Текст книги "Деловые игры"

Автор книги: Анатолий Наумов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Потом я схлопотал его за машинный двор, который мы первыми в районе построили. Потом за зерноочистительный комплекс – их тогда в сельскохозяйственных журналах за новинку преподносили. Словом, всех выговоров и не перечислить.

А вот когда последний влепили, это надо было видеть. Объявляя такое привычное, скажу даже – родное, взыскание, комиссия из уважения ко мне зачитала текст приказа стоя. А от себя в заключение добавила прочувствованно:

– Ты, Вугров, настоящий хозяин! С тебя другим председателям пример надо брать.

– Ну уж… – завозражал я, – А выговоры?

– Не понимаешь ты собственной психологии, Вугров. Выговор – двигатель производства. Без него неизвестно что может быть, – пошутила комиссия и, дружески приобняв меня, всерьез добавила: – Это чтоб другие не боялись. Ты ведь не полинял от них, верно?..

ЗАЛОГ АНШЛАГА

«Ну, ну!.. глядя на певца со строгим прищуром и не без примеси иронии, размышлял председатель художественного совета филармонии на прослушивании эстрадных исполнителей. – Голосок у тебя есть, дорогой. Голосок у тебя если не золотой, то уж точно серебряный. А вот манера исполнения самая что ни на есть железобетонная!.. Ну, кто сейчас с такой вопиющей скромностью держится на эстраде?! Ведь ты своими скупыми жестами вмиг опустошишь зрительские ряды! Твой вызывающе приличный вид способен по миру пустить нашу филармонию! Кассы придется заколачивать за ненадобностью! Наш ледовый Дворец спорта физкультурникам могут отдать!..»

Вздохнув, председатель художественного совета вывел против фамилии исполнителя жирный минус.

«Вот как раз перед тобой пел один, по фамилии Веприков-Корольский, – продолжил он. – Думаешь, голос у него тоже из драгметалла? Ошибаешься! Такого во всей Периодической системе днем с огнем не сыщешь? Шорох и свист, шипение и дребезжание… А иногда буря мглою небо кроет со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но ведь как раскованно, как непосредственно этот Веприков-Корольский держится на эстраде! Только что всем нам места было мало из-за его размашистой манеры. Он в таком скоростном темпе бегал с микрофоном, будто стометровку сдавал. Шнур трижды обрывался! А еще трижды его дотачивали. Потому что как ушел Веприков-Корольский в зал, в междурядья, думали: не вернется. Только на пятом километре повернул назад – шнур нечем стало дотачивать… А в шуточной песенке про носорога Кешу натурально озверел. Вел себя, как в джунглях. Перевоплотился в своего героя так, что чуть всех нас не забодал!..

А чего стоит внешний вид Веприкова-Корольского?! На правой ноге женский сапожок, на левой – мужская туфля. Костюм до пояса в отечественном стиле, ниже пояса – в зарубежном. Сам пояс вообще отсутствует! В общем, любо-дорого посмотреть.

Словом, Веприков-Корольский – это для публики очевидное – невероятное, а для филармонии – залог аншлага. Так что, мой серебряный, – подытожил председатель художественного совета, – тебе за Веприковым-Корольским не угнаться. И потому я тебе авансом нарисовал минус. И все мои коллеги по худсовету нарисовали…»

Когда под мелодию популярной песенки на сцену акробатически, на ходу выполняя сальто, выкатился очередной исполнитель, председатель художественного совета настороженно замер. Так оригинально не начинал даже Веприков-Корольский. И одет этот исполнитель был шокирующе просто: в спортивные белые брюки, чем-то смахивающие на модные «бананы», и белоснежную майку.

Но самое оригинальное было впереди. Очередной исполнитель не стал хвататься за микрофон, а сразу же сделал стойку на голове, выжался сначала на правой руке, потом на левой с разворотом туловища на триста шестьдесят градусов. Затем стал танцевать на руках, выделывая такие умопомрачительные коленца, что ему могли бы позавидовать ведущие солисты моисеевского ансамбля.

Популярная песенка сменилась другой, не менее популярной, а каскад сложнейших танцевально-акробатических трюков продолжался. Очередному исполнителю было явно наплевать на микрофон, чего бы не позволил себе даже Веприков-Корольский. А когда этому акробату выскочила на подмогу из-за кулис грациозная, словно ласточка, партнерша, председателю художественного совета стало ясно, что в программе произошла ошибка.

– Позвольте, позвольте! – прервал он очередной умопомрачительный трюк на сцене. – Артисты оригинального жанра у нас во втором отделении… Эй, Помаркин! – закричал он, обращаясь к кому-то за кулисы. – Чем вы там занимаетесь? Почему программу перепутали? Сейчас у нас вокалисты, кажется…

– Ну почему же? – обиженно развел руками с рельефными, в древнегреческом стиле, бицепсами очередной исполнитель. – Мы тоже вокалисты. Дуэт «Один плюс одна».

– Как?! – опешил председатель художественного совета. – А пение где? Вы же к микрофону не притронулись?

– Мы под фонограмму, – объяснил очередной исполнитель.

– Но ведь и на фонограмме одна музыка и ни одного голоса – возразил тот.

– А разве только мы без голоса? – простодушно сказал очередной исполнитель. – Или вам не нравится манера исполнения?..

ПА-ДЕ-ДЕ ДОВЕРИЯ

– Выиграл! – ворвался к нам Гурский. – По лотерее!.. «Жигуленочка»!.. Денежно-вещевой!.. Эх-ха! Ух-ха! – зашелся он в неистовой присядке.

После танца мы обступили Гурского, пожимая его потные, разгоряченные ладони, одобрительно хлопая по амплитудно вздымающимся плечам.

– Точно выиграл! Ей-ей, ребя!.. – откликался на поздравления Гурский, с болезненной надеждой заглядывая каждому в глаза. – Номер – точь!.. Серия – тютельку!.. Честное слово!.. Балкой мне на голову, если…

– Да верим, – успокаивали его. – С кем не бывает?! Выиграл же Корнеев шариковую ручку как-то…

– Не, в сам деле!.. – волновался Гурский. – Зырк в таблицу – Жигуленочек»!.. Не могу успокоиться!.. «Жигуленочек» ведь, не ручка!.. Душа рвется, пустите!..

Гордо вскинув голову, Гурский напрягся до мелкой дрожи и, отчаянно шаркнув каблуками, поплыл по кругу на коичнках модных штиблет.

– Ас-са! – заклокотала в его горле искрометная лезгинка.

– Всего два билета!.. – в изнеможении свалившись на стул после бешеной горской пляски, снова ловил взгляды Гурский. – Клянусь!.. Думаю – дай куплю!.. Слово чести, ребя… Чтоб мне никогда летом в отпуск, если…

– Брось, старик, – говорили ему. – Все зверски рады. Бывает, конечно, что жутко везет. Кто от этого застрахован? Пупков тоже рубль выиграл однажды.

– Так всего два!.. Билета!.. В Ростове-на-Дону проезжая купил!.. Поверьте!.. – лихорадочно вертел головой Гурский в поисках сочувствия. – До сих пор прийти в себя не могу! Ноги так и просятся!.. Раз в жизни, может!..

Швырнув пиджак, Гурский вспорхнул бабочкой, грациозно ударив в воздухе ногой об ногу.

– Батман таидю!.. Рондо жамб онлер!.. – вскрикивал он, в упоении солируя перед нами. Возможно, это было знаменитое па-де-де из «Лебединого озера», только без партнерши.

Под бурные аплодисменты мы усадили Гурского на место.

– Как на духу, ребя!.. – смахивая обильный пот со лба, бормотал он. – Из сберкассы справку могу!.. Три живых свидетеля!..

– Ну, что ты, старик! – возражали ему. – Верим. Вполне возможно, что выиграл. Кому как повезет. У Прончука лотерейный билет всего на пять номеров не сошелся, не то отхватил бы портфель. А ведь у него оклад тоже сто двадцать… Поэтому прими наши самые теплые поздравления.

– Землю могу грызть!.. – метался Гурский. – Голову на отсечение!.. Поверьте!.. Хотя самому не верится!.. Душа пляшет!.. Эх!

Гурский рванул ремень и оголил коричнево-матовый живот, загоревший в летнем круизе вокруг Европы, деньги на который он якобы выиграл в спортлото. Сквозь полусжатые губы Гурского полилась игривая восточная мелодия, бедра гибко завиляли. Все ахнули – танец живота!

– Сам купил!.. Сам проверил!.. Сам выиграл!.. – еле держась на ногах, доказывал Гурский, пытаясь дрожащими пальцами застегнуть рубашку. – Разве плясал бы так?!

И, услышав очередное «верим», сник, сжался в комочек и, обмякший, сгорбленный, побрел к выходу.

Наступила неловкая, гнетущая тишина. Ее нарушил тихий, жалостливый голосок Зятюхина.

– Зачем же так, ребята? Может, человек действительно выиграл. Например, и я могу выиграть… Так если у меня тоже теща на базе, а жена в гастрономторге – значит, и мне нельзя верить?

Все дружно повернулись к нему:

– И тебе тоже поверим!

Зятюхин запрокинул голову, расправил грудь, притопнул ногой…

ЗА ВЕНТИЛЯМИ

Хорошее пиво у нас, в Молочаевке? То-то. Все равно, что чешское, марки «Проздрой». А в немалой степени благодаря и мне, снабженцу Барашкову Антипу Дмитриевичу.

Но я хочу сказать не о себе, а о снабженцах вообще. Напрасно обижают нас кино и литература, этакими доставалами выставляют. Это – от поверхностности, я понимаю.

Расскажу я вам одну историю, судите. Однажды я нигде не мог достать вентили. Штучка такая махонькая, а добыть негде. Тогда я пошел наугад на один завод – вдруг, думаю, производят. Захожу в директорский кабинет.

– Здравствуйте, – говорю. – Я Барашков, представитель Молочаевского пивзавода.

– Чем могу служить, товарищ Барашков? – спрашивает директор.

– Вентили нужны, – отвечаю я взволнованно, – до зарезу нужны. Без них не можем пустить фильтры, а без фильтров у нас пиво не то. Жажду не утоляет. Жалобы во все концы…

– Сочувствую, товарищ Барашков, – любезно говорит директор, – но обратились вы не по адресу. У нас цистерны, автопогрузчики, нержавеющие ложки, даже маникюрные наборы – только не вентили… – И нажимает на кнопку звонка, вызывает секретаршу, давая тем самым понять, что разговор окончен.

– Товарищ директор, – продолжаю я торопливо развивать свою мысль, – я пятый месяц беспрерывно в командировке. Я был везде, где замечал индустриальный пейзаж. Скоро лето, к нам в Молочаевку отдыхающие понаедут, а пиво – не то. Выручайте!

– Ну и ну! – саркастически усмехается директор. – Так, может, нам открыть цех по производству вентилей, а? Знаете что, уважаемый, берите-ка свой саквояж и идите себе…

– Не пойду, – перебиваю я его со злой решимостью. – Куда идти? С пустыми руками меня дома не примут. Писать заявление на расчет я тоже не намерен. Мне нужны вентили, иначе я из этого кабинета ни на шаг!

– Ах, так, – цедит сквозь зубы директор. – Ну что ж. оставайтесь. Позвонит кто – скажите, что к концу дня буду, на актив вызвали.

– Хорошо, – отвечаю я с олимпийским спокойствием, а сам располагаюсь, как в купе поезда: пальто снимаю, ботинки, надеваю спортивный костюм, тапочки домашние, перекусить достаю и бутылочку «Проздров», замечательное пивко. Когда в столице в поисках этих проклятых вентилей мыкался, целый ящик купил.

Секретарша заходит, видит: обстоятельство необычное – в кабинете человек отдыхает, – только и сверкнула глазами.

Вечером и сам хозяин кабинета заявился. Забыл, очевидно, он про меня, потому что уставился поначалу, как на диковинку какую, но потом вспомнил.

– Ах, это вы! – говорит рассеянно. – Мне кто-нибудь звонил по этому телефону? – и показывает на красный аппарат.

– Звонил, – отвечаю, – начальник главка звонил.

– Начальник главка? – аж подскочил директор. – Пал Анисимович? Вы серьезно?

– Мне только шутки шутить, – мрачно отвечаю я. – Просил сразу же, как появитесь, позвонить ему. Между прочим, вопрос о строительстве цеха вентилей я в принципе с ним утряс.

Директор, как в лихорадке, за телефон – вжик, вжик диском.

– Доброго здоровьичка, Пал Анисимович… Да… так… вентили… понимаю, вопрос назрел… нужно… можно… будем строить!

А положив трубку, посмотрел на меня выразительно.

– Радуйтесь, – говорит, – будут вам вентили. Соберем вот на той неделе совещание, обсудим все и будем начинать строительство. Приезжайте через годик, выпишем как инициатору вне очереди хоть тысячу.

– Э-э, нет, – возражаю, – так дело не пойдет. Завтра же созывайте совещание, иначе я отсюда не выйду…

– В таком случае спокойной вам ночи, – язвительно говорит директор. – Извините, что в моей скромной келье мало комфорта и нет постельных принадлежностей.

– Да ничего, – отвечаю в тон ему, – мы люди бывалые. Конечно, это не люкс в «Интуристе», но и не восьмиместная теплушка в доме приезжих какого-нибудь райцентра. – А сам достаю из саквояжа подушку, одеяло и устраиваюсь на мягком директорском диване.

Приходит он утром, посмотрел на меня пристально, да как закричит на секретаршу:

– Всех ко мне сейчас, немедленно!

Собрал людей – и сразу про цех им.

– Будем, – говорит, – строить. Потребителю вентили нужны до зарезу, и мы не можем заставлять его ждать, как вот ждет представитель Молочаевского пивзавода товарищ Барашков.

– Верно, – встаю тут я, – лето на пороге, а жажду чем утолять? Где вентили, чтобы пустить наши фильтры?

Хорошую тогда я речь произнес. Взволновались все, прониклись ответственностью за предстоящее лето и предложение мое приняли единогласно: начать немедленно, объявить стройку ударной, молодежной.

– Искра организаторская у вас есть, – сказал мне после совещания директор. – Я бы от такого работника не отказался. Спасибо за настойчивость, всколыхнули вы нас. Ждем через полгода, будем рады.

– А я никуда и не уезжаю. – говорю я. – Знаю вас, хозяйственников. Запланируете на полгода, а растянете на пятилетку. Если бы вы делали все в срок – не мотались бы по стране мы, горемычные. Никуда я из этого кабинета не уйду, пока лично не смогу убедиться, что все идет нормально.

И такое, очевидно, произвело это на директора впечатление, что он и не пытался возражать.

– Сводки ежедневно смотреть будете? – только и спросил.

И пошло с того дня. Совещания, оперативки, пятиминутки и прочее, как на любом порядочном строительстве, где уважают сетевое планирование и график. Участвует в них директор – я по правую руку, все равно что представитель свыше. Нет директора – сам провожу. Как распеку, как пропесочу – плачут прорабы, словно дети малые. У меня ведь вся картина стройки как на ладони. Сводки с утра – мне на директорский стол. Снабжение на высочайшем уровне, бесперебойное, потому что я знаю, где что на складах лежит в радиусе тысячи километров…

Видит такое дело директор, предлагает как-то:

– Хочешь, Митрич, в штат тебя введу? Начальником комплекса назначу. Работу ты выполняешь огромную, стройка, можно сказать, на тебе держится, а живешь на одни командировочные. Не могу, – говорит, – смотреть, как ты по утрам колбасу докторскую жуешь.

– Даже не просите, – отвечаю, – ни на ставку, ни на полставки. Тружусь я от всего сердца, а меркантильность всякую презираю.

И что ж вы думаете – за месяц цех отгрохали. Заводу знамя переходящее за успехи бы до вручено, газета на первой странице фотографию поместила, на которой я ленточку перерезаю. И, знаете, когда подоспело время с директорским кабинетом прощаться, поверьте – слезы на глаза навернулись. Так привык к нему, так с ним сроднился. Не могу покинуть, и все тут. Да и директор не отпускает.

– Оставайся, – говорит, – Митрич, у нас. Заместителем сделаю. Оклад хороший дадим. Оставайся, не то замкну наглухо, колбасу только дозволю в окошко передавать.

Да куда ж мне без пивзавода? Хоть и соблазнительно было на руководящей должности поработать годик-другой, все ж чувство ответственности за порученное дело взяло верх. Что, если мы будем поддаваться уговорам, как футболисты, что тогда?..

Провожали меня с оркестром. Директор даже слезу смахнул – так было ему жаль со мной расставаться.

Ну, а дома, на пивзаводе, как и следовало ожидать, выговор закатили. За неповоротливость. Шутка ли – сколько времени потратил на вентили. Да разве кому объяснишь, как иногда нам, снабженцам, приходится. Еще и толкачами обзывают.

Но зато пиво какое, а? Никак не хуже чешского, марки «Проздрой».

НЕПОНЯТЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Дорогой товарищ начальник ОБХСС! Вот сижу я, пишу вам письмо, а буквы ложатся то справа налево, то наоборот. Это потому, что дрожит от волнения рука. Волнуюсь же я за судьбу вашего стажера Птуичикова. Как она сложится?! Вырастет ли он в настоящего Шерлока Холмса наших дней или нет?

Мы не раз за последние две недели беседовали с Птунчиковым, как говорится, по душам. Это нетрудно установить даже по протоколу. Сразу видно, что человек он хоть и молодой, но уже пытливой мысли. Не случайно, видимо, он закончил юридический институт с отличием.

Но видно и другое, что стажер ОБХСС Птунчиков закончил его совсем недавно и что у него нет еще опыта. Например, он задает много лишних вопросов, интересуется ненужными подробностями. Зачем ему, скажем, знать, кто такой Парамонов, записку которого он вторую неделю пытается расшифровать. «Котя, сделай ящик чешского пива»… Что ж тут неясного? Котя – это я, и я должен сделать ящик. Я люблю делать ящики, это мое хобби. Помню, какой-то великий химик любил в свободное от химии время делать чемоданы. Каждый делает то, что ему по душе и смотря какой под рукой имеется материал. Лично я в свободное от химии, извините, от торговли время тоже могу делать все, что угодно, хоть дирижабль.

Но этого объяснения стажеру Птунчикову мало, он хочет знать, какой смысл кроется в двух последних словах насчет чешского пива. Дитю ясно, что Парамонов пропустил в записке слово «поставлю». Ее следует читать так; «Котя, сделай ящик, поставлю чешского пива». Парамонов любит пропускать в записках слова. У него хобби такое.

Я, конечно, с одной стороны, очень даже понимаю стажера Птуичикова. Как-никак первое в жизни самостоятельное дело. Во все хочется вникнуть, ничего не хочется оставить без внимания. Но ведь второстепенное может увести от главного. И уводит уже! Птунчиков, например, никак не поймет смысл эксперимента, который проводится под моим руководством в гастрономе номер пять.

Поясняю, в чем суть. Как известно, в любом гастрономе две двери. Одна парадная, другая – черный ход. То есть служебный. Сначала у нас покупатели ходили только через парадную дверь. Вижу – тесно. Гастроном в новом микрорайоне, на всех один. И дверь парадная на всех одна. Мало, до обидного мало! Не уважаем мы еще как следует нашего покупателя. Не заботимся по-настоящему о его удобствах. Дверь лишнюю для него жалеем.

Чувствую, что рано или поздно начальство серьезное замечание сделает, если не принять срочные меры. Значит, надо искать неиспользованные резервы.

Выборочно приглашаю кое-кого зайти с черного хода. В виде эксперимента. Испытаю, думаю, этот вариант на практике, посмотрим, что из этого получится. Другого выхода, кроме парадного, простите за игру слов, нету. Главное, чтоб покупателю было хорошо!

Когда наблюдаю – ему неплохо. Нравится ему даже С черного хода. В очереди не надо стоять. Со мной или моим заместителем Зоей Багратионовной интересно пообщаться. Заходит, бывает, кто-нибудь, руку протягивает. «Здравствуй, Котя, тысячу лет тебя не видел». «Как же, – говорю, – тысячу, товарищ участник эксперимента, если ты вчера приходил за ящиком, которые я люблю делать?..» Словом, дружественная, располагающая обстановка создается с черного хода, чего никак не скажешь о парадном, где иногда и толкотня и пререкания.

Постепенно расширяю эксперимент. Но поскольку это дело новое, то особое внимание уделяю подбору для участия в нем самых достойных. Со всей тщательностью рассматриваю каждую кандидатуру, иногда даже с женой и тещей. Авторитетных людей к этому привлек. Придет, допустим, не знакомый ни мне, ни Зое Багратионовне человек, скажет: «Я от Ивана Ивановича» – и все ясно. Значит, нужный для эксперимента человек. Или, например, предъявит рекомендацию в письменном виде, записку то есть. «Котя, это от меня. Иван Петрович». И тоже все ясно. И мне и Зое Багратионовне. А вот стажеру ОБХСС Птунчикову почему-то не ясно. Интересно, почему? Где же знаменитый шерлокхолмсовский метод дедукции?!

И вот теперь, когда эксперимент вступил в решающую стадию, когда уже не единицы, а десятки покупателей включились в него, такое непонимание со стороны стажера Птунчикова способно свести достигнутое на нет. Ведь, разговаривая с некоторыми участниками эксперимента, он, казалось бы, вполне мог убедиться в его значительных результатах. Покупатель-то доволен! И в протоколе черным по белому зафиксировано, что с черного хода обслуживание не хуже, чем с парадного. Правда, товар здесь не выложен, как обычно, на прилавок, он из-за тесноты подсобных помещений хранится в основном где-нибудь под, но этот недостаток восполняется чутким и сердечным обхождением. А недавно мы внедрили такую прогрессивную форму обслуживания, как предварительные заявки. «Котя, прибереги на субботу кило икорки. Твой Парамонов». Птунчиков сам читал эту заявку и мог убедиться, что это выгодно и удобно.

Не совсем понял по молодости лет стажер Птунчиков и конечную цель эксперимента: если черный ход придется по душе покупателю, то почему бы не разгрузить парадный хотя бы на треть? Какая в конце концов разница: откуда продавать товар? И очень жаль, что стажер Птунчиков не пожелал пару раз лично поучаствовать в эксперименте, он бы смог также убедиться в том, насколько это привлекательно.

Вот поэтому и дрожит моя рука, а буквы ложатся, куда хотят, потому что я чувствую, что стажер Птунчиков явно не в ту сторону стремится, куда бы стремился сам Шерлок Холмс. И если его своевременно не поправить и не подсказать ему правильную дорогу, то может статься, что свое первое самостоятельное дело он провалит с большим треском. А кто гарантирует, что после этого он не разочаруется в избранной профессии, не оставит органы следствия навсегда?

Я решительно заявляю: стажера Птунчикова надо спасти! Не для того государство затрачивало на него огромные средства в юридическом институте, чтобы на первом же самостоятельном деле потерять молодого специалиста! Надо проявить гуманность и немедленно поручить Птунчикову более простое задание, если уж эксперимент в гастрономе номер пять оказался для него сложным. И тогда Птунчиков себя проявит. Шерлоками Холмсами не рождаются, ими становятся!

К сему – Бородюк К. К., директор гастронома.

ТРОЕ В БАССЕЙНЕ

К вечеру доцент смертельно устал, потому что отчитал семь пар в институте. А еще предстояло тащиться на край города, принимать в техникуме зачеты у заочников.

«Ну их к черту, – подумал доцент. – Надо отдохнуть. Схожу в бассейн, поплескаюсь».

Он отыскал пропуск в только что построенный водный дворец, позвонил в техникум, сказал, что нездоров, пусть найдут замену.

Через полчаса был в бассейне. Моложавый представительный сторож бдительно осмотрел неспортивную фигуру доцента.

– Раздевалка там…

Доцент с – трудом разыскал в сложной коридорной системе раздевалку, принял душ.

В бассейне купались двое. Официальное открытие дворца еще не состоялось, и допуск сюда имели только проектировщики и строители.

– Как водичка? – панибратски бросил доцент.

– Люкс водичка! Как в Гаграх…

Доцент зачерпнул пригорошней воды, намочил под мышками и только изготовился погрузиться, как погас свет. Двое в воде перестали фыркать, притихли. Стало жутко.

– Сапожники! – прозвучал хриплый басок, и послышалась возня. – Где эта чертова лестница?

– Сюда! – бросил в темноту доцент. – Ко мне плывите!

Мокрая рука схватила доцента за ногу. Потом рядышком засопел второй.

– Надо одеться, – предложил хриплый басок.

– Надо, а то зябко, – поддакнул второй. – Только как раздевалку найдешь?

– Друзья, – оптимистически заявил доцент, – я поведу. Ведь я проектировал дворец!

Держась за плавки, они двинулись в поиск. Доцент, не выносивший щекотки, нервно вздрагивал.

– Влево, – говорил он, ощупывая холодные стены. – Мы на верном пути.

Они шли долго. Наконец доцент воскликнул:

– Ну вот и раздевалка!

Начали ощупывать помещение. Здесь было много столов, стульев, но шкафчиков с одеждой не оказалось.

– Похоже на кабинет директора, – определил хриплый басок. – Ишь какие теплые шторы!

Двое закутались в шторы. Доцент, чтобы согреться, стал делать приседания, выдыхая слова и глотая предлоги:

– Проекту – раздевалка – здесь – впрочем – путаю – возможно – Дом колхозника – проектировал – совместительству…

– Эв-ва, – разочарованно протянул охрипший басок. – Да ваш гениальный проект только при мне пять раз подправляли! Я и шабашил-то здесь месяца два от силы. Врио прораба. Если это кабинет директора, то раздевалка ниже этажом. За мной.

Ниже этажа не оказалось.

– Выходит, урезали, – решил прораб. – Покричим?

Минут пять они, надрываясь, звали сторожа.

– А вы, собственно, почему молчите? – Доцент пнул в бедро третьего. – Вы можете что-нибудь предложить?

– Надо в бассейн вернуться. – сказал тот. – Подогреем воду и будем сидеть. Я монтировал систему терморегуляции…

– Надеюсь, не по совместительству?

– Я совмещаю работу с учебой.

Бассейн обнаружили с первого захода. Доцент и прораб погрузились в воду, студент-производственник исчез регулировать температуру.

Вскоре вода начала покрываться ледяной коркой.

– Не получается, – виновато донеслось из темноты.

– Тоже мне мастер! Студе-ент! – зло просвистел прораб. – Ну, кто как, а я пошел в кабинет директора. Там шторы теплые.

Пробираясь по проторенной дорожке, они услышали храп, доносившийся, несомненно, из кабинета директора.

– Вот он, голубчик, пригрелся! – зловеще закричал прораб. – А мы по его милости голые тут маршируем!

Засветился карманный фонарик. Подоспевшие доцент и студент-производственник набросились на виновника:

– Директору доложим, какие у него работнички!

Сторож, заслоняясь, выпрямился. В черном, при галстуке, костюме он выглядел весьма солидно.

– Ну-ну, потише, – обиженно протянул он. – Устал я, сторожу по совместительству. А с претензиями прошу с десяти до часу, по понедельникам. Я директор.

ПОНИМАТЬ НАДО!.

– Ты как себя ведешь, Вукии? – спрашивает управляющий и атакующе прищуривает глаза.

– Как? – пожимает плечами Букин.

– Не знаешь как? – укоризненно качает головой управляющий. – Ты что это себе позволяешь?

– Что? Ну что? – отводит в сторону глаза Букин, не выдерживая осуждающего взгляда.

– Я тебе еще должен говорить что? – возмущается управляющий. – Ну и работнички пошли! Среднее специальное образование, ребенок в семье, член месткома в конце концов, а проанализировать собственное поведение не в состоянии!

– Да что я такого, собственно, сделал? – обиженно спрашивает Букин.

– Сам должен знать! – веско заключает управляющий. – Что я – ради развлечения тебе мораль читаю?

– Не знаю… – Букин устремляет взгляд в потолок.

– То-то и оно, что не знаешь. С этого все обычно и начинается.

– Бы меня извините. Пал Кузьмич, – вдруг решительно заявляет Букин. – Но у вас такая манера разговаривать, что…

– Вот-вот-вот! – не дает закончить управляющий. – Это я невоспитанный, это я не умею себя вести, это я не удвоил правил хорошего тона! Так меня, чтоб знал, как с подчиненными разговаривать!

– Пал Кузьмич…

– Пятьдесят лет как Пал Кузьмич! Эх, Букин, Букин… А ведь молодой товарищ, в институт собираешься. Кто ж так с руководством ведет себя? Понимать надо, Букин. Пора понимать.

– Ну, если я… в чем-то… не так, – пытается оправдаться Букин.

– Вот с этого и надо начинать, – сбавляет той управляющий. – А то – фырк, фырк… Если руководство делает замечание, значит, оно знает, за что. Попусту никто не будет нервы тратить… Избавляться надо от подобных недостатков, Букин.

– Я, конечно, погорячился, – виновато опускает глаза Букин.

– Хорошо, что хоть это не отрицаешь, – примирительно говорит управляющий. – Надо всегда найти в себе силы признаться и исправить положение. Никогда не поздно делать правильные выводы из собственных поступков… Ладно, иди и еще раз хорошенько обо всем подумай. Ломать надо характер, обтесывать… Понимать надо!

Букин, виновато опустив плечи, уходит. Управляющий расслабленно откидывается в кресле.

«Интересно, за что я ему должен был замечание сделать?» – думает управляющий и перелистывает настольный календарь, разыскивая соответствующую запись.

– Черт, склероз, – бормочет он. – Это ж и Куролесову должен был за грубость замечание сделать, а не Букину…

«Извиниться, что ли? – снова погружается в раздумья управляющий. – А впрочем, обойдется! Пусть авторитет руководства чувствует!»

Управляющий нажимает на кнопку звонка, вызывает секретаршу:

– Пригласите Куролесова…

АЗБУЧНАЯ ИСТИНА

– Ко-о-олька! – раздался его истошный крик. – Колька, черт ты полосатый в круглый горошек! Сколько лет, сколько зим! – И он сграбастал меня в свои объятия. – Дай почеломкать тебя, дьявол ты этакий!

– А-а, – раскрыл было я рот. хотя и без особой охоты. Но он слова не дал сказать.

– Где ж это тебя носило по свету?! – запричитал он, чуть не плача от счастья.

– Б-бэ, – опять безуспешно попытался что-нибудь подыскать в ответ я, и хорошо, что он опять перебил меня.

– Почему ж ты никогда лучшему другу и полвесточки, а?! – укорял он, тряся меня, как грушу.

– В-вэ, – с трудом соображал я. что сказать.

– А я-то грешным делом подумал, что тебя за границу послали каким-нибудь чрезвычайным!.. – все еще не мог он прийти в себя от радости. – Ну исчез ты, испарился, и все тут!..

– Г-гэ, – почему-то выдавил этот невразумительный звук я в поисках подходящего ответа. И вдруг меня осенило: это же идея!

– Признавайся, куда пропал? – потребовал он.

– Д-дэ, – с готовностью сцепил я зубы. Теперь я знал, что надо говорить, чтобы не повторяться.

– Выдавай, выдавай, не стесняйся, – подбодрил он. – Рассекречивай свои межконтинентальные связи.

И я выдал. Отчего ж не выдать?

– Е-е, – протянул я не то вопросительно, не то утвердительно. Мол, понимай, как хочешь.

– Да ты что, старик, не узнаешь меня?! – наконец немного дошло до него.

– Ж-жэ, – легко скользил я теперь по накатанной дорожке.

– Это же я, Алексей, Алексей Парабукин, с которым ты за одной партой десять лет отсидел в средней школе номер три! – стал горячо доказывать он.

– З-зэ, – не отступил я от намеченной линии.

– А техникум наш, энергомеханический, помнишь?

– И-и, – гнул свое я.

– Общагу на Малой Трикотажной? Под моей койкой картошка в мешке, под твоей – в мундирах?..

– К-ка! – выдохнул жестко я.

– Ленку из второй группы?..

– Л-л, – без сопровождающих гласных, почетче произнес я.

Физика Гуревича?..

– М-м!

– Вашу с Ириной свадьбу?..

– Н-и!

– Слушай, – наконец окончательно прояснилось у него, – что это ты зарядил, как по алфавиту? Азбуку разучиваешь? Или ты глухонемым стал?

– О-о! – добрался я до спасительных гласных. Он действительно мог принять меня за глухонемого. Неважно устроен наш алфавит, целая туча согласных подряд.

– Бро-ось! – протянул он в растерянности. – Разве ты не Колька? Вон и родинка на левой щеке…

– П-пэ, – непоколебимо стоял я на своем.

– Так вроде ж… вы… – повысил уровень вежливости он, – все звуки произносите. Сказали бы, что обознался… Впрочем, – добавил он с горьким сарказмом, – бывает, наверное, что и двух слов человек связать не может по некоторым очень уважительным причинам…