Текст книги "Десять лет на острие бритвы"

Автор книги: Анатолий Конаржевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Ложки и Л. Д. Теуш

Прошло два дня и на участке появился редкий гость – начальник Магнитогорской исправительно-трудовой колонии капитан Теуш Леонид Давидович, юрист по образованию, но по виду – заправской военный человек, производящий впечатление своей выправкой, четким шагом, по фигуре сшитым мундиром, а главное – своим артистическим типично мужским лицом, характеризующим наличие уверенности в себе и силу воли. О нем среди заключенных шло очень много всякого рода толков. Говорили, все что угодно, что он грубиян, не дает спуску за малейшие проступки, особенно любит порядок и чистоту. К наказаниям прибегает редко, но зато умеет пробрать так, что виновник не рад сам себе. Но главное, как говорили зеки, справедлив. Мог ругаться по матерному, не стесняясь даже присутствия женщин. Вот так выглядел Теуш в глазах заключенных. К 58 статье, которой в колонии было не так много, преобладали бытовики, относился как к бытовикам, не делая различия.

Вот пред ним я и предстал.

– Как фамилия?

– Конаржевский.

– За что сидишь?

– 58 п. 10.

– Рассказывай, что надумал с ложками, только коротко.

Я изложил свои соображения по этому вопросу, подчеркнув, что ложки, как слышал, нужны везде не только в тылу, но и на фронте. «Что тебе надо иметь для того, чтобы через 3–4 дня начинать их производство?». «Нужна осина, помещение, несколько человек физически здоровых людей, пилить чурки, их колоть, кузнец и горно и подручный к нему для изготовления стружков». «У тебя есть люди, которым можно доверить здесь, в зоне, пилы, топоры? Будешь отвечать ты за них, т. к. ты возглавишь свою выдумку. Понял? У вас имеется половина свободного барака, вот и займите ее под дело, – обратился Теуш к начальнику участка». «Я пришлю вам сюда вместе с осиной несколько 50 мм досок, вот будет и стол и сиденья, и приготовьтесь, на первый случай, принять человек пятьдесят ослабевших, а ты, Конаржевский подумай, нельзя ли изготавливать хорошие портсигары из отходов эбонита и текстелита».

Теперь уж не знаю, какая по счету новая работа появилась в моей «заключенной жизни». Важно то, что она даст передохнуть перед, возможной еще в будущем, тяжелой физической работой. Шел только пятый год заключения, впереди еще пять, а дела на фронте не радовали. Отступаем. Враг двигается к Сталинграду. Ленинград в осаде. Как там мои, живы ли? Не радовало и облегчение моего положения, в голову лезли иронические мысли, вроде «додумался до ложек», «на ложках хочешь нажить себе спокойствие». Но в ответ говорило другое: «Но ты же этими ложками облегчишь, может быть, сохранишь и жизнь других людей».

Это подтвердилось в разговоре с начальником ППЧ Мельниковым, который развил перспективу и значение этого предложения, не только для поправки здоровья ослабевших, а и возможностью направлять из бригад на ложки тех, кто только начинает слабеть на тяжелых физических работах, а ложки нужны, ох, как нужны. Магнитогорский УРС, прослышав о них, сразу собирается дать заказ на несколько десятков тысяч штук, так что финансовых потерь тоже будет.

Инструктором ложечников стал тот, у которого я впервые увидел изготовленную ложку (фамилия в моих ранних записках отсутствовала). Началось полным ходом производство ложек. Сначала в среднем производили каждый по две ложки, а через 5–6 дней уже 4 шт., а к концу месяца – по 6 ложек. Люди перестали чувствовать себя доходягами. Многие стали получать 1 кг хлеба и ударную еду. В конце второго месяца была назначена медицинская комиссия для перекомиссовки и из первых 50 человек вернулись в свои бригады 46 человек. На их место поступили недохотяги, а просто ослабшие физически, которые укрепили свои силы в течении одного месяца и вернулись на производство. Так пошел цикл за циклом длившийся 1–1,5 месяца.

В это время я организовал бригаду в составе 9 человек, которая начала выпускать мундштуки, портсигары, дамские редикюли из отходов текстолита и эбонита, бригадир ее был Новицкий, молодой толковый парень кp (контрреволюционер). И это производство пошло в ход.

Однажды приехал на участок Теуш. Вызвал меня в штаб и поставил новую задачу:

– Вот что, Конаржевский, подумай, что ты будешь делать с малолетками, если я тебе пришлю 15–20 человек. А это будет, наверно, дней через пять. Готовься! Если будешь давать им какой-то режущий инструмент, то его после работы надо обязательно отбирать, чтобы они в общую зону с ним не ходили. (Необходимо сказать, что выход в этот барак был огорожен забором и свободного выхода из образовавшейся небольшой зоны, в которой расположена небольшая кузница, необходимая для изготовления стружков и их закалки, не было).

Как занять малолетних преступников помог мне решить Медяков, 15-летний паренек, попавший в колонию за ненамеренное убийство, исключительно способный на всякие выдумки и обладавший золотыми руками – великолепно резал по дереву, делал сумочки, мундштуки и всякую забавную мелочь. Обещание Теуша прислать дней через пять малолеток им было точно выполнено. На участке появилось 17 малолеток от 12 до 15 лет. Это была шумная толпа, сразу нарушившая ритм работы мастерской, вызвавшая настороженность ложечников. Я их собрал в кучу, отвел на то место в бараке, где они должны были работать, а место приготовили заранее, барак был громадный – ширина 12–15 метров, а длина части отведенной под мастерскую – метров 15.

Простора было много и воздуха тоже. С малолетками я начал такой разговор:

– Ребята, прежде всего хочу познакомиться с каждым из вас: как зовут, что вас сюда привело? Чем каждый из вас интересуется, т. е. началась оживленная беседа.

Затем спросил группу:

– Что бы вы хотели делать? Какую продукцию выпускать?

Один из них заявил:

– Только не ложки, уж больно это неинтересно.

Кто-то высказал интерес к изготовлению мундштуков, портсигаров. А тут Медяков предложил делать игрушки. На это сразу все откликнулись согласием. Я подумал, что, очевидно, на первый случай надо изготовить самую несложную простую, а потом они сами, войдя во вкус, надумают что-то более интересное. Ведь надо было учесть и возможность сбыта игрушек. Правда, в то время в Магнитогорске, как мне сказал начальник участка, игрушками нигде не торговали, было не до игрушек, т. к. даже малые ребята работали на оборону. И начал с простых бабочек с хлопающими крыльями от движения колесиков.

Первый образец выполнил Медяков и он стал, как бы инструктором или бригадиром. Ребята каждую бабочку катали по бараку, проверяли ее качество. Через неделю сотню таких бабочек увезли в город.

Они разошлись в течение несколько часов. Но надо было думать о дальнейших делах. Бабочками нельзя ограничиваться. Подумал, помозговал и решил ребятам предложить делать игрушки со смыслом, более сложных, хотя бы по теме басни Крылова «Ворона и лисица». Посидели с Медяковым, наметили ее схему, эскизный рисунок выполнил художник Афанасьев и запустили ее в работу. А игрушка была такая: коробка, на ее площадке резная ель, на ней сидит ворона, у нее в клюве, на незаметном крючке, кусок сыра, а под деревом сидит лисица и смотрит на ворону. Сбоку коробки ручка, если ее крутануть, то ворона громко каркала, сыр падал, а лиса в этот же миг прыгала на него. С двух боковых сторон коробки помещались выдержки из басни Крылова, вроде «Ворона каркнула во все воронье горло, сыр выпал и с ним была плутовка такова».

Одни ребята вырезали ворон, другие – лис, третьи – ели, четвертые – готовили коробку и механику, пятые – осуществляли сборку.

Чтобы не наскучила работа с одним и тем же элементом игрушки, ребята по желанию менялись местами. Когда ребята втянулись в работу и игрушек такого содержания было выполнено немало, я менял их на новые, используя мотивы повестей Гоголя, усложняя их изготовление. Например, весьма интересной игрушкой была выполнена на тему повести «Ночь под рождество», где Вакула вылетает из избы верхом на ведьме, а ведьма – на метле. С ним летит в небе, осыпанном звездами и опускается на другом конце коробки во дворец, где на столе стоят черевички. Вакула их забирает и летит обратно в избушку.

Такая работа захватывала исполнителей, они начали сами предлагать мне свои выдумки и при их реализации это возбуждало еще больше интереса к работе. О наших делах узнали в Челябинском облоно. Приезжали из методического совета и признали наши игрушки не только игрушками, но и как методическое пособие для школ. Конечно, это было приятно. Однажды Теуш появился в мастерской с майором танковых войск. В этом майоре я сразу узнал директора магнитогорского цирка Червоткина, с которым у меня были в те времена хорошие отношения. Он, увидев меня, был очень удивлен, но вовсе не смущен и подошел ко мне с протянутой рукой со словами: «Слышал Анатолий Игнатьевич о вас и вашем положении. Как Анфия Александровна и Юра?» Я вкратце ему рассказал, что о них ничего не знаю, сведений не имею. Червоткин старался меня подбодрить, сказав, что теперь уже недолго ждать весточки, т. к. осада Ленинграда снята, обстрелы прекращены. Оказывается, он являлся помощником начальника высшего танкового училища, расположенного в Магнитогорске и в колонию приехал договориться о поставке ложек не только училищу, но и другим воинском частям. Увидев большой стол, столешница которого напоминала какой-то полигон, заинтересовался им. Пришлось рассказывать, что это военная игра, еще полностью незаконченная, которую придумали малолетки. В ней участвуют танки (деревян.) заводные, два самолета, две крепости, минные поля и два бронепоезда, все движущиеся и заряжающиеся с расстановкой скрытых от глаза мин. Игры ведут несколько человек с одной и с другой стороны. Попадание деревянного снаряда с бронепоезда в пятачок крепости сразу ее разваливало, а танк попадая на скрытую мину также разваливался. В общем это была интересная игра. Червоткин по ее окончании забрал в училище. Он также рассказал о постигшей участи Михаила Альбертовича Арша, что он где-то на севере.

Предсказания Червоткина сбылись: я начал получать письма от жены, от сына. В первом ее письме она описывала те ужасы трудностей, которые она и сын пережили в 1941 году, как Юру, пожарника комсомольского батальона, дошедшего до дистрофии, отправили по дороге жизни из Ленинграда к моей сестре в Йошкар-Олу, а затем как ее, почти умирающую, потерявшую способность ходить, неожиданно приехавший с фронта ее начальник вывез куда-то в деревню. Через полгода она стала его женой. Сын же поправился у сестры и его направили в полковую школу, затем в военное училище и на фронт в южную Германию, где был ранен и только в 47-ом году вернулся к матери в Ленинград.

Работа мастерских продолжалась. Ассортимент продукции расширялся, несмотря на то, что игрушечное дело пришлось закрыть в связи с отправкой малолеток в какой-то спецлагерь. Многие из них искренне не хотели расставаться с мастерскими. Медякова и Немцева я сумел отстоять, как действительно ребят, имеющих большие способности и дарования.

В колонии был установлен, как правило, раз в квартал, проводить медицинский осмотр всех заключенных. У нас на правом берегу его проводили вольнонаемный фельдшер пожилого возраста, объективный в своих заключениях специалист, не имевший предвзятых взглядов на заключенных, независимо от статьи и исполнявший свой долг как положено именно врачу, давшему клятву Гиппократа. Все бумажные дела вела медсестра, из заключенных, осужденная на 2 года за нарушение какого-то пункта трудового кодекса. Эта была энергичная молодая женщина, весьма красивая, на которую мужская часть населения участка обращала пристальное внимание, восхищаясь ее недоступностью. В ней было все хорошо и фигура, и лицо и, особенно, ее карие глаза и брови в разлет, и легкий украинский акцент, уменье быстро и качественно проводить нужные процедуры, предписанные врачом. Ее улыбка и оптимизм почти всегда вызывали хорошее настроение, даже у угрюмых необщительных людей. Я являлся членом комиссии, как руководитель мастерской. Первым вопросом фельдшера к осматриваемому был обычно «на что жалуйтесь?», выслушивал тетоскопом грудь и спину, затем ложил на кушетку, мял живот, ощупывал ноги, пах, делал это не спеша, основательно и, если было все в порядке, заносил в бланк протокола «здоров, категория труда первая», что означало пригоден к тяжелой физической работе. Если имелись какие-либо хронические недостатки, ставил 2-ю категорию – легкий труд и, наконец, если заключенный был исхудалым, предрасположенным к дистрофии, он сразу относил в графу «на лечение», что означало или в мастерские, или в стационар. Центральный участок НТК проводил также комиссовку и ослабленных из бригад направлял к нам в мастерские.

Иногда по моему представлению Л. Д. Теуш давал разрешение оставлять набравших силу зк, но проявивших себя в мастерских большими способностями. В результате создалась группа высококвалифицированных художников. Но к этому я прибегал в исключительных случаях, проявляя особую осторожность, не допуская никаких соблазнов, а их было достаточно много. Теуш мне верил и я не мог и не хотел его обманывать и вовсе не потому, что за каждым моим шагом следила не одна пара недоброжелательных глаз, завидовавших моему положению, писавших на меня не одну кляузу. Я знал, что среди работавших были сексоты, в том числе и один из моих помощников и даже моя будущая жена – мастер производства, которая после посещения оперуполномоченного рассказывала мне о чем шел разговор, кого я должен опасаться.

Челябинск

На второй день я поехал с Богдановым-младшим осматривать будущее помещение мастерских, а на третий – вместе с ним – на свалку авиалома и привезли в колонию целую трехтонную машину искалеченных моторов. Началась работа.

До сих пор у нас с женой сохранилась ложка производства этой мастерской. Моя жизнь стала какой-то странной, двойной. С одной стороны – арестант, враг народа, а с другой – человек, ведущий деловые разговоры с ответственными руководителями города, не подозревающими о том, что имеют дело с заключенным. Так было с директором Кировского завода Зальцманом и его заместителем, которые вначале и не подозревали, что я зек, а тем более «враг народа». Мне пришлось с ними обговаривать об организации в колонии цеха сидений для выпускаемой заводом техники, с ежедневным выпуском 70–80 комплектов стоимостью каждый в 1000 рублей. Завод давал необходимое оборудование, организовать такой цех пришлось уже не в 4-ой ИТК, а в 3-й ИТК, где начальником стал Л. Д. Теуш. А пока занимался главным образом ложками. Это стало массовым производством. Принцип мастерской был тот же – она являлась своеобразным профилакторием. Опыт этот был использован всеми колониями Челябинска, только в меньших мастерских.

Когда дежурил по колонии Богданов, то мы подолгу вечерами играли в шахматы. Конечно, я проигрывал из пяти партий 3–4. Он считал, что у меня хороший третий или неважный второй разряд. Сам он имел звание кандидата в мастера. Нач-к колонии, ст. лейт. /фамилии не помню/, совершенно не вмешивались в наши дела.

Раз в неделю вместе с Богдановым мы завозили в мастерские алюминиевый лом. Мне приходилось решать вопросы обеспечения др. материалами. Работа шла вовсю в две смены.

Как-то я шел по ул. Кирова и навстречу мне попадается Иван Кузьмич Павлов, тот Павлов, который меня в Магнитке в 1931 г. представлял в горкоме на прием в кандидаты партии, будучи секретарем парторганизации «Востоксантехстроя». Мы стали большими друзьями до самого отъезда моего из Магнитки в 1936 году. Я решил его не заметить и пройти мимо, отвернув в другую сторону голову. Но, буквально, через минуту за моей спиной я услышал возглас: «Анатолий, постой! Постой же, пожалуйста!».

Деваться было некуда. Он меня обнял, мы поцеловались. Я спохватился, кругом народ, центральная улица и говорю ему: – «Знаешь что Ваня, давай я уйду немедленно, ты, наверно, не знаешь, что я заключенный и враг народа, вдруг кто-нибудь увидит нас вместе, тебе сразу будут неприятности». «Ну знаешь что Анатолий, этого я не ожидал. Наплевать мне на разговоры и то, что ты заключенный, я знал еще с 1939 года, когда был в Ленинграде, то заходил к Фае и она мне рассказала всю твою историю. Сейчас же пойдем ко мне домой, я живу здесь, рядом, через два дома. Если ты не пойдешь, то обидишь меня и Тоня будет рада твоему приходу. Время обедать, поэтому я из обкома хожу обедать домой. Обком тоже рядом».

Так я попал к нему на обед. Тоня, его жена, кинулась мне на шею: «Вот это гость, так неожиданно. Дорогой Толик, как я рада, что ты жив!». Вот такая сердечная встреча была оказана мне в этой семье. Ивана Кузьмича в 1937 году, когда он был секретарем парткома мартеновского цеха, перевели в Челябинск секретарем парткома ЧТЗ, а в 1940 г. избрали секретарем тракторо-заводского райкома партии, откуда он ушел на фронт, оставив месячную дочурку. Вернулся с фронта раненным, негодным к продолжению военной службы. Его назначили зав. военным сектором Челябинского обкома партии. Вот почему, как оказалось, он знал почти всех работников УИТЛК. Впоследствии Ивана Кузьмича выбрали зам. председателя Челябинского городского Совета народных депутатов.

Я не переносил, мне были противны люди, просившие конфиденциального разговора со мной, сводившего к намекам об осторожности в разговорах с тем или иным заключенным и даже вольнонаемным и кончавшиеся просьбой устроить их оставления еще на месяц в мастерских.

В их действиях было не доброжелательство, а стремление к облегчению своего положения, сохранить свою жизнь, здоровье любым способом. Это чувство было присуще всем, кто находился за колючей проволокой, но оно проявилось по разному – подленько и красиво, благородно или с достоинством. Ведь в свое время от многих тяжелейших условий, нахождение в тесном соседстве с самыми заядлыми ворами-рецидивистами меня избавило умение хорошо рассказывать литературные произведения, что гарантировало от нападения и издевательства с их стороны.

В Магнитогорской колонии разгула такого рода не было. Режим и порядок поведения поддерживался строго. Отказчиков было очень мало, они появились в дни прибытия в колонию нового этапа. Обычно отказчиков направляли в мастерскую и на мою долю доставалась их обработка и использование.

В конце 43-го года правобережный участок был переведен на центральный левый берег реки Урал. Там мастерские продолжили свою работу. Я встретил День Победы, работая в зоне. Мы, зеки, мало знали что делается на белом свете, газет не было, следить за событиями на фронте возможности не было. Проснувшись 9 мая, я услышал какие-то радостные крики, крики «Ура!». Выбежал на плац и увидел весело-возбужденную толпу зэков и среди них охранников. Это был конец войны. Наша Победа. Душа ликовала. Я полез целоваться со своими помощником и звеньевыми, а когда собрались все в зоне мастерских, то поздравил с Днем Победы. У многих сразу возник вопрос: «А будет ли амнистия? Кого она коснется? Когда будет объявлена?» Но я почему-то с горечью в сердце подумал: «Если и будет, то не для меня, а главным образом для тех, кто действительно совершил какое-то преступление». Парадокс, но факт. Люди безвинные, как оказалось на самом деле, амнистии не подлежали.

В мастерских, по предложению механика Вильчика Иосифа (раньше работавшего бригадиром), начали выпускать ложки из дюраллюминия. Получались хорошие красивые ложки. Все шло нормально. Но совершенно неожиданно нас передислоцируют в Челябинское ИТК-4. Предложено в двухдневный срок все упаковать, приготовить к отправке в Челябинск. Меня и Немцева оставили еще на два дня для приведения всех дел в порядок и составления материального отчета, а остальных отправили в спецвагоне.

Через три дня в сопровождении одного из дежурных вахтеров, нас, пассажирским поездом Магнитогорск-Москва, доставили в Челябинск в ИТК-4. Она находилось в конце ул. Ленина, совсем рядом с лесопарком.

К моему появлению в ИТК-4 Иосиф Вильчук уже установил трансмиссию с шлифовальными кругами для обработки ложек, оборудовал печку для расплавки алюминиевого лома, создал запас литейного песка и успел даже получить все необходимое для кокильного литья. Дело было за самим ломом.

Я и Митя Немцев, после краткого разговора с начальником учетно-распределительной части колонии, в сопровождении бытовика были отправлены устраиваться на свое новое местожительство, оказавшееся небольшой комнатой, в которой находились две двухярусные металлические кровати с сетками, из которых одна была застелена хорошими больничными одеялами, с белыми свежими простынями. На нашей кровати, на каждом месте лежали аккуратно сложенные такие же постельные принадлежности. Другая кровать была занята Вильчиком и Елькиным. В комнате был небольшой стол и четыре стула. Это было уже хорошо.

Устроившись, мы отправились в барак отведенный под мастерские. Недалеко от входа увидели целую группу начальства, из которых я знал только одного – начальника производственно-планового отдела Челябинского облуитлк – Николая Александровича Богданова, который раза два приезжал в Магнитогорскую ИТК и интересовался работой мастерских. Он оживленно о чем-то разговаривал с человеком в штатском уже в возрасте и с молодым человеком в очках и полувоенной форме, несколько в стороне от них стоял ст. лейтенант и, как я понял, мало интересовавшийся содержанием их разговора. Н. А. Богданов, увидев меня, предложил подойти к ним. Все они поздоровались со мной довольно приветливо. Штатским, почти пожилым человеком, был начальник технического отдела управления, а молодой – начальником ППЧ колонии – сыном Н. А. Богданова, тоже Богданов, ст. лейтенант – начальником ИТК-4. Никак не могу вспомнить фамилию и имя отчество пожилого, несмотря на то, что он должен был бы мне запомнится больше многих других, т. к. после кратких общих вопросов именно он вдруг заявил, что с завтрашнего дня я получаю пропуск на свободный выход из колонии в любое время и мне устанавливается персональный оклад, что моя задача – организовать производство в широких масштабах, используя одно здание в Челябинске, которое надо будет приспособить к этому. Завтра вы поедете со мной его смотреть, но это не снимает с Вас ответственности за состояние дел здесь, в этих мастерских. Вы будете помощником у начальника ППЧ Богданова – младшего.

Находясь в ИТК № 4, пришлось пережить очень болезненный для меня инцидент, оставшийся до сих пор в моей памяти и на моей совести, а дело заключалось в следующем: проходивший на Дальний Восток эшелон с заключенными, главным образом из только что освобожденных прибалтийских стран и Белоруссии, остановился в Челябинске для санитарной обработки. Часть заключенных была доставлена в нашу колонию, в их числе оказался старик – профессор математики и физики Рижского политехнического института. Его осудили на 10 лет за сотрудничество с оккупантами, выразившееся в согласии продолжать преподавание в институте (как говорил он).

Узнав от кого-то о том, что я имею возможность попросить начальника ППЧ колонии Богданова о его оставлении в Челябинске в ИТК-4 работать в мастерских, он обратился ко мне, умолял, просил со слезами на глазах помочь ему, говорил, что он сможет принести мастерским пользу, будем выполнять какую угодно работу, лишь бы не попасть в этот вагон, где полно «мерзких людей».

Он оправдывал свою работу в институте в период оккупации тем, что ему надо было кормить семью, только в этом он виноват. Когда он упал передо мной на колени, умоляя спасти его, помочь ему, мне было до глубины души его жаль но, вставало «но», вызывавшее серьезное колебание. Что-то второе говорило во мне «не обещай», «не делай этого». На тебя и так уже некоторые смотрят косо за рекомендацию людей с пятьдесят восьмой статьей, этого человека ты не знаешь совсем, как ты можешь просить за него? А тут подошел еще Вильчик, отозвал в сторону и говорит: «Зачем этот профессор нам нужен? Только будут одни неприятные разговоры и почва для кляуз. Я бы не стал хлопотать за него и тебе не советую». И я отказал старику.

На другой день эту группу увели на станцию, а на следующий день профессора привезли в колонию мертвым. Как выяснилось, эшелон еще стоял на запасных путях, ночью уркачи решили снять с него пальто, очень хорошее, почти новое, он стал сопротивляться и они его задушили. Мне было очень тяжело, я считал себя косвенным виновником его гибели.

Недолго пришлось задержаться в ИТК-4. В один из осенних дней 1944 года предложили всем ее обитателям собрать свои вещи и приготовиться к перебазировки в ИТК-3 и ИТК-1 в связи с передачей территории ИТК-4 под лагерь военнопленных. Приехали из тех колоний уполномоченные для отбора людей. Начальником ИТК-3, находившегося недалеко от ЧТЗ, в это время был назначен Теуш Л. Д., его представитель Нашивочников, начальник мастерских ИТК-3, выпускавших валенки и шивших для Челябугля телогрейки и матрацы, имел с собой заранее составленный список на тех заключенных, которые должны были попасть к нему, кроме того, он попросил меня пересказать, кого следовало бы еще добавить из толковых людей в этот список. Пришлось расстаться с моим помощником Элькиным, к которому у меня не было большой симпатии из-за частого посещения им оперуполномоченных, и как я узнал, позже, информировавшим их о моем поведении и разговорах.

К концу дня две колонны были сформированы и пешком тронулись в путь. Одна в ИТК-3, другая – в ИТК-1. Значит опять все сначала. Я стал техническим руководителем проммастерских ИТК-3. Пропуск, право на свободный выход из зоны и персональный оклад остались при мне. Разместился в небольшой комнатушке в одном из помещений промзоны, с Нашивочниковым установились с самого начала доверительные отношения. Он занимался главным образом вопросами обеспечения мастерских, я – их развитием и технической стороной.

К действующим в ИТК-3 пимокатному цеху, массового пошива, выполнявшего заказы Челябугля и индивидуального пошива, в котором работал парижский портной, толковый молодой парень, были организованы в очень короткий строк новые цеха – столярный – по выпуску мебели, изготовления бидонов для Челябмолоко, сидений – для тракторного завода, деталей и узлов вентиляционных и отопительных систем для Челябинского монтажного управления «Промвентиляция». Нашивочников договорился с руководством Челябмолоко, что оно будет бесплатно раз в неделю, забирая готовые бидоны, привозить пахту и сыворотку, что явилось хорошим дополнительным питанием для работающих в мастерских. Мне теперь приходилось иметь дело со многими начальниками и руководителями производства на воле. Теуш предложил мне в срочном порядке вставить недостающие передние зубы, вызвал стоматолога Мавлянова и дал ему срок две недели. Протез был выполнен и держался до 1958 года. Зубы выпали благодаря перенесенной цинги еще на Дальнем Востоке. За повседневной работой по совершенствованию производства и сознанием того, что я делаю полезное дело для нашего государства, забывалось на целые часы то, что я заключенный, но жизнь все же часто напоминала об этом, находились люди подчеркивавшие мое бесправное положение, особенно это остро ощущалось тогда, когда я садился в легковую машину, присланную за мной, чтобы ехать на дачу начальника УИТЛК Чернякова, где его жена, настоящая «grand dama», напоминавшая собой классический тип помещицы, использовала меня как поломойку-уборщицу для выполнения всякого рода мелких ремонтов или садовника, и часто бывала недовольна моей работой. Отношение ее ко мне было как к заключенному, обязанному безоговорочно исполнять все ее распоряжения. Это была полная противоположность жене Теуша Марии Львовне. Теуш, будучи по натуре невозможным грубияном, одновременно сочетал в себе душевность и большую справедливость, и был честнейшим человеком. Если ему что-либо выполнялось, то обязательно требовал выписывать заказ и получал его лишь после оплаты.

Заведовала санчастью капитан медицинской службы (фамилии не помню), безжалостно относившаяся к заключенным, особенно политическим, придиралась к любой мелочи. Придиралась и ко мне – почему я хожу с прической, а не стриженый. Особенно почему-то ее приводили в ярость прогуливающиеся парочки. Она приходила буквально в ярость в такие минуты и, однажды, застав пару влюбленных, сидевших где-то в укромном месте, парня отправила в карцер, а женщину – в санчасть для определения, не имела ли она полового сношения. Утром ей Теуш устроил грандиозный скандал. Мы «зеки» знали, что и он не может ее терпеть.

Мне рассказывали, как будто на одном из партийных собраний, она выступила с заявлением о недопустимости со стороны Теуша того доверия, которое он оказывает мне, контрреволюционеру, не пора ли его призвать к порядку, а на мое место назначить вольнонаемного. Теуш, якобы, ответил на это так: «Конаржевскому воровать незачем. Это исключено и проверено, а поставить кого-либо из вольнонаемных на его место – жди неприятностей, т. к. там слишком много соблазнов». Действительно, у меня было чем соблазниться, тем более, что при выходе и возвращении в зону меня почему-то уже давно перестали обыскивать. Ни на какие сделки со своей совестью и с людьми, сулившими мне всякие блага, за казалось бы, небольшие уступки и услуги, я не шел, а такие случаи имели место.

Особое беспокойство вызывал цех массового пошива, выполнявший заказы Челябугля, который еженедельно завозил в зону десятки тюков с различной материей: Тюки принимались бригадиром цеха в запломбированном ОТК фабрики виде, поэтому метраж не проверялся. Приемка производилась с участием Нашивочника. Но Нашивочников, я и даже оперуполномоченные чувствовали, что имеет место утечка материи, но все меры, которые принимались для выявления потерь, в том числе и обыски в мастерской, ни к чему не приводили. Только два года после моего освобождения при случайной встрече с ранее освободившимся бригадиром цеха, выяснилось, по его собственному признанию мне, как срабатывал механизм хищения. Он был очень прост. Достаточно было натягивать материю при раскрое, к примеру матрасов, на каждый метр 0,5 сантиметра, то на две тысячи метров обработанного материала набегало 10 метров, очень дефицитной в то время, материи и, когда величина натяжки равнялась длине материи указанной в тюках – один тюк исчезал со склада, но количество изделий соответствовало официально отпущенному материалу. Вырученные деньги делились между агентом кладовщиком и бригадиром цеха, его «барыш» получал один из его родственников.

Последнее время, довольно часто, стал получать письма от Юры из госпиталя, сообщение о том, что он собирается жениться. От брата получил посылку с пятью метрами хорошего сукна, из которого мне потом сшили хорошее зимнее полупальто, гимнастерку и брюки галифе в наших мастерских индпошива, конечно с разрешения начальства. Когда я как-то в свободную минуту перечитывал письма брата, посланные из Будапешта, из Братиславы, где он кратко сообщал о своих фронтовых делах, о вступлении в города с передовыми нашими частями с целью экстренной нападки связи и пуска радиозаводов там, где они имелись, рассказал как он лежал в Ленинграде тяжело раненным, неспособным двигаться в госпитале и как ему приходилось переносить в таком состоянии бомбежки. Все это вызывало во мне горькие чувства, от сознания того, что я не был на фронте, а занимался ложками, мебелью и т. п. делами. Неожиданный вызов в штаб отвлек от этих мрачных мыслей. В кабинете Теуша находился полковник Рябцев – начальник политотдела УИТЛК – «Я вас вызвал в связи с тем, что уезжаю на восстановление Украины и хочу пожать вашу руку и сказать спасибо за вашу инициативу, которая сохранила жизнь многих людей виновных, а может и невиновных». Этими словами Рябцева я был в полном смысле слова огорошен. Он же продолжал: «Спасибо еще раз. Это все, что я хотел вам сказать. Идите». Я шел обратно в мастерские с сознанием того, что я, очевидно, действительно чего-нибудь да стою и мой труд не постыдный.