Текст книги "Десять лет на острие бритвы"

Автор книги: Анатолий Конаржевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Куйбышев

Из тюрьмы меня в числе пятнадцати человек доставили в лагерь на Безымянке – предместье Куйбышева. По дороге в машине я познакомился с инженером Зининым – крупным специалистом гидротехником, имевший большой опыт в области гидромеханизации, до заключения работавшим старшим инженером Наркомвода и курировавшим северные водоемы страны, а сейчас направленным тоже по спецнаряду со строительства Южной гавани в Москве сюда на строительство самой крупнейшей гидростанции Европы. Он отбывал срок наказания по статье 7/VIII за значительную растрату. Получилось так, что мы оба оказались обладателями двух нижних мест на двухъярусных деревянных четырехместных нарах в светлом просторном бараке, в котором проживало сто инженерно-технических работников и служащих разных профессий. Нам выдали матрацы, подушки, чистые хорошие наволочки и по одной простыне. Все было нормально.

Безымянское отделение Самарлаг вело строительство Безымянской ТЭЦ. Сам Самарлаг насчитывал несколько сот тысячи заключенных. Начальником его был некто Чистов, депутат Верховного Совета.

Начальником нашего отделения – капитан Бородкин. Мне предстояло участвовать в строительстве водоподводящего канала к насосной станции ТЭЦ, проходившего по старому руслу реки Самарки. На этом объекте по проекту должен был применяться комбинированный метод – сочетание работы земснаряда с гидромониторами, когда последние размывают грунт и направляют его к приемнику (Зумпфу) землесоса, а тот его всасывает и качает по трубам, уложенным на понтонах в предусмотренные проектом сооружения. В данном случае для наращивания высоты берегов канала земснаряд вел за собой воду реки Самарки и находился на плаву.

Зинин был знаком с проектом сооружения канала. Еще в Южной гавани начальник управления гидромеханизации ГУЛАГА НКВД СССР Борис Маркович Шкундин ввел Зинина в курс будущих дел. Это был тот Борис Маркович Шкундин, которого я несколько критиковал в своей книге, не вышедшей в свет в связи с моим арестом. Пока же шли подготовительные работы, монтаж землесосов, изготовление понтонов, обеспечение электроэнергией, забивались сваи перемычки под первый забой. Зинин и я занялись начертанием пути земснаряда и графиками его прохождения, т. е. графиками производства работ.

Трасса канала была весьма разнообразной и своеобразной: надо было пересечь Красное озеро по имени которого назывался расположенный здесь совхоз. Поверхность озера была выше подошвы забоя на восемь метров. Надо было умело выпустить из него воду, чтобы не затопить земснаряд и не допустить разрушения перемычки.

Через тридцать лет я случайно встретился с директором совхоза в одной дружественной мне семье – мы оба стали уже стариками. Предстоящая интересная работа и та, которую приходилось сейчас исполнять, в значительной степени сглаживали, ослабляли ощущение своей неполноценности как советского гражданина, как человека, не имевшего права голоса. Иногда хотелось крикнуть во все горло, во всю силу своих легких: «Эй! Что вы делаете там, наверху? Как вы смотрите на все, что творится на нашей советской земле?! Где вы прославленные, легендарные герои? Неужели смирились, покорились каким-то Ежовым и Берия? Почему не откроете глаза нашему Сталину!»

Если бы я знал тогда, что кроется под этим именем, то легче было бы переносить все эти моральные, а иногда и физические унижения, а так черт его знает, что думалось. Ведь оправдывал его, верил ему! Но так или иначе, надо было жить, работать и работать, так, как умею, отдавая делу всего себя и не опускаясь до уровня равнодушия, до подобия манекену.

В тяжелые минуты я брал себя в руки и сам себе говорил: «Стоп! Прежде всего ты должен быть человеком, быть коммунистом», как будто я чувствовал, что мое личное дело пролежало в архиве и я не был, как оказалось, исключен из кандидатов партии. Это выяснилось при рассмотрении моей партийности в Сталинградском обкоме партии в 1956 году, когда пришла реабилитация. После таких срывов я вновь энергично брался за работу.

Руководителем участка гидромеханизации был Карабанов – человек в летах; его помощником, главным инженером – Мичкин, молодой энергичный специалист, но не имевший еще опыта в данной области. Эти два руководителя прекрасно дополняли друг друга и, самое их большое достоинство, пожалуй, заключалось в том, что они на нас, заключенных, смотрели как на обыкновенных людей. Мичкин просто заявил: «Чтобы я не слышал обращение ко мне „гражданин начальник“, у меня есть имя и отчество, и пользуетесь им». К такого рода людям относился и молодой механик, не стеснявшийся в разговорах со мной проявлять наивность и незнание жизни. Неоднократно он отправлял мои письма домой и никогда не считал меня врагом народа.

Увлеченный новой работой, я забывал о своем положении, и лишь команда часовых, находившихся на обоих берегах будущего канала: («Кончай работу! Выходить строиться!»), возвращала к действительности. В один из дней, работая на брандвахте, занятый какими-то расчетами, я не заметил, как в комнате появился посторонний человек и встал только после команды Зинина «встать!» Вошедший был среднего роста, широкоплечий, еще молодой, сразу бросились в глаза широченные черные брови и симпатичное лицо. «Ну вот, хорошо что Вы здесь, Зинин, – сказал он. – А Конаржевский не появился?». «Прибыл, гражданин начальник, это я». Он посмотрел на меня с улыбкой и сказал: «Прекрасно. Теперь Вы докажете здесь, в наших условиях, свой коэффициент». Я с удивлением посмотрел на него, не понимая, о чем идет речь, пожал плечами и ответил вопросом: «Простите гражданин начальник, я не знаю, о каких коэффициентах идет речь. Я не знаю никаких». Он: «Вот как? Ну, я вам напомню. Во-первых, я тот самый Шкундин, которого вы изволили критиковать в своей интересной работе „Опыт проведения вскрышных работ методом гидромеханизации в карьерах „Орлов Лог““. Я тогда не обиделся, т. к. в какой-то степени вы были правы».

Я его перебил, спросив, откуда он может знать о моей работе, если она не увидела свет, а гранки были изъяты. «Дело в том, – отвечал он, – что в вашей работе приведено много интересного материала, заслуживающего серьезного внимания, до сих пор ни в каких трудах не встречающихся, много исследовательских данных, оригинальных диаграмм, и руководство треста получило разрешение с оставшегося оригинала выборочно размножить копии для определенного круга специалистов. Один такой экземпляр передали мне». Я заинтересовался, почему ее не издали. «Я узнал, – продолжал он, не отвечая на мой вопрос, – что вы осуждены и находитесь в каких-то лагерях. Решил разузнать, в каком именно и по спецнаряду затребовал вас сюда. – Считаю, что вы здесь принесете больше пользы, чем там, где вы были. В отношении коэффициентов я, конечно, пошутил, и не принимайте эту штуку близко к сердцу». Борис Маркович произвел на меня очень хорошее впечатление. Наконец, все подготовленные работы были окончены, и мы приступили к нашим основным делам по созданию канала.

В 1947 году за месяц до освобождения я написал Б. М. Шкундину о возможности моего использования в его системе; к сожалению, ответ пришел тогда, когда я уже работал в другом месте. В нем он писал, что задержался с ответом в связи с длительной командировкой и предлагал приехать в Москву для выбора места работы. Заканчивалось письмо словами: «Для вас работа всегда найдется».

А пока в Куйбышеве я работал, работал, работал, чтобы заглушить черные мысли не только о сегодняшнем дне, но и о будущем, если только останусь жив.

Однажды на земснаряде появился главный инженер строительства Куйбышевгидроузла Саламов. Там в это время находился Мичкин. Разговор пошел о высоких показателях, имеющих место на участке гидромеханизации, и эти успехи заинтересовали Чистова – начальника Самарлага, депутата Верховного Совета. Сагламов задал мне вопрос: «Какой же может быть предельный рекорд выработки? Хорошо бы к посещению Чистова дать выработку – 1000 м ³в смену». Я обратился к Мичкину: «Как, рискнем? Покажем, что может дать эта деревянная коробка». «Давайте рискнем, – ответил Мичкин».

Назначили ближайший день для такого рекорда. И вот он настал. Все шло как по маслу – точно по расписанию. Совершенно неожиданно в 12 часов выключили электроэнергию. Все остановилось. Телефонов на земснаряде не было, и узнать по какой причине выключили и скоро ли будет возобновлена подача энергии, оказалось невозможно.

Сидим и ждем у моря погоды. Электроэнергию дали только через два часа. За полчаса до окончания смены приехал Саламов. Карабанов ему доложил о случившемся простое. Как же будем выходить из положения перед Чистовым? Посмотрим результаты замера. Когда их принесли, то оказалось, что до намеченных 1000 м ³не хватило всего-навсего 81 или 8 %. Саламов даже воскликнул: «Вот это здорово! Простоять два часа и так великолепно сработать! Думаю, Чистов это поймет». Появился Чистов в сопровождении небольшой свиты. Высокого роста, довольно тучного сложения, его неприятный взгляд не располагал к себе. Небрежно поздоровался с Карабановым и Мичкиным, а стоявшего рядом с ними молодого механика даже не заметил. И с ходу спросил: «Ну, как рекорд?», Ему Саламов объяснил положение с рекордом: выработка, несмотря на простой, действительно рекордная. Чистов посмотрел на Саламова, скривился и заявил: «Значит, рекорда нет!» – и ни с кем не попрощавшись, уехал. Нечего, мол, терять зря время. «Вот так-то, – подумал я, – у этого человека не душа, а лед». Этим кончился наш рекорд.

С этим Чистовым мне пришлось еще раз встретиться зимой 1940 года, когда шла война с Финляндией. Эта встреча состоялась в котловане строящейся насосной станции.

Работало там минимум 500 человек, главным образом, это были узбеки в своих национальных халатах, а мороз стоял 40 градусов. Жгли костры. Группа людей отогревалась у одного из них. Неожиданно появился Чистов. Увидев греющиеся заключенных, подозвал меня, очевидно, приняв за десятника и крикнул: «Это еще что за безобразие?! Какие нежности! Немедленно затушить костры! Заключенные должны работать, как автоматы, как автоматы! – повторил он. – Вам понятно? Выполняйте!» Я только заскрежетал зубами и про себя выругался. Вот сволочь! Палач – больше никто! И сказал: «Гражданин начальник, я не распоряжаюсь этими людьми». – «Тогда пошли кого-нибудь за начальством, я буду здесь». Я ушел и больше не приходил. О чем потом он говорил с этим начальством – не знаю. Наверно, такие люди считают себя непогрешимыми руководителями, и ничего удивительного нет в этом, что младшие начальники подражают таким, как Чистов, а порой ведут себя и хуже. Плохой пример заразителен.

Не совсем удавшийся рекорд нам самим показал возможности снаряда, позже его работа пошла значительно интенсивнее, мы с каждым днем все ближе и ближе придвигались к Красному Озеру, готовились к его спуску. Это была красивая картина, длившаяся несколько часов. В озере было полно рыб. Как только полностью оголилось дно, перед нами предстала изумительная картина: озеро превратилось в живое блестящее серебро. Охрана разрешила выделить из команды трех хлопцев, которых снабдили корзинами и ведрами, и вместе с одним из стрелков отправили на «ловлю» рыбы. Ее хватило всем: и заключенным, и вольнонаемным.

В то время еще существовали зачеты, которых у меня накопилось уже почти полтора года, и мне разрешили свидание с женой. Потекли невыносимые дни ожидания. Время словно замерло, остановилось. Придет Фея? Не придет? Сколько придется ждать…

Жена

И вот однажды я только вернулся с работы, как меня вызывают на вахту. Прихожу, а дежурный говорит: «Вам дается два часа на свидание с женой. Пройдите», – и провел меня в паршивенькую крошечную комнатушку. На деревянной скамейке в напряженной позе сидела моя Фея. Сначала она даже не узнала меня и посмотрела в мою сторону с удивлением и, пожалуй, с каким-то недоверием. На лице ее не было радости. Я здорово загорел, находясь все время на воздухе, на солнце; кроме того, у меня было острижена голова. Таким за 17 лет нашей совместной учебы и жизни она никогда меня не видела. Как ни странно, но почему-то и во мне не было порыва броситься к ней, схватить ее в свои объятия, крепко-крепко прижать к себе, расцеловать, нежно гладить ее волосы цвета осенних листьев. Казалось, что передо мной была не она, а кто-то другой из далекого-далекого прошлого. Мы поцеловались, просто поцеловались и сели на неприглядную деревянную скамейку, которая того и гляди развалится, и не смогли сразу найти темы для разговора, а смотрели друг на друга, как бы изучая. Она заговорила первая: «Толя! Толя! Тебя не узнать, настолько ты изменился». Я смотрел на нее и думал: «А ты все такая же, с нежным цветом лица, также привлекательна и интересна».

Первым моим вопросом был, естественно, вопрос о Юре, как он там. Фея рассказала, как Юра переживал мой арест. Придя в школу и увидев настороженные взгляды ребят, до которых уже дошло известие о моем аресте, Юра вскочил с парты и закричал: «Это ложь! Мой отец не может быть врагом народа!» и выбежал из класса. Больше он в школу не пошел. Рассказала она и о том, как Петр Самойлович Вайсмант в эти тяжелые дни поддерживал ее морально до самого ее и Юриного отъезда в Ленинград.

Большое впечатление на нее произвел случай, происшедший с ней в день, когда она пришла в тюрьму с передачей для меня. Но меня там уже не было. Возвращалась она в Орлов Лог совсем убитая, шла медленно и вдруг где-то в ложбине увидела трех людей. Кто это был, разобрать она не могла, т. к. было темно. Двое подошли к ней. Один из них дотронулся до ее беличьей шубки и заявил: «Эге, милая дамочка, шубка у тебя великолепная, нам пригодится. А что в узелке? Давай посмотрим». Она растерялась и даже ничего не могла произнести. Подошел третий, вгляделся в нее и вдруг присвистнул: «Братцы, отставить! Ведь это жена Анатолия Игнатьевича, а его, такого хорошего человека, укатали в тюрьму! – и обратившись к ней, сказал: – Можете быть спокойны, ничего не возьмем. Он был понимающим начальником. Жаль от души. Мы вас проводим домой». Кто это был, она не знала, но несомненно, что кто-то не из наших людей.

Медведев Иван Иванович (нач. смены) почему-то перестал разговаривать с одним из двоих сменных и стал выпивать еще больше. Оказалось, что он не поддался угрозам следователя подписать на меня ложные показания, о чем мне стало известно при разборе моего дела в 1956 году.

Секретарь парторганизации Пашков перестал заходить к жене, старался ее избегать, а при встречах прятал глаза. Екатерину Ивановну Манучарову тоже арестовали, а ее дочку отправили в Москву. Приезжал в Ленинград Николай Дмитриевич Агеев, зашел к Фее, но, узнав, что я осужден, постарался поскорее уйти. Сергею Семенову, брату жены, вынесли строгий выговор за то, что приютил ее у себя, т. е. за связь с женой врага народа. Николая понизили в должности и куда-то перевели в область. Только Котя и Ира поддерживали ее и сына, а так все шарахаются, как от какой-то заразы. Она была благодарна теперешнему своему начальнику, принявшему ее к себе на работу, несмотря на то, что она жена контрреволюционера. Юра прислал мне свое сочинение, очень понравившееся Сергею и передал общую тетрадь, исписанную до самого конца. Это было что-то вроде киносценария с увлекательным острым сюжетом о нападении Гитлера на запад (написано до 1 сентября), о диверсиях, разоблаченных нашим ГПУ, и вылавливании военных шпионов. Я прочел все это с большим удовольствием, когда мне вернули тетрадь Юры из третьего отдела, куда их забрали от меня при выходе со свидания, причем посоветовали передать сыну, чтобы не увлекался такими темами, и не поверили тому, что ему только четырнадцатый год от роду. В целом же свидание оказалось каким-то натянутым, несердечным.

На второй день разрешили еще три часа видеться с женой, но эти часы были, пожалуй, больше тягостными, чем радостными. Весь разговор вылился в описание отдельных моментов из моей жизни за эти два года. Я тогда прямо ей сказал: «Дорогая Фея, что будет со мной, неизвестно; проблесков на пересмотр дела нет никаких. Выживу ли я оставшиеся восемь лет, тоже неизвестно. Ты молода, красива, не жди меня, не губи свою молодость. Жизнь есть жизнь; тебе только тридцать четыре года – самый расцвет сил. Юра поймет: он достаточно умен, тем более его опекают Котя, Ира и мама. Так что решай, дорогая, и пусть совесть тебя не мучает. Считай, что ты свободна с этой минуты». На этом я с ней расстался. Расстался с тяжелым чувством. Было такое ощущение, что эта наша последняя встреча… Предчувствие меня не обмануло…

В бараке мне все завидовали, т. к. это был беспрецедентный случай, чтобы контрику, отбывшему наказание всего только два года, дали свидание с женой. Позже я узнал, что этому помогли хорошие характеристики Бориса Марковича Шкундина и начальника этого лагеря капитана Бородкина, с которым мне пришлось еще раз встретиться, но уже на Урале, в совершенно других условиях и при других обстоятельствах.

С женой я встретился только в 1956 году, когда надо было решать вопрос о разводе, т. к. она вышла замуж сразу после снятия блокады Ленинграда. Сын после фронта, госпиталя и двухлетней работы электромонтажником в 1949 году из Ленинграда перебрался к нам в Златоуст. Работая монтажником поступил в вечернюю школу. Ее окончил. Не был из-за меня принят в Ленинградский университет на факультет журналистики. Окончив Свердловский университет, вернулся в Златоуст, став директором школы, в которой учился.

Через два года был уже зав. гороно, еще через год – зав. отделом агитации и пропаганды Злотоустовского горкома партии, затем лектором Челябинского обкома, а через год – зам. зав. облоно. Защитил кандидатскую и докторскую диссертации, получил звание профессора. Много лет спустя во время проверки в НИИ педагогии членских взносов, меня спросили: «Это не ваш родственник Юрий Анатольевич Конаржевский?» – «Да, это сын». «А вы знаете, что он один из самых уважаемых у нас ученых, мы всегда с интересом ждем его статей и выступлений». Было, конечно, приятно слышать такой хороший отзыв. Юрий продолжает и сегодня считать меня большим оптимистом и идеалистом. Но если бы не оптимизм, жизнелюбие, сила воли, вряд ли я сумел бы пережить все это, что выпало на мою долю. Вся моя жизнь была далеко нелегкой.

С тринадцати лет я узнал и холод, и голод, и тяжелый труд батрака, когда волею обстоятельств я оказался оторванным от родных и они уже считали, что меня нет в живых, но это не сломило меня. А перенести десять лет сталинского произвола чего-нибудь да стоит, но и это не превратило, меня в угрюмого пессимиста, разочарованного в жизни, в партии, в победе перестройки, начатой нашей партией. Нет, я остался верным своему, очевидно, врожденному оптимизму.

Я верю в наше хорошее будущее, и так хотелось бы дожить до него! Сейчас только и жить в этой новой эпохе расцвета личности, когда исчезает скованность людей; радуешься от души, всем сердцем, когда чувствуешь себя активом, а не пассивом в преображающемся обществе, когда чувствуешь себя нужным, иначе вряд ли я в свои 84 года был бы избран в райком партии и народным депутатом, вряд ли показывали бы меня по Всесоюзному телевидению и передавали по радио о моих делах. Работа, труд заставляет жить. Дают силы для жизни, поэтому иногда говоришь себе: «Так держать, Анатолий Игнатьевич! Наперекор всем и вся». Пока нам тяжело, трудно, но эти трудности переживем, не падая духом, сохраняя выдержку, не допуская поспешности. Главное, верить в преодоление трудностей, а как скоро мы придем к намеченной цели – зависит только от нас самих, путь к ней в наших руках.

Но вернемся к прошлому, которое забывать нельзя, так как это горький урок в истории нашей страны. В начале ноября надо было выводить земснаряд к месту его зимней стоянки. Канал был подведен к самому котловану насосной станции. По пути передвижения одной из ходовых свай задели высоковольтную линию и порвали ее; провод упал в воду – вокруг моментально всплыло множество убитой рыбы, но у нас никто не пострадал; в общем отделались только испугом. Я и Зинин засели за технический отчет. Это была своеобразная работа – вычертить весь путь, пройденный земснарядом, и нанести ежесуточную выработку, а также фактически полученный профиль канала.

Сейчас все внимание строителей было сосредоточено на насосной станции. Ее фундамент надо было закончить до весеннего паводка, ожидавшегося по прогнозам в середине марта. Замснаряд встал на ремонт. Я научился устраивать капистаны-вороты для вытаскивания на берег небольших судов, вроде нашего земснаряда. Научился при помощи вымораживания создавать ледяной коридор вокруг снаряда и, благодаря этому методу, производить конопатку и осмолку подводной части корпуса судна. Работы по конопатке проводила женская бригада, состоявшаяся только из молодых женщин. Руководила бригадой исключительная красавица-воровка лет 25–27, не больше: длиннющие русые косы намного ниже пояса, глаза карие, брови темные, щеки румяные. Надень на ее голову кокошник – ну, была бы царевной из сказки. Покрикивая на своих девчат, не стеснялась материться, жаргон ее не соответствовал красоте и был ужасен. Не знаю почему, но я ей чем-то понравился, и она без зазрения совести начала приходить ко мне в барак, садилась на мою нару и, прижимаясь попой, говорила: «Жаль, что ты контрик, а то дала бы жизни, нравишься ты мне, вот и прихожу; наплевать мне на то, что твои контрики думают. Да ты не красней, что я такая! А любить умею». Как она проникала в мужскую зону, не имею понятия. Женская примыкала к нашей зоне и была отгорожена двумя рядами колючей проволоки.

Мне было страшно неудобно перед Зининым и другими соседями, а главное, у нас разговор никак не клеился, да и не тянуло меня к ней, как к женщине. Хорошо, что эти визиты продлились недолго: их куда-то перевели, и я свободно вздохнул. Зима 1940 года оказалась для меня нелегкой, так что не пришлось отсиживаться на брандвахте за техническим отчетом и наблюдать за ремонтом. Совершенно неожиданно все изменилось. Вызвали меня и Зинина в штаб к главному инженеру строительства ТЭЦ Зильберману. До начала паводка надо было закончить фундаменты под насосы, иначе Волга затопит котлован и придется ждать, пока не схлынет вода, чтобы начать бетонные работу. Сама ТЭЦ росла не по дням, а по часам, поэтому нельзя было допустить отставание насосной станции.