Текст книги "Десять лет на острие бритвы"

Автор книги: Анатолий Конаржевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Кроме того, благодаря решению ВЦСПС по моей информации на президиуме о бытовом положении ИТР на Магнитке и моей статьи по этому вопросу в «Труде», надо было реализовать намеченные мероприятия по созданию более или менее сносных бытовых условий для инженерно-технических работников строительства и завода. Бюро инженерно-технической секции добилось многого в этом отношении, ее авторитет значительно вырос в глазах технической интеллигенции Магнитки, особенно с открытием ДИТРа. В конце 1932 г. мне предложили возглавить иностранный отдел комбината. Предложение мною было принято, утверждение пришло через горком партии. Началась напряженная, но интересная работа с иностранными специалистами, но от работы председателя ИТС меня не освободили, им продолжал быть до 1936 года.

С 1931 года начальником строительства стал Яков Семенович Гугель, сменивший Шмидта, несмотря на то, что ему было всего 28 лет от роду, он с первых дней проявил себя энергичным, грамотным, настойчивым руководителем. Годы его работы на Магнитке, пожалуй, явились самыми насыщенными по энтузиазму, по развитию соцсоревнования, и тяжелыми, с точки зрения, освоения небывалых объемов и совершенно новой техники.

Мои отношения с момента перевода в иностранный отдел с Я. С. Гугелем сложились не ахти как хорошо, т. к. существовал конфликт между ним и инженерно-технической секцией, настойчиво добивавшейся улучшения бытовых условий ИТР, выполнения его же приказов и первое мое столкновение с Яковом Семеновичем уже в должности начальника ИНО произошло на следующей почве:

Мне надо было выехать как избранному Уральской конференцией ИТС делегату на пятый Всесоюзный съезд инженерно-технических секций, а Гугель не захотел меня отпустить, причем, это нежелание появилось у него за час до отхода поезда. Весь состав Магнитогорской делегации был уже готов к отъезду и ждали меня. Яков Семенович заявил мне, что я нужен здесь, на самом деле никаких неотложных дел в иностранном отделе в эти дни не было. Он думал, что я, будучи в Москве, подниму вопрос о бытовых делах и неудовлетворительном выполнении его приказов, тем более, что в недалеком прошлом начальнику АХУ Гаврилову Бюро ИТС вынесло выговор с предупреждением об исключении его из ИТС за невыполнение ряда мероприятий зависимых от него, что вызвало несколько негативную реакцию со стороны Я. С. Гугеля.

Я немедленно отправился к Спирову, в то время первому секретарю горкома партии. Он был у себя. Выслушав меня, он позвонил по телефону Гугелю, сказал ему, что задерживать делегата съезда нельзя и Конаржевского надо отпустить. Гугель доказывал свое. Они ни к чему не пришли. «Не знаю, как тут и быть, т. Конаржевский. Ладно, давайте отправляйтесь, до отхода поезда остается каких-нибудь 10 минут. Вы уже опаздываете. Грех я беру на себя. Садитесь в мою машину и быстрее на вокзал». Когда я приехал на вокзал, поезда уже не было. Решили его догонять. Его обогнали за Субутаколе и лишь на Гумбейне я занял свое место в вагоне. Делегаты считали, что я уже не поеду на съезд. При первой встрече с Гугелем, когда я вернулся из Москвы, Гугель, поздоровавшись со мной, с усмешкой сказал: «Ну как, Анатолий Игнатьевич, натрепался в Москве на нас? Ильдрым был на моей стороне, он не возражал против поездки, ведь он курировал отдел».

В Москве меня действительно внимательно выслушали в ВМБИТе (Всесоюзном межсекционном бюро инженеров и техников) и обещали вынести вопрос о бытовом положении ИТР Магнитостроя на Президиум ВЦСПС. Товарищи Прокофьев и Лебедев сдержали свое обещание.

Осенью вопрос слушался на Президиуме ВЦСПС. Проводил его Н. Шверник, присутствовали тт. Гуревич, начальник Гумп’а Вышинский, Зелинский (Центросоюз), Питерский (других не помню). Мне было дано для сообщения семь минут. Сыграла также определенную роль в ускорении слушания этого вопроса моя большая статья в одном из сентябрьских номеров газеты «Труд» о положении ИТР на Магнитке. С. Я. Гугелю был вынесен выговор за пренебрежение к бытовым нуждам ИТР и предложено провести ряд практических мероприятий. Вот тогда-то были организованы для ИТР магазины, парикмахерская, столовые и даже баня. Отведен под дом ИТР двухэтажный щитовой дом недалеко от заводоуправления. Гостиница превращена в общежитие ИТР. Все это сказалось на значительном повышении авторитета инженерно-технической секции. Гугель Я. С., несмотря на полученные взыскания, никогда не менял благоприятное расположение ко мне. В 1933 г. он был переведен на Азовсталь. Период его работы на Магнитке, пожалуй, являлся самым насыщенным по энтузиазму, по развитию соцсоревнования на площадке.

В те годы особую роль на стройке сыграл комсомол с его трудовым порывом, заражавших даже индифферентных ко всему людей, втягивавший их в свою орбиту. Именно в этот период, в период руководства строительством Гугелем Я. С., выявились такие молодые таланты, как Беккер, Тамаркин, Джапаридзе, Познанский, Райзер, Заслав, Анкудинов. В 1937 году Я. С. Гугель погиб в тюрьме.

После Я. С. Гугеля директором стал Мышков. Не ладились дела на домне, ее все время лихорадило, дело даже дошло до аварийного состояния. Весь актив был мобилизован и расставлен по многочисленным объектам с целью предупреждения возможных осложнений, успокоения нервозной обстановки и опровержения всякого рода нелепых слухов, которые кое-кто стал распускать, вроде того, что домна № 1 закозлилась и надо будет ее взрывать и тому подобное. Меня горком закрепил за цехом разливочных машин и я должен был следить за тем, чтобы рабочие смены не допускали скопления льда в мульдах, т. к. лед при разливке чугуна вызывал сильные взрывы, от которых сотрясались конструкции цеха, что могло привести к аварии. Чугун поступал редко и небольшими порциями. Мульды охлаждались и, если в них успевал образовываться лед, происходила серия взрывов. Бывали моменты, когда мне становилось даже страшно. В доменном цехе почти сутками находился технический директор Адам Александрович Свицин, инженер старой, закалки, окончивший два ВУЗа, к которому за консультациями по разнообразным вопросам обращались многие иностранные фирмы, в т. ч. из США и Германии. Считался крупнейшим специалистом в области металлургии и, очевидно, не зря его т. Орджоникидзе назвал королем металлургов, упрекая в допущении такого состояния в доменном цехе. Из Уральского обкома приехала в связи с создавшимся положением целая бригада во главе со вторым секретарем обкома. Я был свидетелем довольно жестокого отношения Свицина ко всем штабам, которые были тогда организованы в связи с аварийным положением.

Придя в контору доменного цеха, в ней кроме Свицина никого не было, я хотел выяснить, сколько времени придется еще находиться на разливочных машинах. Со Свициным Адамом Александровичем у меня были всегда самые непринужденные отношения, и с иностранным отделом он имел постоянную связь. В это время в контору зашел второй секретарь обкома (не помню фамилию).

Свицин сразу задал ему, с моей точки зрения, весьма нетактичный вопрос: «Что вам надо? Посторонним здесь делать нечего». Секретарь, ни слова не сказав, повернулся и вышел. Свицин обратился ко мне:

– Вы понимаете, они только мешают своими заседаниями, отнимают время, а ведь дело не в заседаниях и совещаниях, а в работе.

Такая резкость с его стороны допускалась, очевидно, потому, что С. Орджоникидзе предоставил ему неограниченные права для быстрейшей ликвидации создавшегося аварийного положения.

Григорий Константинович Орджоникидзе

Ожидался приезд т. С. Орджоникидзе на Магнитку. Общеизвестно, какое значение в те годы т. Серго придавал использованию иностранного опыта. Являясь инициатором этого дела, он следил систематически за тем, чтобы опыт не только отдельных крупных иностранных специалистов, работавших за валюту по индивидуальным договорам, но и опыт высококвалифицированных иностранных рабочих с частичной валютной оплатой и даже без валюты, был как можно лучше использован нашими советскими людьми. Это была одна из главнейших сторон деятельности иностранных бюро или отделов строек, не считая обслуживания работавших иностранных фирм.

На строительстве Магнитки работало до 800 иностранных специалистов, иностранный отдел комбината являлся одним из самых крупных таких отделов среди других строек нашей страны.

Мне было известно от работников иностранного сектора Наркомтяжпрома и от его руководителя т. Сушкова, что им приходилось систематически информировать т. Серго о состоянии работы отделов и, в частности, Магнитогорского. Вполне естественно, что я был готов к возможным вопросам со стороны Наркома по работе отдела, но, независимо от этого, все же при мысли о предстоящей встрече волновался, хотя и знал исключительно притягательную силу человека, возглавлявшего самое сложное и самое большое хозяйство Советского Союза – тяжелую промышленность. Знал его справедливые, объективные оценки работников и его требовательность к ним, когда она подтверждалась реальной возможностью.

Тов. Серго никогда не требовал невозможного, наоборот, поправлял товарищей не совсем обдуманно бравших на себя нереальные сроки для выполнения какого-либо задания, исходя из желания сделать приятное Наркому. В этих случаях т. Орджоникидзе говорил:

– Подумайте еще раз, не торопитесь. Мне кажется, что вы назвали их нереально, не стесняйтесь, ведь вам выполнять и не забудьте, что надо быть человеком слова, его не надо бросать на ветер.

Свидетелем одного из таких разговоров мне пришлось быть самому, когда начальник коммунального управления (фамилию сейчас не помню), брал очень жесткие, почти невыполняемые сроки очистки территории 5-го жилищного участка от мусора.

На второй день приезда Наркома небольшая группа 15–20 работников комбината и строительства, вызванная новым директором т. Мышковым в заводоуправление, среди которых были тт. Познанский, Беккер, Райзер, Поверенный, Тамаркин, Беляев, Меркулов, Свицин и др., фамилии которых сейчас не помню, оживленно беседовали между собой в тупике коридора, метра три после дверей, в приемную директора, в ожидании приезда т. Орджоникидзе на это совещание.

С. Орджоникидзе появился несколько неожиданно, и вместо того, чтобы войти в кабинет, направился прямо к нам и начал здороваться с каждым из нас в отдельности, подавая руку. Меня поразило до глубины души, когда т. Серго, подойдя ко мне, протягивая руку спросил:

– Ну а вы, т. Конаржевский, как себя чувствуете в должности начальника ИНО?

Я был буквально ошеломлен. Как мог он запомнить фамилию, которая трудно запоминается и произносится, и вообще помнить меня, когда мне всего один единственный раз пришлось с ним встретиться год тому назад и то порядка нескольких минут, на партийно-хозяйственном активе, где мне довелось выступать как одному из руководителей инженерно-технической общественности Магнитогорска.

Оказывается, Орджоникидзе обладал колоссальной памятью и великолепно сохранял в ней лица и фамилии даже тех людей, не являвшихся ведущими «фигурами».

– Я знаю, вы работаете сейчас в иностранном отделе, мы с вами еще встретимся и поговорим. Вы расскажете мне, как у вас идут дела – это меня интересует.

Эти слова Наркомом были сказаны удивительно приветливо, покоряюще. От чего сразу прошло первоначальное смущение и в душе возникло чувство большой симпатии, безграничного уважения к этому человеку, за ту простоту и человечность, проявляемую к людям независимо от их положения и ранга. Он пригласил всех зайти в кабинет. Это совещание было несколько необычно, оно скорее всего напоминало самую простую, без всяких формальностей беседу, в которой руководители строек Магнитки рассказывали о трудностях, имевших место в ходе строительства цехов первого советского металлургического гиганта.

Тов. Серго внимательно выслушивал каждого, изредка задавал вопросы и попросил своего секретаря брать на заметку то, что он считал нужным и возможным сделать в порядке помощи через правительство, отвергая ряд просьб, которые с его точки зрения могли быть решены на месте без его вмешательства. Особенно это касалось недостатка рабочих, на что жаловались все руководители строек.

В своем коротком резюме Нарком обратил внимание на необходимость резкого изменения отношения всех присутствующих к вопросам быта, отметив совершенно неудовлетворительные условия рабочих и инженерно-технических работников, захламленность жилых поселков, их неблагоустроенность и тогда же запретил называть строившийся на левом берегу «соцгород» социалистическим, т. к. по его мнению, ни планировка, ни сами дома, отсутствие наружного благоустройства и захламленность территории – ничего общего с понятием «социалистический» – не имели. Сейчас этот район города настолько изменился, что его просто не узнать, очевидно, архитекторам города пришлось немало поработать над его облагораживанием, в чем они несомненно добились большого успеха.

Тов. Серго в своем выступлении на этом совещании подчеркнул, что устроенный быт прекратит исключительно большую текучесть рабочих и ИТР и создаст нормальное положение на стройке. Одновременно с этим, им была предъявлена большая претензия по этому вопросу к бывшему директору комбината Гугелю Я. С.

На этом же совещании я просил Орджоникидзе дать согласие на встречу с городским активом инженерно-технического персонала секции Магнитогорска, на что получил немедленное согласие.

Такое совещание было созвано на другой день в Доме инженерно-технических работников – (ДИТР), где впоследствии находился клуб трудовых резервов. Это деревянное двухэтажное щитовое здание в свое время было «отвоевано» у дирекции комбината благодаря большому нажиму со стороны инженерно-технической общественности города, Горпрофсовета и даже вмешательства Всесоюзного Межсекционного Бюро инженеров и техников при ВЦСПС. К этому зданию был пристроен зрительный зал на 600 мест с небольшой, эстрадного типа сценой, в 1934 году реконструированной в совершенную сцену по последним требованиям сценической техники.

В ДИТРе не было еще той богатой красивой обстановки комнат, которая там появилась полгода спустя. В день совещания ДИТР ничего привлекательного из себя не представлял, кроме хорошего, по тому времени, для Магнитки зрительного зала.

Этот вечер остался в памяти у меня на всю жизнь. Ведь мне было всего 27 лет, не так давно я еще был комсомольцем и вот я сижу рядом с Наркомом, да еще с каким! С тов. Орджоникидзе. Волнуюсь! Думаю, как бы не допустить какой-либо ошибки. В своем вступительном слове, открывая собрание, не хочется выглядеть «молодо-зелено». Тогда не было еще привычки выступать по бумажкам, как это делается сейчас и что производит неприятное впечатление на слушателей, выступали как умели и, поэтому все выступления звучали как-то искренне и убедительно, хотя, быть может, часто и коряво с точки зрения их литературного построения.

Перед совещанием т. Серго отозвал меня в сторону и попросил, пока собираются, вкратце рассказать о положении дел в иностранном отделе. Наша беседа длилась около десяти минут. Здесь же он высказал мысль о необходимости начать понемногу отказываться от столь дорогой помощи иностранных специалистов, указав на то, что уже наши молодые инженеры намного шагнули вперед в своих знаниях и опыте, решают сложные технические вопросы не хуже, а иногда даже лучше, чем иностранцы и, что надо подумать о сокращении этой помощи, которая как показала практика, работа инженеров фирмы «Макки» на строительстве доменного цеха, себя не всегда оправдывала, а вызывала иногда снижение темпов строительства, связанных с ненужными переписками и трениями.

Американские специалисты этой фирмы не понимали советской действительности, а отсюда и тех потенциальных возможностей, которые скрываются в ней, не понимали и недооценивали энтузиазма советских людей, самоотверженно работавших в очень тяжелых условиях на стройке. Для них это чувство было недоступно, поэтому они допускали ряд ошибок в своих расчетах и прогнозах, но с американской методичностью, высокомерием отстаивали свои, как они считали, непогрешимые позиции, фактически тормозившие ход строительства.

Орджоникидзе обратил мое внимание на создание самых благоприятных условий иностранным специалистам, независимо от того, кто они, инженеры или рабочие, изъявляющим желание перейти в советское подданство (а у нас на Магнитке таких было много), т. к. это фактор, как он сказал, «очень показателен для заграницы и имеет известное политическое значение, особенно для немецких рабочих».

В этой беседе он подчеркнул еще раз на необходимость расширения работы по передаче опыта высококвалифицированных иностранных рабочих нашим рабочим, отметив, что хотя эта работа у нас поставлена неплохо, но все же требует еще большего расширения.

Воспользовавшись случаем, я рискнул попросить Наркома оказать нам помощь в отношении оборудования комнат ДИТРа подобающей обстановкой, показывая на сцену, где мы с ним стояли, убеждая его в невозможности пригласить в ДИТР на гастроли хороший театр, т. к. по своей величине она не соответствует потребностям такого театра.

Весь этот разговор происходил в присутствии директора комбината. Тов. Серго тут же предложил Мышкову включить постройку сцены в план строительства, при этом сказал, что надеется в следующий свой приезд быть на этой сцене. Сцена была пристроена в исключительно сжатые сроки и стала первой самой лучшей сценой Магнитогорска того времени (Драмтеатра еще не было). Она возвышалась как башня над щитовым двухэтажным домом. А еще через некоторое время, с дворовой стороны зала, пристроили стеклянный ресторан, где работал бывший царский повар. Самое активное участие в организации всех этих дел принимал Михаил Альбертович Арш, директор ДИТРа. В 1937 г. осужден на 7 лет, отбывавшего срок в Магадане.

Вскоре т. Мышков отпустил большие средства и на приобретение обстановки для ДИТРа, а я с его согласия был командирован в Москву и Ленинград, чтобы отобрать соответствующую и подобающую ДИТРу Магнитки мебель. Отправку и оплату счетов осуществляли наши представительства в соответствии с ассигнованной суммой.

Открывая собрание, я, кажется, высказал правильно все то, что давало определенное деловое направление совещанию нашего актива, а положение дел в это время было не совсем блестящим, особенно на первой доменной печи, которую долгое время очень лихорадило и вызывало беспокойство.

Больше всего, как помнится, выступали металлурги и в т. ч. А. А. Свицин, о котором т. Орджоникидзе в своем заключительном выступлении выразился как о «короле металлургов», поражаясь прорывом, имевшим место при наличии таких блестящих инженерно-технических сил. Он высказал твердую уверенность в том, что доменщики Магнитки будут впереди всего отряда доменщиков Советского Союза, что было впоследствии на самом деле.

Говоря о роли инженерно-технических работников, он подчеркивал необходимость осуществления ими систематической воспитательной работы среди рабочих, только тогда они могут быть подлинными командирами производства, когда будут заниматься не только техникой, но и работающими с ними людьми.

– В настоящее время, – говорил т. Серго, – даже трудно отличить, бывая на стройке, мастера или инженера от рядового рабочего, все обезличены, – и ставил вопрос о том, не следует ли ввести какие-то знаки отличия для ИТР, чтобы чувствовалось их присутствие в цехе, на стройке и легко всегда можно было бы найти.

В своем выступлении он обращал внимание на то, что инженерно-технические работники не могут оставаться в стороне от борьбы за лучшие бытовые условия, без которых невозможно создание и закрепление постоянных рабочих кадров и ликвидации отголосков «сезонности», канувшей в вечность.

Все его выступление было проникнуто заботой о людях, проникнуто верой в силу рабочего класса, советской интеллигенции, в их творческие способности, верой в мощь и силу непобедимых ленинских идей.

Это была моя, теперь уже третья, встреча с Наркомом.

Н. М. Мышков, в связи с неудовлетворительным ходом строительства и, особенно, неудовлетворительным освоением мощностей на заводе и участившимися авариями, был отозван в Москву. ЦК партии решило укрепить Магнитку новыми высокозарекомендовавшими себя работниками и на Магнитку в качестве ее руководителя приезжает Абрам Павлович Завенягин.

Авраамий Павлович Завенягин

А. П. Завенягин прилетел на Магнитку одновременно с Васо Ломинадзе. ЦК партии решило серьезно укрепить руководство на строительстве и заводе. В моей памяти Абрам Павлович (как обычно мы его называли), сохранился как совсем еще молодой, полный сил человек. Несмотря на его 32 года, за его плечами была и гражданская война, и учеба в горной академии, партийная работа, директорство на металлургическом заводе, Гипромез и, наконец, Магнитка. Волевое, красивое, мужской красоты лицо, голос глухой, оратором он был неважным (с точки зрения ораторского искусства уступал Ломинадзе), говорил негромко, без выражения, но кратко и по-деловому.

Стиль его работы: минимум в кабинет, максимум среди непосредственных исполнителей – начальников цехов, мастеров и просто рабочих. Кое-кто даже жаловался на него в Наркомат, мол, Завенягин долгое время не занимается конторскими делами и почти не бывает у себя в кабинете. Он считал, что самая лучшая информация – это живая связь с людьми. С работой иностранного отдела, которым в то время руководил я, куда был рекомендован горкомом партии еще в 1932 г., Абрам Павлович познакомился только через полтора месяца после своего появления на Магнитке. Он попросил меня рассказать подробно, не торопясь, о работе отдела, охарактеризовать основательно специалистов, получающих валюту, перечислить затраты, связанные с ними, оценить отношение наших специалистов к ним и взаимоотношения между ними; указать в каких цехах, на каких участках строительства работают высококвалифицированные иностранные рабочие, работающие по договорам, кто к ним прикреплен и как проходит учеба. Затем поинтересовался качеством работы инснаба, жилищными условиями, даже таким вопросом, как обстоит дело с принятием ими нашего советского гражданства. Попросил высказать мою точку зрения на перспективу работы иностранного отдела и отказа в ближайшем будущем от услуг валютных специалистов. Мнение Абрама Павловича по этому вопросу подтверждалось целым рядом фактов.

Действительно, наши молодые специалисты, приобщившиеся к темпам строительства, шедшие нога в ногу с такими энтузиастами, как Байков, Галиулин, Банников, Чурак, Редин, Петунии, Чернов и др. – сами стали вдохновителями и организаторами тех достижений, которые так хорошо описал в своем романе из жизни Магнитки «Время вперед» Валентин Катаев. Магнитка могла уже противопоставить иностранным валютным специалистам таких наших молодых специалистов, как Тамаркин, Джепаридзе, Беккер, Познанский, Тройнина и много других.

Вот некоторые характерные факты: приходит в отдел представитель фирмы АЕГ Гартман с заявлением о том, что снимает с себя ответственность за качество монтажа котла на ЦЭС, т. к. нарушают установленный фирмой режим сборки, на которую отводится фирмой 60 дней и 17 часов, а они хотят выполнить монтаж за двадцать дней. «Я с этим согласиться не могу. Передайте это заявление главному инженеру».

Оказалось, что бригадир Банных внес предложение смонтировать котел не в 60 дней, как требовал Гартман, а в 27. Его расчеты поддержали инженер Тумасов, молодые специалисты Дмитриев, Межеровский и Джепаридзе (дочь бакинского комиссара), Гартман от своего не отступал. Бригада начала монтаж по своему графику. Гартман тогда стал забирать, уходя с работы, чертежи с целью не допустить сверхурочной работы. Рабочие фирмы начали нелегально помогать бригаде разбираться в технологии монтажа и без чертежей (характерная рабочая солидарность и воздействие царившего в те годы на стройке энтузиазма и подлинного ударничества).

Котел был смонтирован за 20 дней. Гартман с явным пристрастием принимал гидравлическое испытание котла. Из 1680 трубок, при давлении 45 атмосфер, прослезилась только одна. Подписывая акт, Гартман пожал руку Банных и заявил: «Я не знаю такого случая в мировой практике, чтобы наш котел монтировался в три раза быстрее при таком высоком качестве. Вы поставили мировой рекорд. Банных, жму вашу руку».

Аналогичный случай имел место в это же время там же, на ЦЭС с фирмой «БЕРГМАН» и ее представителем Полас. Турбина станции была смонтирована бригадой Мордуховича на 30 дней раньше намеченного срока фирмой.

Таких примеров можно было бы привести множество. Наша молодежь настойчиво и смело ломала представление специалистов иностранных фирм о возможностях советских людей. Они говорили, что такое может быть только в России.

Мой разговор с Абрамом Павловичем проходил в присутствии очень интересного человека – Чингиза Ильдрыма, одного из заместителей Завенягина, курировавшего иностранный отдел. Он был первый из курдов, получивший инженерное образование, участник штурма Зимнего, командовал горской кавалерией, участвовавшей в подавлении мусавитского мятежа, вел подпольную работу в Баку, освобождал Баку, был не только сподвижником С. М. Кирова, но и другом, был первым военным комиссаром Азербайджана, первым азербайджанцем, награжденным орденом Красного Знамени. На Магнитку приехал по решению ЦК ВКП(б). Некоторое время находился в США, имея дело с фирмой Мак-Ки, проектировавшей доменный цех Магнитки.

Он, Ильдрым, дал возможность мне еще раз встретиться с Сергеем Мироновичем Кировым в 1932 году.

Разговор о работе отдела длился около часа. Абрам Павлович предложил мне подготовить материал о сокращении валютных специалистов, о чем надо будет по этому вопросу посоветоваться с т. Серго – инициатором привлечения иностранных специалистов к участию в освоении новой техники. Да, на одном из совещаний т. Орджоникидзе высказал очень рискованную для того времени мысль: «…Вопрос о том, чтобы перенести к нам достижения заграничной техники – самый важный вопрос. Тут нечего нам чваниться своим коммунизмом… Если мы сумеем перенять самые последние достижения американской техники и перенести к себе, то тогда требование о том, чтобы перегнать Америку будет иметь под собой реальную почву…» (Т. К. Орджоникидзе. Статьи и речи. М. 1957, т. 2, стр. 121–122).

Я уже собрался уходить, но Завенягин остановил меня: «Вы возглавляете сейчас инженерно-техническую общественность, являетесь председателем инженерно-технической секции и заместителем председателя городского бюро инженеров и техников. Я слышал о вашей настойчивости в организации Дома инженерно-технических работников (ДИТР) и создании более или менее сносных бытовых условий для ИТР. Ведь это работа бюро ИТС – наличие сегодня на Магнитке ИТееровских магазинов, столовой, поликлиники, парикмахерской и даже бани, не говоря уже о передаче гостиницы под общежитие ИТР. Как сейчас дела у ИТС?».

Я ввел Абрама Павловича в курс наших дел, самокритично отметив отставание в вопросах технического порядка. Актив секции сильный, работоспособный, в нем участвуют такие известные лица, как Райзер, Заслав, Лебедев, Сапрыкин, Нейланд, Анкудинов, Фастовский и другие. Завенягин улыбнулся и предложил исправить этот недостаток в работе ИТС разработкой на 1934 год первого стройгенфинплана Магнитки. «Хорошо было бы его закончить к январю месяцу, как подарок XVII съезду партии. Серго Орджоникидзе будет очень доволен, об этом он со мной говорил перед отъездом сюда. Подумайте, посоветуйтесь с товарищами и через недельку расскажите мне, какие приняты решения. Я в свою очередь вас поддержу». Так состоялось мое знакомство с этим замечательным человеком, вдумчивым, реалистичным руководителем, ставшим впоследствии, несмотря на свою молодость, (32 года), одним из виднейших командиров советской индустрии, имя которого присвоено Норильскому полиметаллическому комбинату.

Пришлось очень много работать над разработкой стройфинплана, бывать на строительных объектах, встречаться с начальниками строительства, проводить собрания ИТР, активизировать их творческие способности, т. е. было поднято на ноги все, что способствовало успеху дела. В эти несколько месяцев было собрано буквально около тысячи всякого рода предложений по совершенствованию строительства, по снижению его стоимости. Но, как это бывает, почти в нашей практике всегда – дата съезда приближалась, а план отставал. Прямо накануне отъезда Абрама Павловича в Москву, пришлось сидеть в типографии «Магнитогорский рабочий» ночь для того, чтобы его отпечатали и отвезти Завенягину домой. Типография выполнила план в красивой дермантиновой темно-синей обложке, на которой сверху золотыми буквами тиснение: «Посвящается XVII съезду ВКП(б)». План Завенягин на съезде вручил т. Серго. В феврале был издан приказ по комбинату, в котором отмечалось значение плана, устанавливались ответственные лица за его реализацию, и в нем же о премировании меня месячным окладом.

В июне Абрам Павлович вызвал меня и предложил заняться другим делом, не кабинетным. «Иностранный отдел надо понемногу сворачивать, руководить отделом останется ваш заместитель Ципорин, а вы, как я знаю, довольно успешно занимаетесь в ФОН гидротехникой, да и ваша работа с стройтехфинпланом показала, что вы неплохо разбираетесь в строительных делах, поэтому предлагаю вам перейти на строительство второй плотины заместителем начальника – Гуревича Михаила Ефимовича, которого вы хорошо знаете. Рекомендует на эту работу вас и Альперович, (зам. Завенягина по строительству, вместо уехавшего в Камыш-Бурун Чингиза Ильдрыма). Завтра же дайте ответ».

Я согласился, это предложение мне импонировало. Абрам Павлович исключительно внимательно относился к людям, в этом я убедился на целом ряде примеров. Как-то он приехал познакомиться с ходом работ на плотине. Водоснабжение комбината начинало приобретать остроту. Пошел с ним на место работ. Во время обхода он спросил меня:

– Который час?

Я же часов не имел, они были в то время большим дефицитом и ответить ему не смог. На следующий день в назначенное время, я был у него для решения некоторых возникших вчера вопросов, требующих его вмешательства. По окончании разговора Завенягин снимает телефонную трубку, говорит начальнику административно-хозяйственного отдела Гаврилову: «К вам сейчас подойдет т. Конаржевский, выдайте ему часы, без них очень неудобно работать, тем более на плотине».

Я с сыном и женой, работавшей секретарем у одного из заместителей Завенягина, Вареласа, жили в общежитии ИТР (б. гостинице). С продуктами в это время было еще плохо. Накануне 1 Мая, рано утром, кто-то стучит в дверь. Посыльный передает небольшой ящик. Открываем, а там сверху записка: «Анатолий Игнатьевич! Поздравляю с 1 Мая! Проведите хорошо праздник. Завенягин». В ящике оказалось всего понемногу: сливочное масло, сахар, печенье, шоколад и бутылка «Токайского».