, дерюжный материал сейчас в жуткой моде, а женщин у нас в стране пока больше, чем мужчин, и каждая хочет быть нарядной… Насчет шпагата и говорить нечего, по крайней мере на родном языке. Насчет шпагата такая напряженка, что только на иностранном и можно. Слухи ходят, что из какой-то экзотической республики поставки ожидаются. А когда точно – неизвестно. У нас же за подобную, мелочовку никто не желает браться, потому и дефицит.

Но я выбил. И когда опять приехала комиссия, я встречал ее гоголем.

– Молодец! – похвалила она меня. – Умеет же, если захочет…

И опять закатила мне выговор. И снова я по наивности взорвался: за что?!

– А ты, Вугров, не догадываешься? – упрекнула она меня. – Не положено тебе шпагата. Тем более по перечислению.

– Так чем же я зашил бы мешки с луком?! – взвился я. – Ну, что за деловые игры, ей-богу?!

– Твое дело! – отрубила комиссия. – Хоть шнурками… Кстати, а почему ты с ремонтом ферм тянешь? Опять на выговор напрашиваешься?

Без лишних слов бросил все, занялся фермами. Могу смело утверждать, что с пиломатериалами для настилов в коровниках не лучше, чем со шпагатом. Я по неопытности подался было в тайгу, под Красноярск. Тамошние лесопромысловики так смеялись надо мной, что в европейской части страны было слышно. Однако адресок дали, смилостивились. Поехал на крайний юг, в дюнах сторговался под сорокаградусную жару. Им пять бочек подсолнечного масла, мне пиломатериал и выговор. Пиломатериал от тех, кто в дюнах, выговор от своих, от комиссии.

– Ну, Вугров, далеко пойдешь! – выразила она свое восхищение. Как будто я близко ходил или ездил. – Какой предприимчивый!.. Да, а почему ты до сих пор?..

– Непременно, – бодро поспешил заверить я. Все-таки одним выговором меньше, если упреждаешь нелицеприятные вопросы. В деловых играх свои законы.

Осеннюю пахоту наш колхоз завершил в такие сроки, что меня обвинили в приписках. Примчалась комиссия, рулеткой измерила все до единого гектара. А потом зырк: стоит в сторонке трактор К-700. И глаза протирала, и корпус ощупывала, и даже солярку на вкус пробовала – все глазам своим не верила. Ведь, по сообщениям печати, этот красавец трактор, способный шутя-играючи на половине наших угодий зябь поднять, еще только испытывался в то время. Пришлось комиссию усадить в кабину и прокатить по селу, чтоб удостоверилась. Но выговор мне все равно закатили На всякий случай.