Текст книги "Десять лет на острие бритвы"

Автор книги: Анатолий Конаржевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Опять этап

Куда? Неизвестно. Кого из начальства я ни спрашивал, получал один и тот же ответ: «Сами пока не знаем». Наконец, поезд тронулся. С наступлением темноты двери нашего вагона закрывали. Стук колес, стук колес, стук колес… Утром прибыли в Урульгу. К великой моей радости, меня ждали здесь две посылки. Одна от сестры, другая – от Сергея Семенова с небольшим письмом от жены. Вместе с посылками получил еще два письма. В Ириной посылке было все то, о чем писала жена в своем первом письме, полученном на Приисковой. Посылка Сергея и Наташи, его жены, была, если можно так выразиться, деловой: пара теплого белья, шерстяной шарф и боты-валенки. Еды никакой. Хотя нет – были три пачки кускового сахара, который ой как мне пригодился в самые ближайшие дни. Почти половина бригады получила посылки. Эшелон тронулся на следующий день. Через сутки нас высадили из вагонов и повели. Куда – неизвестно. Мы оказались в Улан-Уде. Хорошо, что посылка Сергея была зашита материей, а содержимое находилось в вещевом мешке с лямками. Это дало возможность обе посылки, весом не менее 15–17 кг, да плюс то, что я имел в этапе, сложить все в этот мешок и нацепить его себе на плечи. Так пришлось тащить весь этот груз на себе, но я был молод и «сдюжил». Физическая работа в течение двух месяцев на Приисковой здорово закалила меня, но все же было тяжело. Мы вышли за город, а там, оказывается, находилась очень большая колонна, числом не меньше чем 1000 заключенных, очевидно, поджидавшая нашу группу, тоже состоявшую из порядка 500 человек. Команда: «Внимание! Вам предстоит совершить пеший переход протяженностью 200 км. Через каждые 10–12 км часть колонны будет в пути формироваться в колонну под номером километра, где останется для производства работ по строительству железной дороги. Вы находитесь в Южжилдорстройлаге НКВД на ДВК. Части заключенным придется идти четыре – пять дней. У кого много багажа за плечами, положите на подводы, которые будут вас сопровождать. Не растягиваться, идти организованно. Ответственность несут бригадиры. Построение колонны побригадное». Мы тронулись. Это было часов в 10 утра. К 12 часам дня солнце начало сильно припекать. Я в своей цигейковой дошке весьма ощутимо чувствовал его теплоту. Кругом расстилалась голая, без всякой растительности холмистая степь, изрезанная оврагами, а в оврагах еще лежал снег. К этому снегу люди бросались, хватали его пригоршнями и запихивали в рот, утоляя жажду.

Я тоже ее испытывал, но считал, что есть снег просто недопустимо. Когда сделали первый привал (примерно часа через три хода), то люди уже были измучены жарой, несмотря на то, что был конец марта. Я решил свою проблему жажды куском сахара и, как ни странно, как ни противоречиво, но пить мне захотелось меньше.

К вечеру мы пришли в какой-то населенный пункт. Ночевали в полуразвалившемся сарае прямо на соломе. Был только один кипяток, больше ничего. С рассветом опять вышли. Какая-то партия заключенных осталась в этом селении. Кажется, его название было Торгоботай. Второй день был тяжелее. Опять жара. Колонна растянулась не меньше, чем на километр. Люди шли по 10–15 человек, как попало. Конвой не подгонял, не кричал. Бежать было все равно не куда, т. к. кругом голая степь и все просматривается как на ладони. Но появилось весьма неприятное явление. Кучки воров группами окружали то одного, то другого заключенного; разумеется к тем, кто был хорошо одет и обут. Их раздевали, бросая им какое-то старье.

Моя бригада в этой неорганизованной толпе, как ни странно, сохранила свое лицо и, увидев эти грабежи, мы решили держаться еще сплоченнее, а если понадобится, дать соответствующий отпор уркачам. Я не сдал свой мешок на подводу, а разделил его на две половины. Одну половину взял на себя член моей бригады – молодой крепкий парень, бытовик, осужденный за угон двух лошадей на 5 лет. Звали его Семен. Он не имел никаких вещей. Конечно, мне приходилось делиться с ним своими продуктами, но я их не жалел и был очень ему благодарен.

Вторую ночь мы ночевали прямо в степи. Развели костер из прошлогодней сухой травы и на нем из собранного в ложбине снега получили кипяток, да еще с заваркой чая, оказавшегося в моей посылке. Ночь была очень светлая, благодаря полнолунию. Земля за день прогрелась. На своей «территории» мы установили поочередное дежурство для предупреждения налета на нас уркачей.

А они днем несколько раз присматривались к нам, т. к. одежда в бригаде, за исключением нескольких человек, была добротная. Оцепление места ночевки было усилено. Охранники стояли через каждые 10 метров.

Настал третий день пути. Все та же жара. К вечеру мы были в Гусином озере. Здесь нас ожидала горячая баланда из пшенной крупы и, на удивление, самовары. Часть колонны опять куда-то увели. Ночевали нормально в теплом помещении, похожем на избу-читальню. Происшествий – никаких. На следующий день мы дошли до Селендума. Опять ночевка нормальная, но ноги гудят. На этот раз в обед появилась кухня, а не сухой паек. Подошли к очень быстрой, довольно широкой реке, свернули от нее в сторону километра на два и увидели огражденную колючей проволокой зону. Солнце уже клонилось к закату. Нас, оставшихся от первоначальной тысячной колонны (человек 180–200), завели в эту зону, где стояло несколько больших палаток. Бригаду направили в одну из них. Сюда же попало много узбеков. В палатке были двухъярусные нары, сплетенные из ивовых прутьев. Никаких матрацев и подушек не было и в помине. В ней поместилось человек 75, не меньше. У выхода встал часовой. Освещение отсутствовало. Из палатки никого не выпускают. Зашел кто-то из начальства и объявил, что мы прибыли на место – в колонну № 194 Южжелдорстройлага НКВД на ДВК. Завтра начнем обустраивать себя сами. Бытовик из обслуги колонны велел построиться и нас подсчитал. Оказалось 68 человек. Через минут 10 в палатку добавили еще 7 человек. В пути тоже происходила какая-то пересортировка, т. к. из бригады забрали всех бытовиков, и в ней осталось всего 18 человек. Я эту цифру хорошо запомнил потому, что как бригадир на это количество получал хлеб и сахар. Неожиданно разразился весьма неприятный инцидент. Один из узбеков просил конвоира выпустить его оправиться. Конвоир ему отказал. Он через некоторое время опять подошел к выходу из палатки и опять просил разрешения, объясняя, что он уже не может больше терпеть. Тот ему опять отказал. Бедняга не выдержал и начал мочиться в углу палатки у выхода. В это время зашел командир отделения охраны и, увидев это, схватил парня и начал бить его палкой, которая была у него в руках. Меня это возмутило, я подошел и потребовал немедленно прекратить избиения, т. к. человек совершенно не виноват в своем поступке, а виноват конвоир, но тот продолжал свою черную работу. Тогда я просто закричал: «И вам не стыдно? Вы позорите звание командира Красной Армии. Прекратите немедленно!» Многие зк тоже запротестовали. Командир повернулся ко мне и замахнулся палкой со словами: «Ты что, контрик, тоже захотел попробовать? Ишь какой заступник! Как твоя фамилия?» Я назвал себя. «Смотри у меня, больно грамотный». И с этими словами он вышел.

Через некоторое время обслуга принесла бочку-парашу, которую поставили около палатки. Инцидент на этом, казалось, был исчерпан, но, как показали ближайшие дни, он не был закончен для меня.

Колонна – «194»

Утром всех подняли ударами о рельсу. Кухня была не походная, а стационарная, стены ее были выполнены из ивняковых оштукатуренных снаружи и внутри плетней. Крыша крыта дерном. Похлебали баланду с черным хлебом и айда на выход к вахте всей колонной. У вахты стояли подводы, нагруженные пилами, топорами, лопатами.

Мы тронулись по направлению к сопкам, находившимся от нас на расстоянии 6–7 километров. Шли часа два, пока не остановились на одной сопке с редкой лесной порослью. Была поставлена задача – на каждые четыре человека спилить или срубить одно дерево, его очистить и ошкурить. К обеду работа была закончена. Каждая четверка теперь взваливала себе на плечи свою работу и трогалась в обратный путь. Я шел и нес бревно с его макушечной стороны. Доставалось, конечно, больше всех переднему, на плече которого находился комель. Пронести, как оказалось, восемь километров бревно длиной 8–10 метров, не особенно легкая задача. Пришлось нам всем здорово попотеть. В зоне бревна распилили на плахи. Часть зк в это время занималась копкой котлована под полуземлянку с заложением на глубину примерно метр.

Через пять-шесть дней землянка была готова к заселению. С палатками было покончено и их убрали. Надолго ли? Вот вопрос. Через два дня бригаду вывели на работу. Предстояло строить до Монгольской народной республики одноколейную железнодорожную линию, соединяющую Улан-Удэ с Усть-Кяхтой. Наша колонна занимала участок протяженностью в шесть километров. Недалеко от трассы бежала быстротечная, производившая большое впечатление судоходная река Джида, истоки которой находились в глубине Монголии. Колонне не повезло, т. к. весь отведенный участок оказался сплошной скалой, в связи с чем приходилось проводить взрывные работы для ее рыхления и превращать ее в разборную, самим же работать ломом, клином и кувалдой, а чаще – просто руками, укладывая куски породы в тачку. Тачку нужно было катить по двадцатиметровому трапу к месту прокладки жд полотна.

Дневная норма за десятичасовой рабочий день являлась весьма напряженной – что-то около одного кубометра на человека. В моей бригаде, состоявшей из 18 человек, выработка равнялась 18 м ³. При выполнении бригадной нормы каждый член бригады получал 800 граммов хлеба, первое и второе блюдо вечером, а днем – какую-либо кашу прямо на трассе. При 110 % – 900 граммов хлеба, при 120 % – 1 кг хлеба и дополнительное второе блюдо на трассе. Свыше 120 % – 1,2 кг хлеба и дополнительную кашу на трассе, а вечером к ужину – пирожок. Работа в забое производилась звеньями по два человека – один подготавливал грунт для загрузки тачки, второй отвозил его к месту укладки.

После обеда напарники менялись местами. Мне как бригадиру к концу рабочего дня приходилось производить замер выполненного объема работ каждым звеном и, складывая девять таких замеров, получать общебригадную выработку. Сразу было видно, какое звено отстает или идет впереди – исключалось всякое «сачкование». Мои замеры проверялись замерщиком колонны и без его подписи составляемая мною рапортичка считалась недействительной для зачисления бригады на питание в следующий день.

В таких случаях бригада получала минимальную норму, т. е. 600 граммов хлеба и баланду. От замерщика зависело очень многое. С ним старались дружить все бригадиры, его обихаживали. Да чего только не делали, чтобы его ублажить! Сплошные взятки в виде подношений из содержимого посылок. В общем он жил припеваючи, катался как сыр в масле – об этом было известно начальству колонны.

Последнее представляло из себя следующий конгломерат отбывающих наказание бытовиков: начальник колоны со сроком 7 лет; прораб – 8 лет за большую растрату в кондитерской промышленности; нарядчик – пять лет за связь с преступным миром – продажу краденого; замерщик – за взятки. Всем им до освобождения оставались буквально считанные годы и месяцы. Только один среди них – десятник Акоев из Северной Осетии – был не испорчен лагерной жизнью, представляя собой вполне нормального человека, причем вызывавшего к себе даже симпатию, несмотря на то, что сидел за убийство, совершенное по настоянию своей матери по закону кровной мести. Ему было всего двадцать два года.

Начальник и прораб жили в отдельной мазанке, расположенной около вахты и почти рядом с ними, тоже в мазанке, рассчитанной на четыре деревянных топчана с тумбочкой у каждого и довольно большим столом размещались десятник, замерщик, нарядчик и снабженец. За зоной находилась построенная нами баня и вошебойка.

На двенадцатый или пятнадцатый день пребывания в колонии и нескольких дней работы на трассе, я заполнял у себя в землянке очередную рапортичку, как вдруг прибегает рассыльный и передает распоряжение начальства немедленно прийти к вахте. Спешно закончив рапортичку, отнес ее прорабу, заодно спросив, не знает ли он, зачем меня вызывают на вахту. Он не знал. Смотрю: ворота открыты. Верхом на лошади какой-то начальник, а рядом с ним тот начальник отделения, с которым у меня было столкновение в день прихода в колонну (инцидент в палатке).

Верховой оказался командиром взвода охраны. В этот день из колонны убежало три заключенных, один из них заправский урка, притворившийся больным и получивший от старика-фельдшера освобождение, сумел каким-то образом пролезть через проволочное ограждение и убежал, а вместе с ним бежали еще двое бытовиков. «Ну, где твой этот самый контрик?», – такой вопрос я услышал, подходя к вахте. «Вот он, – показывая на меня пальцем, – сказал командир отделения». «Ваша фамилия?» «Конаржевский». «Встань к ним».

На острие бритвы

Я присоединился к этой группе. Каким-то странным, полупьяным голосом взводный не очень громко, но угрожающе произнес: «Идти по три, не отставать, шаг вправо, шаг влево считается побегом, стреляю без предупреждения». Оказалось, он на самом деле был крепко подвыпивши. «Пошли!» И мы отправились. Кто эти люди, с которыми я должен был идти в неизвестность? Маленький, щупленький старичок-фельдшер, рядом с ним средних лет человек в хорошем кожаном пальто, третий – из блатных, фасонистый парень в шароварах и кожаных сапогах. Во втором ряду крайним слева шел я, рядом – совершенно больной человек, с опухшим лицом от цинги, еле передвигавший ноги, вот-вот готовый упасть, и третьим – инженер-механик, которого я видел в одной из бригад.

Луны нет, темнота невероятная, кругом голые сопки. Позади явно выпивший всадник, качающийся из стороны в сторону, еле удерживающийся в седле, с пистолетом в руке и время от времени пьяным голосом кричавший: подтянись, не отставать! А то захочу – и побежите, как миленькие, со скоростью моего коня.

Шли молча. Разговаривать он запретил. Больной сосед умоляющим шопотом попросил взять его под руки: «Иначе упаду, и тогда мне конец – застрелит». Я обратился к механику: «Давайте поможем». Но в ответ услышал: «Вот еще! Ради чего я буду собой рисковать, тут такие дела, что каждому надо думать о самом себе, подыхать не хочу». Я промолчал, но про себя подумал: «Вот мерзавец, негодяй». Тогда я обратился к парню в шароварах, он согласился. Незаметно мы обменялись местами и взяли больного под руки.

Прошли километра два, на горизонте появилась луна, стало светло. Уже легче… Но куда ведут? Зачем ведут? И этот пьяный командир, которому ничего не стоит любого из шестерых застрелить и даже перестрелять всех и, не моргнув глазом, оправдать это убийство попыткой к бегству. Одна эта мысль приводила в дрожь. Убьет – и никто из своих не узнает, где ты зарыт, что с тобой было. Неожиданно раздается команда: «Стой!» Остановились. Сосед, как только мы перестали его поддерживать, сразу упал. Жданов, так звали командира, подъехал вплотную на коне и, не слезая с него заорал: «Знаем мы вас, контриков, умеете притворяться. Вставай! Возиться не буду, пристрелю – и дело с концом!»

Я попробовал его поднять, не вышло – слишком тяжел, на помощь пришел блатной (звали его Мишка) – резаный. «Шестерка» тронулась дальше. Прошли не больше километра – опять команда: «Стой!» Покачиваясь в седле, пьяный взводный вынул из планшетки какую-то бумагу, поднес ее к глазам, что-то прочел и приказал фельдшеру отойти на пять шагов в сторону.

Трясущийся, полуживой от страха старик вышел. Жданов подъехал к нему вплотную, поднял пистолет и прицелился в него. «Говори, сволочь, куда бежали твои подопечные? Ты знаешь! Они тебя, наверное, купили. Если не скажешь, то больше не сойдешь с этого места. Даю тебе на раздумье три минуты».

Затем посмотрел в бумагу и назвал мою фамилию. «Встать рядом! Это ты, любезный, захотел свои права качать? Нашелся мне учитель! Говори, куда бежали те трое?»

Я молчал, мозг лихорадочно работал, молнией пронеслось только одно слово – «конец». Вот здесь, в этих сопках, закончится моя жизнь. И вспомнилась песня из фильма «Путевка в жизнь» «… и никто не узнает, где могилка моя». И вдруг Жданов изрек: ну ладно, черт с вами! Идите на место. Там разберемся.

Прошли еще километра два, а может, и меньше, и видели совсем близко вынырнувший из-за сопки огонек. Направились к нему. Это была колонна. Подходя к вахте, Жданов вызвал дежурного, сдал нас ему. Первым завели на вахту фельдшера. Поскольку вахта представляла небольшую плетенку, обмазанную глиной, то нам было слышно от слова до слова все, что там происходило. Беднягу били кулаками и ногами, он кричал от боли и твердил одно: «Не знаю, не знаю, где они, ничего не знаю, не бейте меня». Через некоторое время его вынесли в клетушку, стоящую напротив вахты, и втолкнули в нее. Парня в шароварах увели куда-то вглубь колоны. Били механика, несколько раз ударили больного колхозника, а затем тоже отправили их в зону.

Было слышно, как кто-то из охранников со злостью сказал: «На черта он пригнал сюда эту шваль, и без нее мороки и так много». Пятого сразу отвели в зону, ни о чем не расспрашивая. Я оказался последним. Для себя решил: «если меня только тронут, то будь что будет, соберу свои силы и дам сдачи. Конец – так конец». Сразу появилось спокойствие. Меня ввели в мазанку. На вахте двое: один в кожаной тужурке с пистолетом в кобуре на ремне, второй – в шинели охранника, в петлице – один кубик. Кожаная куртка просматривала лежавшие на столе бумаги. Обернувшись ко второму, спросил: «Зачем еще и этого пригнали к нам?»

Какое-то время длилось молчание. Прищурившись, с пистолетом, разглядывал меня. Все нервы во мне были напряжены. Что дальше?.. Не торопясь, он подошел ко мне так близко, что его одежда почти касалась меня. Ну, думаю, сейчас начнется, а сам смотрю в упор в его глаза. Он скрипнул зубами, обругался сволочью, толкнул в грудь и отошел. «Раздевайся!» Я снял свою неизменную дошку. «Снимай костюм!» Я остался в одном белье. «Отведи его напротив, пускай посидит, проветрит свои слишком умные мозги». Так я оказался в клетушке – карцере, размером около 10 кв. м, с маленьким, но без стекла окошечком в сторону вахты, а на улице мороз, наверняка, не меньше пяти градусов. Проникавший сквозь окошечко лунный свет дал возможность разглядеть голые нары на четыре места и лежащего на них стонущего фельдшера. Вторым жильцом оказался пацан лет четырнадцати, в чем-то провинившийся.

Чтоб не простудиться, я решил ходить взад и вперед мелкими шажками быстро-быстро. Если не буду двигаться, наверняка заболею. Как-нибудь вытерплю до утра, а там станет теплее, а днем даже жарко, а дальше будет видно.

Поднялся парнишка. Одет он был тепло, но, видно, посочувствовал мне: «Слушай, я сейчас разожгу огонь», – и он отламывает от нар сухой прутик, достает откуда-то веревочку, находившуюся в каркасе нар, делает небольшую лунку – и давай вращать прутик в лунке – так он хотел добыть огонь методом наших предков. Пошел небольшой дымок, но на нем все и кончилось, номер не удался. Во время этой работы он скинул с себя бушлат, и я, набросив его на себя, немного согрелся. Фельдшер все время стонал. Я пытался с ним заговорить, но он не отвечал, а только качал головой. Утром я увидел через окошко нового вахтера, попросил его подойти и сказал ему, что здесь лежит очень больной старик, и если не принять меры, то с ним что-нибудь случится.

Часа через два старика посадили в телегу и отвезли в больницу. Потом я узнал, что ему отбили почку. (Оказалось, я попал в штрафную колонну с особым режимом). О таких местах я уже имел понятие. Страшное дело – попасть туда. Там содержались не люди, а явные звери. Это были субъекты, потерявшие человеческий образ. Они способны играть в карты на все что угодно, а когда уже было не на что, то играют на свои собственные пальцы, глаза и, проигрывая их, обязаны сами или отрубить палец, или выколоть глаз. Если не хватит силы это выполнить, то ими займутся другие подобные звери. Воровские законы были жестокими, беспощадными. Не дай бог, если кто-либо из вольнонаемных работников лагеря или колонии проигрывался в карты или просто на спор. Его необходимо было немедленно переводить куда-либо в другое место, иначе он обязательно будет убит или изуродован.

Днем солнышко нагрело примитивный карцер и мне стало значительно легче переносить холод в одном нижнем белье. Примерно часа в два дежурный открыл его и бросил мне одежду: «Одевайся!» Подошел охранник. В его сопровождении я отправился обратно в 194 колонну. Результат – поседевшая борода.

Примерно через месяц колонну посетил начальник третьего отделения Южжелдорстройлага НКВД на ДВК Тор. Состоялось собрание заключенных. Тор предложил высказать все претензии, касающиеся работы и жизненных условий в зоне.

Все молчали. Тогда взял слово я и рассказал обо всем пережитом в ту ночь и о причине, по которой оказался в штрафной колонне. Начальник внимательно выслушал всю историю, что-то записал себе в блокнот, но ничего не ответил. Когда он уехал, то члены не только моей бригады, но и других окружили меня с возгласами: «Зачем высунулся? Что ты сделал? Неужели не понимаешь, что теперь тебе не будет житья? Нашелся праведник!» Но, как ни странно, со мной ничего не случилось. Тор оказался руководителем, стоящим на страже официального закона. Вскоре Жданов стал рядовым стрелком, охраняющим склад со взрывчаткой, а отделенный переведен в другое отделение. Значит, есть еще справедливость, не все пошли по ежовскому пути, олицетворявшемуся на плакате с изображением ежовых рукавиц.

За это время я полностью втянулся в тяжелую физическую работу. Тачки катал даже бегом. Работал и ломом, пробовал действовать им с наименьшим приложением силы и пришел к выводу, что можно добывать куски скалы без больших усилий при помощи смекалки: в скале имелись трещины, и я использовал их. Свой опыт начал передавать членам бригады. Подходил к каждому и показывал, как это надо делать, как лучше ковырять породу, не применяя клина и кувалды. Вскоре бригада начала перевыполнять норму и стала передовой и о питании речь больше не возникала. После собрания, на котором присутствовал начальник отделения, у меня сложились хорошие отношения с руководством колонны.

Я ни слова не говорил о некоторых непорядках в самой колонне, поскольку они были незначительными по сравнению с тем, что пришлось пережить в ту злополучную ночь. Очевидно это оценили начальник и прораб колонны. Они довольно часто приглашали меня к себе и расспрашивали о моем житье-бытье на воле, иногда угощали чем-нибудь вкусным из получаемых посылок, да и я сам кое-что уделил им из полученных уже двух посылок.

Все это, однако, не спасло меня от цинги. Распухали стопы ног, зашатались зубы. Даже если слегка надавишь на стопу пальцем, на ней надолго оставались углубления. Настой из сосновых игл не помогал. Вместо старика-фельдшера работал молодой парень, который знал только одно лекарство – сосновый настой да еще аспирин. Жил он припеваючи, т. к. в ближайших бурятских аймаках не было ни одного врача и фельдшера, и буряты узнав, что в колонии есть «дохтур», стали ездить к нему, а одна выздоровевшая старушка принесла ему небывалый авторитет. Привозили ему масло, лепешки, молоко, чай и другие продукты, которыми он делился с начальством.