Текст книги "Десять лет на острие бритвы"

Автор книги: Анатолий Конаржевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Я замерщик

Когда освободился замерщик, мне предложили занять его место. Так совершенно неожиданно изменилось мое положение. Из землянки я перешел в плетенку рядом с вахтой, где жили нарядчик, десятник Акоев, каптер и замерщик. Теперь я уже не был привязан к одной бригаде. Моими подопечными стали все бригады колонии.

Кормили нас однообразно, но сытно; поэтому люди не теряли силы, несмотря на тяжелый физический труд.

Через некоторое время меня расконвоировали, это было приятной неожиданностью. Я получил возможность оставаться на целый день в зоне, спокойно писать письма, вести свои записки, продумывать методы своей новой работы. Теперь я мог выйти на берег красавицы Джиды и любоваться ее быстрым течением, наблюдать как бурятки с ружьями за плечами верхом на лошадях перегоняют большие стада скота через Джиду, как быстрое течение относит их на целый километр в сторону. Имел возможность в выходные дни пробираться через камыши в молельные домики и долго рассматривать страшных, зубастых синих божков и великолепно выполненные в бронзе статуэтки богинь.

Буряты и монголы в то время только начали заниматься сельским хозяйством, преодолевая поверие о том, что копать землю – значит наносить раны матери-земле. Сколько было передумано на берегу реки, под шум ее течения! Где правда? Где совесть правоохранительных органов, их работников? Неужели обо всех ужасах, которые переносили и переносят тысячи, десятки тысяч ни в чем не повинных людей, не знает Сталин?! Эта мысль терзала больше всего. Неужели он знает и молчит? Тогда я ничего не понимаю, отказываюсь понимать. Нет, этого не может быть, чтобы он был не тем, каким представлял его народ и, в том числе, я.

Приходившие сомнения тут же отбрасывал, считая их кощунством. В конце концов Сталин не один. Есть же Калинин, Ворошилов, Молотов и другие члены правительства и ЦК партии. Спрашивается: где ни? Не может быть, чтобы они все стояли в стороне, не знали о творившемся в стране и молчали. Или действительно классовая борьба приняла острые формы?

Вспомнились происки врагов, имевшие место на Магнитке, когда подпиливались леса, на которых работали люди, то подрубались столбы эстакады, то бросали в турбину чайку, поджигали тепляки, подпиливали трос лебедки, поднимавшей на высоту сорок метров люльку с монтажниками, что привело к гибели комсомольца Миши Крутякова. Все эти вредительские акты действительно имели место и это не было выдумкой или случайностью. Еще и еще раз возникал вопрос, где же истина? Ответить на него я тогда не мог.

Разве я знал о политике, проводимой Ежовым, Вышинским, Берия с согласия Сталина – кумира народа, направленной на массовое уничтожение людей, о списке, утвержденном Сталиным в марте 1937 года, согласно которого 250 человек заранее были приговорены к расстрелу, 185 – к тюремному заключению на 10 лет и 60 – на 8 лет. И все это только по десяти регионам страны. Кто из нас, рядовых работников и большинства руководящих работников партии, знал о существовании донесения Ульриха от 15 октября 1937 года, направленного Берия, которое гласило: «За время с 1 октября 1936 года по 30 сентября 1938 года Военной коллегией Верховного суда СССР и Выездными сессиями коллегии в шестидесяти городах осуждено: к расстрелу – 30 514 человек, к тюремному заключению – 5643».

Только подумать! Ведь это была «работа» всего-навсего одной военной коллегии, выносившей эти приговоры, главным образом, людям военным, а сколько было других?! Даже представить себе трудно масштабы невиданного уничтожения невинных людей в годы власти Вышинского, Берия и Ежова, этих ближайших сподвижников Сталина, приготавливавших материал и осуществлявших настоящий геноцид советской интеллигенции, также заблуждавшейся в своей вере в Сталина, как и я.

В Ленинские времена, даже в самые трудные годы становления Советской власти ничего подобного не было. Достаточно привести высказывание одного из старейших чекистов Мартина Яновича Лациса, который считал, что за два года гражданской войны, когда по стране полыхали кулацкие восстания, когда контрреволюционные заговорщики убивали, вешали, зарывали в землю живыми коммунистов, красноармейцев, советских работников, за эти два года органами ЧК было арестовано 128 тысяч человек, причем 54 тысячи, т. е. половина, освобождены ввиду незначительности преступлений. К высшей мере наказания было приговорено 9641 человек, в том числе – 7068 контрреволюционеров, 1204 – отъявленных бандитов. Пролетарий был сдержан и мягок (Новый мир, № 7, 1961 год, стр. 199).

Я старался противосталинские мысли отгонять, не думать об этом, заглушать их работой. Когда Джида слегка замерзала, пользуясь относительной свободой, выходил на рассвете с ведром и колотушкой на реку и добывал спящих под тонким льдом у самого берега налимов. От удара колотушки по льду над спящим налимом последний, оглушенный, переворачивался, я быстро пробивал лунку и доставал рыбу. За какой-нибудь час набиралась половина ведра. Повар колонны варил из добычи великолепную уху, которую я и мои соседи с удовольствием уплетали, особенно налимью печень, приготовленную отдельно.

В колонну поступило небольшое пополнение. Среди вновь прибывших оказался некто Екальчик – веселый, остроумный еврей, всегда имевший в запасе неисчерпаемое количество анекдотов, частенько изрекавший: «Что бедному еврею надо? Кусочек хлеба и вагон масла». У него оригинально сложились обстоятельства, приведшие на скамью подсудимых и в лагерь.

Отец и мать жили в Москве. Квартира была большая, и старики решили сдать одну комнату в аренду. Вывесили объявление. Вскоре появился прилично одетый гражданин, согласился на предъявленные ими условия заявив, что проживет не более двух недель и все деньги внес вперед. Старушка, будучи любопытной и наблюдательной, обратила внимание на то, что жилец приходит домой с одним чемоданчиком, а уходит с другим, а потом как придет, то обязательно закрывает дверь на ключ. Решила подсмотреть через отверстие от ключа второго, недействующего, замка и увидела, как жилец достал чемоданчик, положил его на стул, затем открыл чемодан с которым пришел, и начал перекладывать в него целую кучу денег, а потом из него же вынул несколько пачек с новенькими деньгами. У нее забилось сердце от увиденного богатства. Эти деньги не давали ей покоя ни днем, ни ночью. Ничего не говоря мужу, она в один из дней, воспользовавшись запасным ключом, взяла три или четыре сотни рублей новенькими, а чтобы жилец не подумал, если только обнаружит пропажу, что это сделали хозяева комнаты, разбила стекло в окне и таким образом имитировала кражу.

На другой же день жилец съехал, заявив, что не может оставаться там, где происходит воровство. Старушка спрятала деньги от мужа в укромное место и решила понемногу пользоваться ими так, чтобы не заметил старик. Прошло какое-то время и, старая женщина, взяв двадцатипятирублевку пошла в магазин купить масло. Получив сдачи решила полакомиться пирожным. Ей этих двадцати пяти рублей хватило надолго. В банке однажды обнаружили одну, а затем и вторую фальшивку, поступавшие из магазинов одного и того же квартала и докопались до матери Екальчика.

Нагрянул обыск, и нашли три сотни фальшивых 25-рублевок. Началось следствие. На вопрос, откуда у нее эти деньги она, не задумываясь, отвечала: от сыновей. Наведенные справки установили: один сын – химик, второй – технолог в полиграфической промышленности. Все стало ясным. Привезли их в Москву. Естественно, они отрицали предъявленное им обвинение, но мать твердила свое: их деньги. Во время одной из очных ставок она обратилась к ним: «Неужели вы допустите, чтобы ваша мать на старости лет пошла на каторгу?» И он, младший Екальчик, решил взять на себя вину, заявив, что деньги изготовил он один. Это была якобы пробная партия, после которой он все препараты уничтожил. Но еще при мне он получил письмо от матери, где она Христом богом умоляла ее простить, что она больше не может жить, т. к. совесть замучила. В конце концов она пошла к прокурору и рассказала ему обо всем, как было на самом деле.

При мне его отправили в Москву на переследствие. Работа шла нормально, расхождений моих замеров с замерами участкового замерщика, производившего их с подчиненной ему инструментальной группой не было, все совпадало и ко мне не предъявлялось никаких претензий. Правда, это доставалось нелегко. Приходилось иногда кривить душой, заменяя в актах категорию уложенного грунта в полотно дороги ради того, чтобы не посадить колону на голодный паек, зная, что невыполнение нормы не было связано с халатной работой людей, их нерадивостью, а действительно завышенными нормами, которые никто не хотел пересматривать. А в насыпи полотна кубометры сходились.

Неожиданный поворот

Наступила зима. Неожиданно для меня приходит вызов в Усть-Кяхту – Штаб Отделения. Уже было уложено железнодорожное полотно и местами рельсы. На некоторых участках пользовались дрезинами. Оказалось, вызывал главный инженер Сегал и сообщил о моем назначении замерщиком Бюлитайского участка. «В вашем распоряжении будет инструментальная группа. Вы пока поселитесь в домике недалеко от вашей колоны, у вас будет дневальный, будете получать в колоне продукты на себя и на группу, а потом переберетесь в Билютай. Мы вам доверяем, надеемся, не допустите нарушений».

Все это было так невероятно, что просто не верилось, но факт остается фактом. Каждые две недели я должен был являться в отделение и докладывать о состоянии дел. Теперь надо было проверять и чисто строительные работы, связанные с обустройством станций, разъездов, инженерных коммуникаций. Моим куратором в техническом отделе была жена Сегала, жившая долго в Ленинграде, в связи с чем с каждым моим приездом всегда находились интересные темы для разговоров и воспоминаний о прожитых там днях и годах. Она никогда не гнушалась мной – тем, что я заключенный, с известным риском для себя приглашала меня на чашку чая, снабжала последними литературными новинками. Особенно щедро и систематически это делала, когда узнала, что я в какой-то степени связан с литературным миром Ленинграда, будучи мужем сестры Сергея Семенова, работавшего одно время руководителем крупнейшей литературной консультации Ленинграда и директором Пушкинского заповедника в Михайловском. Встречался у него со многими писателями Ленинграда. Когда Сегал узнала, что моя жена прямо под своим именем фигурирует в его романе «Голод», что я знаком с такими артистами, как Елизавета Ивановна Тиме, Утесовым, Ходотовым и многими другими, будучи почти три года членом художественно-политического совета Ленинградского облпрофсовета, ее внимание ко мне увеличилось. Я был неплохо знаком с артистическим миром еще и потому, что моя сестра Ира была мастером художественного слова.

Болезнь и неизвестность

Мое положение было каким-то необычным. Работал я как и все вольнонаемные, никому из них не приходило в голову даже намекать на мою неполноценность, как гражданина, хотя, по роду работы, приходилось настойчиво отстаивать перед ними свою позицию. Это положение в какой-то степени сглаживало остроту чувства обиды. Разница была в том, что я был далек от семьи и не получал зарплаты.

Шел второй год заключения. Все мои жалобы, посылаемые через вольнонаемных друзей, оставались без ответов или приходили стандартные «пересмотру не подлежит». Сглаживало и то, что на мне лежала ответственность, что во многом от меня зависело состояние нормального питания большого количества таких людей, как я, оказавшихся по милости неизвестно чьего произвола, в этих краях за проволокой. Приходилось даже в 50-градусный мороз шагать пешком по нескольку километров среди голых безлюдных сопок, когда блеск снегов слепил глаза и их от мороза ломило, было трудно дышать, а идти надо, иначе колонна сядет на минимальное продовольственное снабжение. Мне доверяли, значит я был нужен и это меня утешало.

В январе 1939 года я заболел. Беспричинно поднялась температура. Принял аспирин. Утром все было нормально и я пошел в одну из колонн, а к вечеру – опять температура. Так продолжалось неделя. Придя к фельдшеру, я получил какую-то микстуру, которую пил дня три, но лучше не стало. Кое-как добрался до больницы. Оказалось температура 40 градусов. Определили – аппендицит. Хирурга нет: он работает в Усть-Кяхте. Отправить туда – не довезут, гнойный аппендикс может вот-вот лопнуть и тогда – конец. Обложили меня льдом, и лежал я с ним не меньше недели. Лежал смирно, даже шевелиться запретили.

Прошел февраль, а я все лежу, не разрешают вставать. Однажды появился в лазарете начальник учетно-распределительной части участка и, поинтересовавшись состоянием моего здоровья спросил, скоро ли буду выписан. Через неделю он появился опять, а потом, в одном из своих очередных посещений, потребовал официальную справку за подписью двух врачей, что я действительно являюсь тяжелобольным: якобы запросили из Улан-Уде, т. е. из управления лагеря. Эти систематические запросы обо мне привели к мысли: «А вдруг на пересмотр дела?» В лазарете работал бывший судовой врач, имевший большой практический стаж и бывший (до ареста) директором туберкулезного института в Свердловске, оба «контрреволюционеры».

Все мое лечение состояло из приема какой-то микстуры и прогрева синим светом живота: болей не было никаких. Понемногу начав ходить, я стал уговаривать врачей выписать меня из лазарета, благо уже пошли по линии паровозы, не говоря уже о дрезинах. Наконец, в конце марта меня выписали. Но этот день остался в моей памяти на всю жизнь.

Недавно привезли почти в беспамятном состоянии из какой-то колонны того самого Володю, который был в моей бригаде: он умирал от крупозного воспаления легких, которое получил пролежав около двух часов на снегу в наказание за неповиновение на работе стрелку-охраннику. Последний и придумал такое наказание. Результат – смерть… До сих пор мне все слышится мольба умирающего Володи, обращенная к матери: «Мама, мамочка! Спаси меня!» Но врачи ничего не могли сделать, чтобы спасти его. Тогда же вспомнился и другой случай подобного преступления против человечности, о котором рассказывал мне один заключенный из штрафной колонны: к полной открытой бочке с водой привязали штрафника и погнали его во всю прыть по бездорожью – вода выплескивалась из бочки прямо на человека, а мороз был в 27 градусов. Хорошо, человек не заболел, все обошлось благополучно. Но ведь так себя вели фашисты во время войны! Откуда же такая жестокость у людей? Откуда это звериное чувство садизма?!

Выписавшись из больницы, сажусь на отходящий в Усть-Кяхту паровоз и еду в отделение лагеря, которое должно меня направить в Улан-Удэ. Согласно положению, направился в больницу засвидетельствовать свое прибытие. Осматривавший меня в начале моей болезни врач работал тогда тоже в Билютае и при мне оттуда был переведен в Усть-Кяхту. Осматривал он очень тщательно и заявил, что он удивлен, как это могли в таком неудовлетворительном состоянии меня отпустить, да еще в такую дальнюю дорогу, и предложил немедленно ложиться в постель. Пришлось лечь. И когда ко мне зашла сестра Сегала, у нее попросил как-нибудь узнать, зачем меня вызывают в Улан-Удэ. К сожалению, это не удалось. Я остался в неизвестности. В начале мая на меня напала двухдневная малярия. Через каждые два дня меня так трясло, что я не мог попасть чайной ложкой в стакан. Запросы из Управления лагерем периодически продолжали поступать.

Возможность побега

В конце мая, наконец, меня выписали. Сразу же я был вызван в учетно-распределительную часть, где оформили мои документы. Я был включен в группу освобождающихся. Их отправили в Улан-Удэ, откуда они выйдут после вручения необходимых документов на свободу полноправными гражданами страны. Сопровождавшие поручили молодому охраннику. Сели мы в товарный вагон и тронулись в путь. На станции «Гусиное Озеро» конвоир сунул мне в руки папку с личными делами ехавших со словами: «Держи, ты тут самый старший, а я сбегаю на станцию кое-что купить». Не прошло и десяти минут, как поезд тронулся, а нашего конвоира нет и не видно. Создалось исключительное положение. Как быть? Решили, чтобы не подвести парня, не идти в штаб лагеря, а ожидать его на вокзале. В пути ребята стали меня уговаривать достать из папки свое дело, посмотреть, что там написано, и, если надо, изъять что-либо компрометирующее. А если хочешь – беги, воспользуйся таким небывалым случаем. Мне же не позволила совесть даже взглянуть в него.

В Улан-Удэ прибыли ночью. В ожидании конвоира устроились на скамейках в привокзальном сквере. Наступил рассвет, а его все нет. Естественно возникла мысль, что кто-то может обратить на нас внимание и доложить дежурному. Ситуация складывалась неприятная. К нашему облегчению, конвоир появился. Увидев нас обрадовался, подбежал и пожал каждому руку. «А я-то думал, что попаду под суд. Спасибо, что не пошли в лагерь сами».

В лагере меня направили в барак, оказавшийся пустым, без жильцов. Целый день бродил я бесцельно по зоне, никто меня не вызывал. Вечером расположился на голых нарах, но спать не пришлось, т. к. напала целая стая клопов. Пришлось перебраться на пол, но и там их оказалась уйма. Решил вокруг себя сделать водяной барьер, но он мало помог – клопы падали на меня с потолка, как парашютисты. Такого обилия этих мерзких насекомых я больше в жизни никогда не видал. Такова была санитария и гигиена под самым носом высокого начальства Южжелдорстройлага НКВД на ДВК.

Опять этап

Утром меня вызвали в учетно-распределительный отдел и объявили: «Вы отправляетесь по спецнаряду на строительство Куйбышевского гидроузла». Все мои мечты о пересмотре рухнули. Куйбышевская гидростанция строилась тогда не там, где действует сегодняшняя. В 1940 году ту законсервировали и все средства, несмотря на произведенные большие затраты по ГЭС, перебросили на строительство Безымянских авиационных заводов. Значит, опять этап, опять неизвестность. Так хорошо, благоприятно сложилась для меня обстановка здесь, в Бурято-Монголии. Среди окружающих меня людей я встретил понимание моего положения, увидел их стремление облегчить мою тяжелую участь, а главное, не ощущал за своей спиной винтовки и не слышал окриков охранников, усвоивших вдалбливаемую им мысль, что они имеют дело не просто с заключенными, а с врагами народа, по отношению к которым все недозволенное – дозволено. И вот опять все снова. На следующий день меня отвезли на станцию, посадили в стоящий в тупике специальный вагон, разделенный на две части: одна предназначалась для двух или трех арестантов, вторая – для охраны.

В этом вагоне я познал, что такое землетрясение. Я знал, что вагон стоит на однозвенных рельсах и никуда двигаться не в состоянии, а тут вдруг сильный толчок, сначала один, затем другой. Охранник, как обалделый, выскочил из вагона, но все стихло. Это было землетрясение.

Вечером за мной пришли два конвоира и повели к пассажирскому поезду. Поместились в крайнем купе. Один из охранников сразу же залез на верхнюю полку спать, второй сел рядом со мной и предложил расстелить матрац и лечь. Потом они поменялись ролями. Днем мы приехали в Иркутск. В тюремной машине меня доставили в тюрьму. Попал я в камеру, где находился только один человек. По произнесенному приветствию я понял, что передо мной иностранец. Разговорились. Оказался он чешским коммунистом, членом ЦК, работавшим до ареста в Комитерне. Был осужден за шпионаж и попал на Колыму. Там сумел отослать через добрых людей весточку своим товарищам. Теперь его везут в Москву и он надеется на освобождение. Чех считал, что его взяли по доносу одной сволочи, которую он знал.

В Иркутске я пробыл всего одни сутки, откуда меня отправляли уже в арестантском вагоне и пришлось перенести донельзя унизительные процедуры обыска в тамбуре (об этих обысках и осмотрах я уже писал выше). После этого меня посадили за решетку одного из купе все равно, как дикого зверя в зверинце. В купе находился малолетка, который сидел за поджог дома такого же мальчика из чувства мести.

Прошел он, очевидно, уже большую школу лагерного «воспитания» и превратился в настоящего хулигана. Что он только не вытворял в дороге! Пел во всю глотку самые похабные блатные песни, на станциях стучал в окно и орал, что его бьют, танцевал совершенно немыслимые танцы на сплошной верхней полке. В общем было «весело». Конвой терпел. В компании этого молодца пришлось ехать до Новосибирска. Вот вам и трудовые исправительные колонии, а это было одним из образцов воспитания. Очевидно, не следует иметь общие лагеря и колонии, а нужны такие, которые не давали бы возможность отрицательна воздействовать на молодых нарушителей, впервые попавших под действие законов, охраняющих нормальную жизнь общества. Воспитывать надо не только трудом, а превращать его в панацею – величайшая ошибка.

Существующие лагеря и колонии в таком виде, какие они есть сегодня и с таким содержанием воспитательной работы среди молодежи, никогда не добьются перевоспитания ее в необходимом для общества направлении. «Героизму» недозволенного необходимо противопоставить более сильные и эффективные методы воздействия на психику молодого преступника, еще неискушенного легкой жизнью. Рассказы о привольной жизни, о ресторанах, о доступных девочках, о хороших заграничных костюмах, транзисторах и тому подобных «прелестях» о которых мечтают многие молодые люди, действуют на них гораздо сильнее, чем скучные, неумело проводимые политчасы. Рецидивисты не должны, не могут находиться в одной группе, в одной колонии и одном лагере с новичками преступлений.

Неискушенные, еще не отравленные молодые преступники «вольной жизнью» должны попадать в руки высококвалифицированных педагогов, а не таких начальников культурно-воспитательной части, об одном из которых рассказано в повести «Пережитое», где тот требовал от автора этой повести написать пьесу в течение нескольких дней, и, когда тот заявил, что он не Шекспир, то последовал вопрос: «А где этот Шекспир?» В ответе было сказано ради шутки: «В бараке». И вот реакция: «Немедленно пришли его ко мне!» А когда выяснилось, что никакого Шекспира в лагере нет, то шутник был наказан. Конечно, подобные воспитатели не смогут противостоять теневому, негласному «воспитанию», тихой сапой отравляющего пока еще мало искушенные умы. Отсюда, вполне естественно, напрашивается вывод: «НЕЛЬЗЯ ПУСКАТЬ ВОЛКОВ В ОВЕЧЬЕ СТАДО».

В Новосибирске пришлось мне идти пешком в пересыльную тюрьму. К счастью, в пересылке я пробыл только два дня в компании какой-то группы аферистов и двух воров в законе; один из них, старый цыган, отдавал предпочтение не конокрадству, а воровству и имел кучу подручных, работавших на него, но получавших крохи в виде милости.

И опять арестантский вагон и те же унизительные процедуры, к счастью, последние на этом пути. И вот я в Куйбышеве, в центре России – это все же не Сибирь. Начался новый период моего заключения.