Текст книги "Десять лет на острие бритвы"

Автор книги: Анатолий Конаржевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Челябинск

Короче говоря, я оказался в Челябинске в лагере прямо через большой овраг – напротив бывшего аэродрома (районе Бакала). Где еще в 33–34 годах самолет «Сталь-3», принадлежавшего Магнитострою делал посадку, летая в Москву или Свердловск. Это место было хорошо видно, т. к. лагерь не имел забора, а был огражден просто колючей проволокой. Вспомнил один из таких полетов, когда мне пришлось держать карту в руках и информировать пилота о правильности курса, по вновь прокладываемой трассе от Магнитки до Челябинска, а в Челябинске на этом аэродроме в маленькой деревянной избушке с матерчатым флюгером на штоке, рассматривали карту, а потом летели дальше на Свердловск. Самолет возвращался обратно в Магнитку, а я летел до Москвы на самолете марки К-5.

Путь до Москвы длился ровно сутки через Арзамас и Казань. Самолетом выигрывалось почти двое суток. Магнитострой того времени имел также свой вагон – международного класса, стоимость билета была 80 рублей.

В этом лагере палаток не было. Были каменные бараки, в которых располагались двухэтажные четырехместные нары. Я расположился наверху и был одиночкой. Получил старенькую, но чистую матрасную наволочку, набил ее соломой, которая была завезена, очевидно, в ожидании этапа, и старенькое суконное одеяло. Это уже что-то – не голые нары. Повели в баню, выдали чистое белье, что было особенно ценно – баня с парной. Я не получал такое удовольствие аж с Билютая.

Утром меня прикрепили к какой-то бригаде электриков-монтажников, которую опекал вольнонаемный мастер-электрик. Бригада состояла из 11 человек. Половина бытовиков. Конвой повел нас на место работы, находившееся не так далеко от лагеря. Это были две комнаты. Одна большая, вторая – маленькая, в которой размещался один письменный стол и простой стол, и несколько стульев. В большой комнате длинный деревянный стол, по обе его стороны скамейки. Вокруг стола располагалась бригада, изготавливавшая электромонтажные узлы и заготовки из проводов. Мастер их относил по мере готовности на объект для монтажа, производившегося вольнонаемными рабочими и немцами Поволжья. Какие это были объекты – нам не известно.

В мою обязанность входило нормировать выполненную работу бригадой и, кроме того, нормировать наряд выписываемый мастером кому-то на объекте. Хотя я и не являлся электриком, но быстро сориентировался в ЕНИРах – и дело пошло полным ходом. Занял я для своей работы письменный стол.

Конвоир, сопровождавший нас знал хорошо всех, кроме меня и допускал некоторые послабления – иногда отпускал кого-нибудь в недалеко расположенную столовую за хлебом. Карточки у многих бригадников были. В комнате, где я сидел, была небольшая плита, на которой всегда грелась в чайнике вода. В связи с тем, что место работы находилось недалеко от лагеря, обедать ходили в лагерь также как и в 1938 г. на Приисковой.

Однажды конвоир не вышел на работу и нарядчик хотел нас присоединить к одной из бригад, работающей на общих работах. Все запротестовали, в том числе и я. Нарядчик объявил нас отказчиками и после развода, повел к начальнику лагеря.

Начальник в это время разбирался с другими отказчиками, которых было не менее двадцати человек. Когда очередь дошла до нас, то бригадир предложил мне идти в кабинет начальника вместе с ним. Каково было мое удивление, когда я увидел за столом капитана Бородкина, бывшего начальника лагеря в Жигулех. Он посмотрел на меня и вскрикнул: Как? Вы Конаржевский здесь и вы отказчик? Как это так? Вы тот, который гремел в Самарлаге своими рекордами и вдруг отказчик!

Я объяснил ему, почему бригада не вышла на работу. Он немного подумал и сказал: «Хотя сам факт нехороший, ну ладно, будем считать этот день выходным.

Там на Волге он несколько раз на вечерних проверках упоминал мою фамилию как заключенного, показавшего образцы работы и меня не забыл до сих пор. Но этот день не прошел без другой неприятности. Примерно после обеда предложили всем, кто находился в лагере, выстроиться на площади недалеко от вахты.

Появился Бородкин, с ним какое-то начальство – человек пять и один из них вышел вперед. Кто-то крикнул „внимание“. Наступила тишина. „Так вот слушайте, что я вам скажу“, – так начал этот начальник. Только что расстреляли злостного отказчика, он лежит там в проходной вахты. Так будет с каждым кто пойдет по его пути. Наши люди гибнут во имя Родины, защищая ее от фашистского зверя, а тут вместо того, чтобы искупить свою вину перед народом, находятся мерзавцы, которые отказываются своей работой помогать фронту, устанавливают свои воровские порядки. А теперь одной шеренгой в затылок друг друга марш через вахту».

Гуськом начали выходить за ворота и сразу же заворачивать в проходную вахты. Там на полу лицом вверх лежал отказчик с пулевой раной на лбу. Зрелище было не из приятных.

Что это произвол или необходимость? Чувство жалости к этому мертвецу у меня не было. Мертвец лежал на вахте весь оставшийся день и мимо него прошел весь лагерь при возвращении с работы.

Вечером залез я на свои нары, думал пораньше заснуть, но в голову приходили всякие мрачные мысли, отгонявшие сон. Думал о Юре, Фее, как они там живут, неужели голодают и моя, относительно сытая жизнь, казалось мне каким-то укором к тому, что совершается там, в Ленинграде.

На другой день началась опять обычная работа нормировщика. Но наступил конец и этой спокойной работе. В январе вызвали меня и объявили, что я с завтрашнего дня выхожу работать в качестве десятника на строительную площадку коксовых батарей будущего металлургического комбината, буду туда ездить с бригадой строителей на автомашине.

Утром туман, мороз под 25°, а ехать надо, никуда не денешься. Подъехали на площадку, уже рассвело. Оцепление общее. Зашел в штаб, получил указания, как и что. Какой-то дядька, узнав, что я буду десятником, тут же представил геодезиста, который должен работать со мной. Выдал необходимые чертежи и предложил начинать разбивку фундамента коксовой батареи.

Опять новая работа. Пришлось поднимать весь запас знаний, чтобы не напортить, не допустить ошибок. Вся бригада расчищала площадку от снега. Нашлись где-то куски деревьев, досок, отходы и запылал костер. Вернувшись вечером в лагерь я застал оживление около своих четырехместных нарах, увидел новых заключенных почтенного возраста, собравшихся у одной их свободных нар против моей. Их было четыре человека. Подошел к ним. Познакомились.

Они прибыли этапом из Норильска по спецнаряду, где работали, оказывается в техническом отделе под начальством В. Н. Сапрыкина, которого А. П. Завенягин, назначенный начальником строительства, перевел из Беломорска в Норильск, а затем, когда в 1941 г. Абрам Павлович стал зам. наркома внутренних дел СССР, он перевел Василия Андреевича в Москву, который теперь как будто курирует строительство объектов черной металлургии и то, что эти четыре «зека» оказались в Челябинске, очевидно, это дело его рук.

Однажды прибежал из штаба на площадку рассыльный. «Конаржевский, тебя требуют немедленно в штаб». Открываю дверь в кабинет начальника строительства коксовых батарей и вижу: у противоположной стены стоят три НКВД-шишки, все со шпалами в петлицах, а ко мне спиной на стуле сидит какой-то довольно большой по фигуре человек в дохе. Один из военных говорит: «Заключенный Конаржевский явился». Человек в дохе поворачивается ко мне и я узнаю сразу Василия Андреевича Сапрыкина. Я опешил. «Ну, здравствуй Анатолий Игнатьевич! Можешь мне ничего не рассказывать, я знаю все о тебе. Здесь зашел разговор о коксовых батареях. Я поинтересовался кто же сейчас начинает работать, кто из технического персонала? И мне назвали твою фамилию. Вот я и решил посмотреть на тебя, как ты выглядишь». Спросил о жене, о Юре, где они, что я знаю о них.

Лагерное начальство решило, очевидно, не мешать нашему разговору и отошли в сторону. В. А. мне и говорит: «Я сам был в таком положении, а вот Абрам Павлович меня вытянул в Москву. Просто какая-то превратность судьбы – ни больше, ни меньше».

Затем обратился к присутствовавшему лагерному начальству: «Прошу сделать так, чтобы этот человек имел нормальные, сносные условия, он нам будет очень нужен. Надеюсь на Вас», – и протянул мне руку на прощанье.

Василий Андреевич Сапрыкин был в 1933–35 годах главным инженером строительства Магнитогорского комбината, являлся членом бюро инженерно-технической секции и, когда открылся Дом и. т. р., то был первым председателем его правления, с 1934 г. им стал я.

Вечером, лежа на нарах, перебирал в памяти события этого дня и незабываемые прошлые дни и годы работы на Магнитке. Такие минуты, как-то скрадывали горькую действительность и хотелось превращать их в часы. А в это время внизу, напротив, на нижних нарах, происходила одна из типичных лагерных «представлений».

Двое воров тихонько сели на нары с разных сторон спящего, тяжелым сном одного из прибывшей четверки норильцев. Их еще не успели раздеть. У спящего на ногах – добротные ботинки на шнурках. Оба вора одновременно тихонько, осторожно начали развязывать шнурки. Я сначала не понял, что они там делают, но когда догадался и хотел прикрикнуть на них, они как по команде, оба вскочили и одновременно сдернули башмаки и быстро убежали.

Норилец, конечно, проснулся. Был ошеломлен – на ногах не было ботинок. «Вот черт! – вскрикнул он, – в чем я завтра пойду на работу?». Искать ботинки было бесполезно. Он пошел и заявил об этом дежурному по лагерю. Утром ему выдали бахилы вместо ботинок.

Но и с этим лагерем неожиданно пришлось расстаться. В конце февраля вновь этап. Опять повторение прежних этапных процедур. Собаки, конвой, шаг вправо или влево считается побегом, стреляем без предупреждения. Стук деревянных колотушек по дну и боков вагона и неизвестность – куда, почему, зачем?

Едем почти двое суток. Больше стоим, где – неизвестно. На третий день утром заглянув в окошечко увидел несметное количество дымящих труб. Оказалось – прибыли в Магнитогорск. Вот это да! Я в Магнитке, но в качестве преступника, врага народа – контрреволюционера!

Магнитка

Итак, я второй раз в своей жизни в Магнитке. Первый раз 1930–36 года, второй – 1942, но до каких или какого года. Вопрос? Пешечком шли на правый берег, вернее, вели. После двух шестиэтажных домов вышли на пустое пространство, где вдали виднелся забор с колючей проволокой на нем. Это был филиал ИТК на правом берегу. Короче говоря, я оказался в Магнитогорской ИТК.

Когда мы перешагнули вахту, то обратили внимание сразу на чистоту плаца и длинные, широкие каменные бараки, видно побеленные осенью. Таких бараков было три. Разбили по бригадам. Назначили бригадиров, после этого развели по баракам, причем всех разместили в 1,5 бараках.

Это были светлые, теплые помещения, оборудованные двухярусными железными, с сетками, кроватями, на них нормальные матрацы, простыни, наволочки и одеяла, все равно как в солдатских казармах. Было предложено не садиться на кровати и не ложиться днем, во всяком случае, до пропуска через баню и вещей через вошебойку. Действительно нас, вновь прибывших, через час отправили в баню, находившуюся где-то в черте жилых домов правого берега.

Особенностью этой колонии было и то, что она была смешанной, т. е. в ней отбывали наказание не только мужчины, но и женщины, причем без всяких зон, просто женщины занимали одну половину барака, причем не огороженную. Они также, как и мужчины были разбиты по бригадам.

Меня опять назначили бригадиром, а в бригаду ко мне попали здоровые, сильные люди, из которых хорошо помню Кораблева – краснодеревщика, художника – татарина Хайфутдинова, крепкого мужичка Никушина – специалиста по изготовлению саней, колес, бочек, художника Арсеньева, крепыша Митю Немцева, еще одного столяра – Солдатова и молодого поляка Новицкого, способного к резьбе, как по дереву, так и по другим материалам. Таким образом, бригада представляла из себя конгломерат профессий различных направлений, но физически крепких людей, а главное, умевших рассуждать и мыслить аналитически.

Второй день нас на работу не вывели, дали отдохнуть после теплушки. Начальник правобережного участка ИТК производил впечатление штатского, а не военного работника, тем более нкэвэдиста. В этот день прошли медицинский осмотр. Комиссия устанавливала категорию труда. Я решил о своей застарелой болезни не говорить и получил первую категорию.

На третий день бригаду вывели на работу. Нас принял конвоир в возрасте около пятидесяти лет, с одной укороченной ногой – результат ранения в гражданскую войну, в связи с чем на фронт не попал, а был мобилизован для несения внутренней службы. Член партии с 1917 года. Это был интересный человек.

Когда мы отошли от вахты на полкилометра он нас остановил. Сам присел на находившуюся неподалеку бетонную глыбу и начал: «Давайте договоримся о следующем – во-первых, постольку посколько я буду с вами иметь дело не один день, а наверное, много, то хочу познакомиться с каждым из вас», – и он начал задавать много вопросов: откуда, кто есть из родных, где живут, имеет ли с ними связь, по какой статье осужден, кто по специальности, давно ли осужден. После этого опроса всех членов бригады, они обратился ко мне: «„Ну а с тобой мы поговорим отдельно“. Знайте, что я не зверь и не намерен с вами обращаться как с преступниками, а вижу в вас просто или заблудившихся людей, или людей попавших в беду. Если вы хотите, чтобы я так к вам относился, то прошу единственное – соблюдайте правила поведения и дисциплину, самую обыкновенную трудовую и, конечно, добросовестно выполнять порученную работу. Всем сейчас тяжело, малые дети и то работают не покладая рук, иногда даже спят на своем рабочем месте. Враг силен, а его нам надо одолеть, а для того, чтобы одолеть – надо хорошо, ах как крепко, трудиться. Думаю вы меня поняли».

В этот первый трудовой день в Магнитке пришлось грузить на машину кучу щебня где-то на какой-то строящейся площадке. Рукам крепко досталось, т. к. позабыли они куйбышевский «Волчий овраг».

К вечеру на ладонях были кровавые мозоли. Люди работали с напряжением, все 10 человек, никто не филонил. Степан Иванович, так величали нашего конвоира, выбрал себе местечко в стороне и что-то читал. Пришли в колонию уставшие, запыленные, поскорей ужинать – затирухой, выпить кружку морковного чая и спать. Моя кровать одиночная стояла в стороне. Заснул сразу, как убитый. Утром опять пошли работать на то же место, на левом берегу.

В обеденный перерыв Степан Иванович поманил меня к себе. Садись и рассказывай о себе. Я вкратце рассказал все о себе о моей истории. Когда он узнал, что я работал на Магнитке он даже свистнул. Ну и круговерть, черт возьми, как в сказке. Кого помнишь? Я назвал Гуревича М. Е., начальника 2-й Магнитогорской, плотины, заместителем которого я был 1934–36 год. «Ну вот что! Пиши записку! Ведь он сейчас большой начальник – главный инженер треста „Магнитострой“, – и дал мне чистый листок бумаги и карандаш. „Пиши, не стесняйся!“. Завтра выходной день и я схожу в Березки и передам эту записку». Я написал: «Михаил Ефимович, нахожусь в Магнитке, если сможешь и захочешь, то Степан Иванович скажет где меня найти». Подписал двумя буквами А. И.

После выходного дня он мне дает пачку табака и записку от жены Михаила Ефимовича. «М. Е. при первой возможности постарается Вас повидать».

Я никогда не забуду, как у меня навернулись невольно слезы, не потому, что я получил эту ни к чему не обязывающую записку, а от того, что передо мной был человек – Человек, именно с большой буквы, который пожертвовал своим выходным днем ради кого, ради какого-то малоизвестного для него, с официальных позиций, преступника. Человек, коммунист с 1917 года, решившийся на такой рискованный для него шаг. Значит были еще на свете такие люд как Шкундины, Мичкины, Каробановы, Сапрыкины, тот стрелок в Бурятии, главный инженер III отдела Южжелдорстройлага, его жена (Сегалы) и другие.

Но Степан Иванович меня поразил до самой глубины души. Увидев мои слезы, он добродушно сказал: «Ну, ну чего ты! Не надо, возьми себя в руки, нечего распускаться». На обратном пути я шел сзади бригады, конечно по дороге, а не по тротуару. И вот вижу навстречу идет Анкудинов Леня, которого хорошо знал по строительству одного из цехов, его сестру, вышедшую замуж за Петра Вита, впоследствии секретаря Магнитогорского горисполкома, который мне не раз показывал фокус – прокалывал серебряной самодельной острой спицей себе икру на ноге, вообще был веселый, общительный выдумщик.

Они жили в общежитии ИТР (теперешняя гостиница) на два этажа ниже моей комнаты. Анкудинов же в мои времена отличался большой активной работой в ИТС, был членом бюро, многое сделал в разработке первого стройтехфилиала Магнитостроя. Он остановился и, увидев меня, сразу узнал. Я сказал Степану Ивановичу, кого встретил. Он нас остановил, разрешил Анкудинову подойти ко мне. Я имел очень непрезентабельный вид.

Анкудинов мне рассказал, как он, его семья, да не только его, а почти все семьи переживали 1937–38 годы, когда каждую ночь ожидали «гостей», ожидали обысков, ареста. От него узнал, что Миша Арш, организатор Магнитогорского трампа, директор Дитра, а затем директор Магнитогорского драматического театра, также где-то сидит, Тамаркин покончил жизнь самоубийством. Это тот Тамаркин, который был прообразом прораба в Катаевском «Время вперед», что и Я. С. Гугель также погиб в этой кровавой мясорубке, беспощадно и слепо работавшей в 1937–38 годах и, несмотря на это, тогда не было озлобления на Сталина, он продолжал оставаться вождем, в него верили, ему многое прощали, а если забиралось в душу подозрение, то его старались приглушить, не дать ему развиваться. Возникавшему сомнению говорили: «Нет, прочь, не искушай», не может быть, это же он, он не знает в полной мере о том, что делается со стороны Ежова и осуждение Ежова, только еще сильнее поддерживали у большинства пострадавших людей именно такое мнение.

Анкудинов в день нашей встречи работал начальником технического управления треста Магнитострой, впоследствии он стал после М. Е. Гуревича его управляющим. Наш разговор, конечно, не мог быть долгим, бригада ожидала и я торопился, да и ему тоже было неудобно. Наша беседа длилась, наверное, не больше 5–6 минут. Анкудинов не постеснялся попрощаться со мной рукопожатием, и мы пошли дальше.

Время шло, наступила весна, и бригада теперь работала уже на правом берегу на рытье котлованов под фундаменты жилых домов. Так что в каком-то из домов правобережья заложен и мой физический труд. Бывало сидишь в узкой траншее на глубине 2,8 метра, т. е. ниже точки промерзания магнитогорской земли, и долбишь киркой небольшими кусочками крепкую, очень плотную глину и с трудом ее потом выбрасываешь на бровку траншеи. Тяжело, но отставать, делать меньше, чем делают остальные члены бригады – не мог, не позволяла совесть. Я сам себе говорил в такие минуты «дорогой мой, ведь ты бригадир! Нельзя тебе показывать слабость. Возьми себя в руки, и брал, и получалось, преодолевал такие минутные слабости».

Однажды Степан Иванович крикнул: «Конаржевский, вылезай!» Я выбрался из траншеи и предстал перед Михаилом Ефимовичем Гуревичем во всем своем «великолепии», бахилах на ногах, рваной во многих местах фуфайке и старых, четырехлетней давности, испачканных, еще костюмных брюках. Руку он мне не подал и как-то вяло сказал: «Ну здравствуй Анатолий Игнатьевич!. Слышал я о твоих делах от Николая Дмитриевича (Агеева – бывшего старшего прораба плотины, впоследствии, зам. наркома оборонной промышленности) Как Фея Александровна? Что знаешь о ней, о Юре». «Ничего не знаю. Ведь они в Ленинграде, в блокаде и что с ними, живы ли они – не имею понятия». Чувствовалось, что встреча со мной ему в тягость.

Темы для разговора мы не нашли. Он не спросил меня, что мне надо, может быть чем-нибудь помочь. Нет, этого не было. Спустился я в свою траншею с каким-то неприятным чувством.

С М. Е. Гуревичем еще раз встретился случайно на одной из улиц Челябинска незадолго до моего освобождения. Он был изумлен этой встречи, т. к. знал, что срок заключения еще не окончен. Пришлось объяснить ему, почему я так вольно разгуливаю по городу, но задушевности и в этой встрече не было, хотя он и предложил после освобождения приехать в Магнитку, где мне будет предоставлена работа, но это было сказано, как я понял, для приличия. Вскоре Михаил Ефимович стал членом вновь организованной академии строительства и архитектуры. Больше мы не встречались.

Степан Иванович (конвоир) после отъезда М. Е., говорил мне: «Вот видишь, какие бывают формальные люди». Если не ошибаюсь то в мае или июне 42-го года подходит ко мне бригадир одной из бригад Вильчик Иосиф, сын механика одного из челябинских совхозов, обрусевший чех, и предлагает быть у него звеньевым по ремонтно-строительным работам внутри зоны. Эту работу поручили выполнить его бригаде, но нет ни одного специалиста-строителя, который мог бы решать и технические вопросы. Ему посоветовали переговорить со мной. Я согласился, т. к. работа в зоне это не тяжелая физическая работа землекопа.

На первый случай начальник правобережного участка предложил построить небольшую вошебойку, причем продумать самому, чтобы она была именно небольшой и безопасной. Я составил эскизный проект, одобренный им. В это звено подобрали 8 человек, из них 5 из своей бригады: Кораблева и Солдатова – столяров, Никишина-бородача – плотника, художника Афанасьева и еще какого-то – не помню.

Для звена была обведена одна комната в одном из бараков, где можно было поработать над эскизом и даже чертежами т. к. после сооружения вошебойки начальник поставил новую задачу – построить в земле две емкости для квашения капусты на зиму, каждая диаметром – 2,5 м и высотой 2 метра, да так, чтобы рассол не вытек через бетон.

Пришлось браться и за это дело. Однажды Афанасьев пришел в нашу комнату с кусочками эбонита и плексигласа разных цветов, взял ножик и начал что-то мастерить. Часам к 9 вечера у него был готов мундштук с набором цветных стекляшек в середине и в эту минуту вошел начальник участка. Мундштук Афанасьев не успел спрятать. Он взял его со стола, повертел несколько раз и сказал: «Интересно, красиво. Сделай мне такой», – и отдал ему мундштук. Вечером следующего дня Афанасьев вручил начальнику такой же мундштук. Дня через четыре ему было заказано уже 10 штук таких мундштуков. Вечерами и я стал делать такие мундштуки, получалось неплохо. Сделал себе с врезанной монограммой на конце. Всем понравилось, в том числе и начальнику участка. Мундштуки пошли в ход с небывалой быстротой.

С некоторых пор я обратил внимание на одного дистрофика, который не лазил по помоям и не искал там объектов, а сидел где-нибудь в кутке и что-то строгал. Оказалось, он делает деревянные ложки и меняет их на кусок хлеба или порцию баланды и этим себя поддерживает. Вот тут-то и зародилось у меня мысль: «а что если вот таких дистрофиков, которые в своем большинстве обречены на смерть благодаря помойках, посадить их за стол и научить делать ложки». Несколько дней я специально присматривался к «мастеру ложек», брал в обеденный перерыв у него стружек и сам пробовал ими работать. Оказалось, никакой сложности, ничего особенного и больше укрепился в своей мысли, помочь ослабевшим людям, дать им возможность изготавливать ложки, установив какую-то небольшую норму на первое время, но при выполнении этой нормы получать им не 400 гр. хлеба, а допустим – 600 гр. и нормальную еду. Эту мысль я решил высказать начальнику участка. Он внимательно выслушал меня, задумался, а потом заявил: «А знаете, ваша идея мне нравится, надо поговорить с лейтенантом Мельниковым Александром Ивановичем, начальником ППГ колонии».