Текст книги "Человек для архива"

Автор книги: Анатолий Днепров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

11

Это было действительно величественное зрелище. Гигантские сосны с верхушками, позолоченными утренним солнцем, были неподвижны. Они стояли плотными рядами, как гренадеры на праздничном параде, но в их неподвижности не чувствовалось напряжения, а только покой, застывшая радость бытия и сознание собственного достоинства. А когда порыв ветра заметался в вершинах и шепот зеленых гигантов начал медленно нарастать, у меня по телу побежали мурашки.

– Красиво, не правда ли? – спросил Боллер.

– Это не то слово. Мне всегда казалось, что деревья разговаривают. Один японец записал на магнитную пленку шелест листвы различных деревьев. Почему-то считается, что свой язык есть только у людей и животных. Мы не очень хорошо знаем, что такое коллектив растений. А ведь они тоже живут в коллективе и как-то влияют друг на друга, и, может быть, ветер помогает им разговаривать?

– Вы уж простите, что мы держали вас в подземелье так долго. Это, знаете ли, своего рода психологическая подготовка…

Я усмехнулся.

– Вы уверены, что теперь я вполне подготовлен?

– Уверен. И не только вы. Все остальные тоже готовы. Но вы – особая статья.

– Почему особая?

– Я вам уже говорил при первой встрече. Вы кое-что понимаете в человеческих мозгах, в их работе.

Мы обогнули здание и пошли по тропинке прямо в лес, и я глубоко вдыхал запахи сосен, земли и влаги, которая дымилась над прогалинами, согретыми утренним солнцем.

– И вы теперь разрешите мне совершать прогулки?

– И не только вам. Всем.

– Сколько здесь людей, я имею в виду подопытных?

– Сорок девять.

– Боже мой! Где же остальные?

– Лаборатория наша огромна. Под зданием еще четырнадцать этажей.

Я удивился странному совпадению количества этажей разбомбленного немецкого хранилища боеприпасов и этой лаборатории, но ничего не сказал об этом Боллеру.

– Шумная компания! Представляю, как оживится этот молчаливый лес, когда все окажутся здесь.

– И очень интересная компания. В этом вы скоро убедитесь. Откровенно говоря, мне самому не терпится поскорее начать массовый эксперимент. Мне и моим коллегам понадобится ваша помощь, точнее, ваши, так сказать, профессиональные наблюдения. Здесь могут быть любопытные психологические казусы.

– Вы имеете в виду срывы?

– Упаси бог! Этого хватает и без нашей лаборатории. Кому-кому, а вам должно быть известно, что у нас не хватает коек для психически больных. По данным сенатской комиссии, при очередном призыве в армию по причине психической неполноценности бракуется более тридцати процентов новобранцев… Тридцать процентов!

Я остановился. При дневном свете Боллер не казался таким молодым, как там, внизу.

– Может быть, вы собираетесь их лечить?

Он улыбнулся своей искренней, мальчишеской улыбкой.

– Лечить – ваше дело… Я физик, а не врач.

– Тогда что же?

Он глубоко вздохнул.

– Я буду с вами откровенен, тем более, что полковник Р. рекомендовал мне вас, как человека, понимающего, что такое армейская дисциплина.

– Вы знаете Р.?

– Да. Так вот, я хочу, чтобы вы поняли вашу выдающуюся роль в эксперименте.

Когда я отправлялся на фронт, мне тоже говорили, что моя роль там будет «выдающемся». Понадобилось совсем немного времени, чтобы убедиться, что нет ничего более жалкого и беспомощного, чем врач-психиатр на войне. Если человеческая психика почти неуправляема в мирные периоды, то что говорить о военном времени. После того как я вернулся с фронта, у меня возникло убеждение, что все так называемые целые и невредимые, которые, однако, провели годы на границе между жизнью и смертью, изуродованы не меньше, чем те, кто вернулся контуженным, или с ранами, или без рук или ног… И это естественно, потому что война непрерывно заставляет человека совершать то, что противоестественно самой его природе: подавлять инстинкт самосохранения.

– Так в чем будет заключаться моя выдающаяся роль? – спросил я не без иронии.

– Вы будете свидетелем резких превращений человеческого «я».

– Я как раз об этом много думал последнее время.

– Очень хорошо. – Но вы думали о таких превращениях, так сказать, в абстрактно-теоретическом плане. А теперь вы столкнетесь с реальными фактами.

Помолчав, Боллер снова обратился ко мне.

– Вы знаете принцип работы электронных цифровых машин?

– В общих чертах.

– Этого будет достаточно. В нашем вычислительном центре в Бейсенде стоит самая современная по нынешним стандартам машина. Две гигантские схемы, собранные из микрокомпонентов. Они моделируют два полушария головного мозга. Инженеры даже постарались придать им соответствующий вид. Две перлоновые полусферические оболочки, начиненные транзисторными реле. Знаете, что было самым любопытным при создании той машины?

– Что?

– Ее делали практически без всякой схемы. Компоненты соединялись друг с другом в значительной степени произвольно.

– И получилась модель сумасшедшего?

– Нет. Мы получили модель новорожденного ребенка. А после начали машину «обучать». На входные шины подавали различные сигналы, и они, эти сигналы, заставляли искусственные нейтроны соединяться вполне определенным образом, автоматически возникала организованная схема, способная к разумным и полезным действиям.

– Вот как?

Я смутно начал представлять, как выполнялся этот любопытный замысел.

– Кстати, заметьте, я сказал, что исходная схема была в известной степени произвольной. В первоначальной стадии какие-то элементы организации уже были заложены, именно они и определили специфические таланты этой машины. Это – вроде наследственной предрасположенности, если хотите…

– К чему же оказалась больше всего способна ваша машина?

– К иностранным языкам. Меньше к математике и совсем не способной к музыке. Она ее не понимала, и, как мы ни бились, она не смогла сочинить ни одной музыкальной строчки. Построенная таким образом, машина очень напоминала человеческий мозг, но…

Мы вышли на большую поляну, заросшую густой травой. Солнце стояло уже высоко, и Боллер, повалившись на землю, кивком пригласил меня последовать его примеру. Здесь было очень тепло, даже жарко, и мы, не сговариваясь, сняли пиджаки и положили их под голову. В голубое, безоблачное небо упирались вершины теперь уже непрерывно шумящих сосен.

– Но когда машина стала обученной, возникла проблема. Для ее продуктивной работы нужно было создать устройство, где бы одновременно хранилась уйма исходной информации. Вы сами понимаете, для того чтобы мыслить, нужно иметь исходные данные. Так, у машины было очень много входных «нервов» и тех, на которые передаются сигналы «умозаключения». Пришлось отказаться от обычных способов записи данных и команд на перфолентах или на магнитных пленках и разработать специальную машину для хранения информации, которую нужно было спарить с мыслящим аппаратом. Такую машину мы построили, и она успешно хранила и все данные, и инструкции, подаваемые на наш «мозг». Заметьте, слово «мозг» я беру в кавычки, и вы скоро поймете, почему. Наши инженеры, то ли по прихоти, то ли догадываясь о том, что скоро должна возникнуть страшная путаница, второй машине также придали вид двух полушарий. И вот, представьте себе: в одном зале рядышком стоят две машины, совершенно одинаковые по виду, но имеющие совершенно различные внутренние структуры и назначение. Одна хранит информацию, вторая ее обрабатывает, то есть мыслит. Вы чувствуете, что должно было получиться и что, в конце концов, получилось?

– Нет, пока не чувствую.

– Так вот что. Не прошло и нескольких недель, как мы, работавшие на машинах, задумались над тем, какую из двух машин нужно считать моделью мозга?

Боллер лежал, заложив руки за голову, и улыбался. Ему явно доставляло наслаждение вспоминать о том, как возникла эта кошмарная проблема.

– Обе вместе, – пробормотал я, приподнимаясь. Он делал вид, что не расслышал моих слов.

– Мы задумывались над тем, какую функцию выполняет реальный человеческий мозг: хранит информацию и инструкции или мыслит?

– И то и другое, одновременно…

Он опять не расслышал.

– Мыслит ли человек при помощи мозга?

– Послушайте, я же вам ответил, что мозг выполняет обе функции одновременно!

Мы встали, отряхнули пиджаки и побрели к зданию. Я испытующе глядел ему в лицо. К чему он рассказал мне эту притчу, про две спаренные электронные машины, из которых ни одна не могла быть моделью реального мозга?! И вообще, какое отношение имеет его лаборатория, если она действительно его, к электронным машинам?

– Если уж правомерно говорить о моделях, то я уверен, что обе электронные машины вместе и представляют собой подобие мыслительного аппарата человека.

Я сказал это без всякой уверенности. Что-то смутное, неясное блуждало в потемках моего сознания, и, наверное, поэтому я добавил:

– Во всяком случае, большинство ученых так думает.

– Какое счастье, что так думают не все! Если бы все всегда думали одно и то же, в науке никогда не совершались бы открытия. Да и вообще, любой прогресс, в том числе и научный, начинается только тогда, когда кто-нибудь начинает сомневаться в непоколебимости так называемых прописных истин.

Он на минуту остановился.

– В том-то и дело, что прописных истин нет. Каждый новый этап развития – это пересмотр всех существующих понятий и даже смысла слов, которыми они выражаются. Сначала было «душа», после «сознание», теперь это может быть что-нибудь совсем другое. Впрочем, пока оставим это. У меня к вам есть один, так сказать, дилетантский вопрос как к специалисту.

– Пожалуйста.

– Бывает ли так, что человек вдруг начинает думать, что он не Джон Смит, а Магомет?

– Сколько угодно.

– И, наверное, в психиатрии для этого существует какое-нибудь название?

– Конечно.

– А как вы думаете, этот новоявленный Магомет действительно чувствует себя, как пророк, или он только притворяется?

Я усмехнулся.

– Для этого нужно побывать в шкуре такого сумасшедшего. Но я уверен, что он действительно чувствует себя Магометом.

Больше он ничего не спрашивал.

Мы поднялись на второй этаж (теперь уже настоящий второй этаж) и остановились у одной из дверей.

– Теперь ваше жилье будет здесь, – сказал Боллер.

– Мне нужно что-нибудь делать?

– Пока нет.

– Почему вы мне рассказали историю про электронные машины?

Он усмехнулся.

– Вы принадлежите к тому числу людей, которые должны до всего дойти самостоятельно. Вам нужна только затравка, начальный импульс. До свиданья.

Когда он скрылся, я толкнул дверь и застыл на пороге.

Закрытые жалюзи снаружи были освещены ярким солнечным светом, и от этого комната была наполнена оранжевым полумраком. На фоне широкого окна я увидел силуэт женщины. Ее лица не было видно, но я сразу догадался, что это была Катарин.

12

Она стояла посреди комнаты и совершенно не двигалась. Как статуя.

– Катарин? – спросил я.

Она молчала, и тогда я обошел ее справа, чтобы открыть жалюзи, но она поймала мою руку.

– Не надо. Прошу тебя…

Мои глаза привыкли к полумраку, и я увидел, что она стояла совершенно растерянная, бледная, и только большие глаза отражали оранжевую решетку, которой было закрыто окно.

– Как вы сюда попали?

– Вы?

– У вас есть ко мне дело? Вас за мной послали? – я старался угадать, что привело ко мне помощницу и секретаря Боллера.

– Не знаю. Не знаю… Только мне кажется, что мы с тобой уже давно на «ты»…

Я слегка дотронулся до ее плеча и тихонько подвел к креслу.

Она села и закрыла лицо руками.

– Вам плохо?

– Оставь меня… Так бывает всегда… Всегда так было…

– Что было? – я старался быть как можно ласковее и присел на подлокотник кресла. – Перестаньте плакать и расскажите, что случилось. Катарин, ну, ну же! Кто вас обидел?

Она подняла заплаканное лицо.

– Ты…

– Я?

– Зачем ты меня называешь Катарин?! И почему ты все время говоришь «вы»? Разве…

Я сделал еще одну попытку открыть окно, но девушка крепко вцепилась в мою руку и спрятала свое лицо у меня на груди. Она вся дрожала.

– Объясни. Я ничего не понимаю.

Теперь Катарин громко всхлипывала, и только изредка прорывались бессвязные слова: «вы»… «ты»… «так больше нельзя»… «боже, как страшно»…

Я решил, что нужно говорить о чем-нибудь таком, что отвлекло бы ее от мрачных мыслей.

– А знаешь, мы только что бродили с Боллером в лесу, и он рассказал мне смешную историю, как он и его сотрудники не могли решить, какой из двух электронных ящиков – мозг! Было о чем спорить, правда?

– Было, – прошептала она. – Я всегда утверждала, что мозг это то, где хранится только память. Тот, второй ящик, и был мозгом.

– Так ты тоже принимала участие в споре? – удивился я.

Она кивнула головой.

– Но все не так просто, как это казалось некоторым, в том числе и профессору Боллеру…

Ее голос все еще дрожал, но она перестала плакать. Я уселся на стол против нее.

– А в чем сложность? – спросил я.

– Когда мозг и аппарат мышления работают вместе, происходит какое-то таинственное взаимовлияние, и тогда в мозг что-то попадает из хранилища информации, а из мозга в хранилище информации и, наверное, при этом меняется и то, и другое…

– И ты все это знаешь? Вот уж не думал? Кем ты работаешь у Боллера?

– Как когда. Иногда я помогаю ему в опытах. Иногда анализирую электрофизиологические данные. А иногда… Да я же тебе уже рассказывала…

– Ты – мне?

Она вздохнула и замолчала. Ее горячая влажная рука медленно гладила мою, а широко раскрытые глаза смотрели в угол комнаты, из которого выползал солнечный зайчик.

– А может быть, и не говорила, – наконец, произнесла она задумчиво. – Кто знает… Пэй, ты меня еще любишь?

Наверное, прошло много времени, потому что луч солнца перенесся на стену, а мы все сидели, погруженные в мучительные думы, и каждый из нас боялся нарушить молчание. Наконец, я не выдержал и, нагнувшись к самому уху девушки, спросил:

– Катарин, с чего ты взяла, что я тебя люблю? Я тебя вижу всего второй раз.

Она покачала головой, не сводя глаз с солнечного пятна на стене.

– Ты меня слышишь? – прошептал я. – Да.

– Почему ты не отвечаешь?

– Я сейчас не Катарин…

– А кто же?

– Голл. Я вспомнила цирк и того лейтенанта…

Я горько усмехнулся. Он очень неосторожный, этот Боллер! Болтовня про Джона Смита и Магомета выдают его с головой. Какими бы средствами он ни пользовался, все дело сводится, по-видимому, к чему-то такому, когда человека можно заставить поверить, что он всего лишь своя собственная тень. Я с сожалением посмотрел на Катарин и погладил ее мягкие волосы.

– Ты не Голл, ты Катарин, и цирк здесь ни при чем. Разве ты этого не понимаешь? Во время нашей первой встречи ты же сама меня предупреждала, чтобы я не забыл своего имени. Помнишь? Так вот и ты должна хорошенько запомнить, что ты Катарин. А Голл – это совсем другая девушка. Она – манекенщица.

– Это я была манекенщицей… И меня зовут Голл, и я очень хорошо помню, что ты меня любил, и как все это было.

– Если ты Голл, то ты должна знать одного лейтенанта, того, который познакомился с тобой на демонстрации мод.

– Я хорошо знаю этого лейтенанта. А с тобой мы познакомились на восьмом этаже, когда ты очнулся после первого опыта.

– Допустим, что это так. Но после мы с тобой не встречались, потому что я все время жил в своей комнате на первом этаже. А Голл и сейчас живет там. Это она была знакома с лейтенантом, а не ты, я в этом совершенно уверен.

И вдруг я запнулся. Меня как электрическим током пронзила одна мысль.

– Вот видишь, ты замолчал. Это значит, что ты не очень уверен в том, что говоришь. Клянусь тебе, я Голл…

Она подошла ко мне и обвила руками мою шею.

– Я Голл, разве ты в это не веришь, милый?

«А что, если она действительно Голл, а та, другая…»

Я провел рукой по лбу, пытаясь сообразить, что мне делать.

– Хорошо, если ты Голл, то кто же та, другая?

– Кто?

– Ну, та, которую называют Катарин?

– Она осталась там…

– Где?

Катарин неопределенно махнула рукой. Я вдруг почувствовал, что схожу с ума. Все в ней показалось мне до ужаса знакомым и близким. Я попытался отстранить ее, но она еще сильнее прижалась ко мне и зашептала:

– Не прогоняй меня, не прогоняй, прошу тебя. Ведь я Голл, твоя Голл.

– И ты мечтаешь стать кинозвездой?

Она тихонько рассмеялась.

– Что ты, милый! Какая нелепость. Мне пока и в голову никогда не приходило такое. Хотя… Как ты сказал?

– Кем же ты мечтаешь стать?

– Я уже давно достигла своего… Хватит того, что я работаю у Боллера. Так устаешь от этого…

– Значит, ты не Голл. Очнись, Катарин!

– Подожди… Когда мы начали эксперименты, нам казалось, что все будет просто: не нужно путать две разные машины вот и все тут… Иначе одна машина переделает другую…

– Какие машины? О чем ты говоришь?

– Те самые, которые стояли в нашей лаборатории в Бей-сенде. Ох, если бы ты знал, сколько мы спорили, пока среди нас не появился Боллер. Он все поставил на свое место. Как бог, пришел, стал возле второй машины, которая хранила память, и сказал: «Вот мозг». А когда его спросили, а что же такое первая машина, он ответил: «Не знаю». Ну и смеялись же мы после этого ответа. Но Боллер не из тех, кого можно смутить. Он сказал, что нужно подождать. Новые идеи витают в воздухе, и кто-нибудь скоро додумается до правильного ответа.

Наконец мне удалась освободиться от ее рук, и я поднял жалюзи. Солнце скрылось за лесом, и по небу медленно плыли нежные розовые облака. Катарин с улыбкой взглянула на позолоченные верхушки, сосен, а потом как-то странно огляделась вокруг, и ее лицо приняло озабоченное выражение.

– Тебе не кажется, Голл, что все, что ты говоришь – бред?

– Почему же бред? Если в науке существует какая-нибудь очень важная проблема, среди миллионов людей обязательно найдется человек, который ее решит. Он не обязательно будет гением. Скорее всего, это будет какой-нибудь безвестный ученый, у которого мышление не такое обычное, как у всех. В истории очень мало случаев, когда одному человеку удается решить несколько крупных научных проблем.

– Голл никогда так много не философствует, да и не умеет, – заметил я.

– Перестань, прошу тебя. Мы, кажется, договорились…

– Да, действительно. Почему ты так странно оглядываешься? Ты что-то ищешь?

В комнате быстро темнело.

– Мне казалось… Мне почему-то казалось…

– Что тебе казалось?

– А, ерунда. У тебя никогда не бывало такого состояния, будто обстановка, и действия, и слова, которые ты говоришь, уже когда-то были тобой пережиты и произнесены? Будто бы переживаешь это второй или третий раз?

– Сколько угодно…

– У меня сейчас то же самое. Только вот здесь, – она подошла к двери, – здесь стояли часы, большие часы с тяжелым маятником, бронзовый шар на тонкой цепи. Их почему-то нет.

– Я здесь впервые и не знаю, стояли ли здесь когда-нибудь часы.

Она подошла к двери и стала внимательно осматривать стену.

– Зажги свет, пожалуйста.

Я щелкнул выключателем. Она радостно воскликнула:

– Так я и знала! Их просто вынесли. Смотри, на стене остался след.

Я подошел и увидел на степе едва заметный вытянутый прямоугольник.

– Это только доказывает, что ты не Голл, – сказал я.

– Кто?

– Ты не Голл, – повторил я и попятился от нее к окну. – Я уверен, Голл здесь раньше никогда не была.

– Какая чепуха! С чего вы взяли, что я Голл? Разве вы забыли мое имя? Я так просила вас, чтобы вы никогда не забывали имен.

Я стиснул зубы. Мне показалось, что я услышал едва уловимый щелчок, напоминающий звук повернутого выключателя.

– Почему вы так странно на меня смотрите, Пэй?

– Так чем же была та, вторая машина?

– Как чем, мозгом, конечно.

– А первая?

– Будто вы не знаете! Простите, сейчас поздно об этом говорить. Профессор Боллер просил вас зайти к нему на восьмой этаж. Спешите, мы и так с вами заболтались…

Я почувствовал страшную усталость, полное безразличие, апатию, постепенно переходящую в отвращение ко всему на свете. Я опустился в кресло, в то кресло, где она недавно плакала, и закрыл глаза рукой. Передо мной встало смеющееся лицо Боллера, который все время повторяет: «Магомет и я, Магомет и я…»

– Скажите Боллеру, что я устал и прийти не могу.

Она молчала.

– Вы слышите, Катарин? Скажите Боллеру, что я очень устал и неважно себя чувствую.

Она продолжала молчать.

Я поднял голову и открыл глаза: Катарин в комнате не было.

Может быть, все это мне приснилось. Ведь не может же живой человек исчезать вот так, бесшумно, как привидение!

13

Рисдер попался мне в большой гостиной правого крыла здания, где мы теперь жили. Окна выходили на широкий двор, в котором по бокам стояли вспомогательные кирпичные постройки, а посредине находился обнесенный сеткой теннисный корт. Он стоял у окна и своим единственным глазом смотрел во двор.

– Вы когда-нибудь играли в теннис? – начал я.

– Терпеть не могу этого бессмысленного балета.

– А я думал, что спортсмены в большей или меньшей степени знакомы со всеми видами спорта.

– Я не спортсмен. Я профессиональный боксер. А если говорить точнее, профессиональный боец.

Я положил руку на его плечо.

– Мне бы хотелось задать вам один вопрос. Не возражаете?

Он ничего не ответил и продолжал смотреть в окно.

– Вы встречались с профессором Боллером?

Рисдер кивнул.

– И с вами ничего странного не происходило?

Он повернулся. Его лицо было совсем не таким, как в первый раз, – жалкое и растерянное, оно никак не вязалось с его свирепой осанкой.

– Что же вы здесь делаете? Что это за штучки? – спросил он шепотом.

– Лично я ничего не делаю, мое положение ничем не лучше вашего.

Его лицо болезненно искривилось, а в единственном глазу заблестела крупная слеза.

– Вы знаете, я никогда не был прилежным учеником, – вдруг жалобно признался он.

– Почему вы мне об этом говорите?

– И, кроме того… Как вам объяснить… Раз уже тебе что-то дали, то не нужно отнимать обратно…

Я сделал вид, что понял его, и, взяв за руку, подвел к широкому дивану.

– Расскажите, как это было.

– Видите ли, мой отец, торговец открытками сомнительного содержания, с детства убеждал меня в том, что наука нужна только дуракам. Он говорил, что нечего учиться читать, когда существует радио и телевидение, и писать тоже не обязательно, потому что все, что угодно, можно наговорить на пластинку или ленту. Сам-то он немного читал и писал, но грамота ему за всю жизнь так и не пригодилась. Зато он умел хорошо фотографировать… У нас в доме я видел разную публику, которая приобретала продукцию отца оптом и в розницу. Они ржали над фотокарточками, нисколько меня не стесняясь Однажды в доме появился тип, внимание которого я почему-то привлек. Он сказал отцу: «У вашего отпрыска отличные данные. Если его начать сейчас тренировать, из него получится классный драчун. Это дело более доходное, чем ваше, а главное: законное». Этого типа звали Фаркатом, и отец отдал меня к нему в обучение. В его заведении было еще около двадцати таких, как я. Кроме того, что мы учились избивать друг друга до полусмерти, для чего-то нас заставляли читать и писать. И еще считать. Но для этого я оказался слишком бестолковым. Может быть, раньше моя башка и варила, но после драки с Клини… Я всегда боялся этой встречи. Парень был выше меня ростом на целую голову и гораздо сильнее, а главное, когда я смотрел на его лицо во время боя, мне становилось страшно. Такие лица снятся во время болезней, когда у тебя высокая температура. После оно мне мерещилось всегда после тяжелой попойки… Фаркат знал, что я боюсь Клини и оттягивал нашу встречу до последнего дня. Он как будто держал ее на закуску. И все остальные ждали нашей драки с нетерпением. Как-то вечером один приятель сообщил мне, что на следующий день у меня состоится бой с Клини, и я не мог заснуть всю ночь. А на рассвете пошел в комнату, где он спал, растолкал его и сказал: «Клини, сегодня мы с тобой будем драться. Я знаю, что мне здорово достанется, и я этого не боюсь. Только прошу тебя, не делай этой страшной рожи». Он гадко хихикнул: «Когда я в азарте, я не думаю о своей роже. Это получается само собой». – «Тогда ударь меня сразу в висок, чтобы я потерял сознание до того, как я увижу, что делается с твоими глазами. Ты выиграешь бой, и дело с концом». Он опять хихикнул: «Если будем драться с кастетами, я так и сделаю. А при обычном бое нужно бить очень долго, чтобы противник потерял сознание… И тогда с рожей ничего не поделаешь». Клини знал, что его лица все боятся, и очень этим гордился. Утром, когда мы вышли в зал, я нашел Фарката и предупредил его: «Мы будем драться с кастетами». – «Но он тебя может убить». – «Я тоже знаю один прием», – соврал я. «Ладно, – сказал Фаркат. – Только имей в виду, за последствия я не ручаюсь». В зале, собрались все, чтобы посмотреть, что будет, а я подошел к Клини и шепотом спросил: «Так ты сделаешь, как я просил?» Он кивнул головой, и мы надели на обе руки кастеты из фарфора. Фарфор для этого особенно годится, он твердый, как сталь, но значительно легче. Фаркат подал сигнал, и мы стали сходиться. И когда Клини поднял правую, Фаркат засвистел и приказал приостановить бой. «Так дело не пойдет! Почему у Куинса опущены руки? Что это за комедия?» После снова раздался свисток, и теперь я поднял обе руки, чтобы как будто напасть на Клини, но я не собирался этого делать. Удар был немного выше правого виска, и я увидел вспышку яркого света, и лицо Клини, отделенное от головы, но на нем глаза еще не успели выползти из орбит, и лоб был, как лоб, а не узкая глубокая щель. Мне показалось, что я шел по чему-то мягкому, как по траве, а передо мной все расступались, как будто я какой-то святой, а я шел прямо и прямо, и видел только яркий свет впереди. Я прошел сквозь стену, и по воздуху пронесся над домами и нашел в темной фотолаборатории своего отца. «Отец, – сказал я. – Я до последнего дня не спрашивал тебя ничего о своей матери». В темноте при красном свете он покачивал кювету с фотоотпечатками и, не глядя на меня, сказал: «Ее давно похоронили». – «Где?» – «Ее сожгли в крематории, а урна стоит за бельевым шкафом». Но урны там не было, и я вернулся в школу Фарката, и я пожаловался ему, и Клини, и всем ребятам, что отец, наверное, выбросил урну, и соврал мне, что ее нужно искать за шкафом с грязным бельем. Все начали громко хохотать и обступили меня плотным кольцом, до того плотным, что мне стало трудно дышать.

Тогда меня осенила странная мысль. Чтобы избавиться от всего этого, я решил перестать быть самим собой, и превратиться в кого-нибудь, например, в Клини. Я до сих пор удивляюсь, как легко я это сделал… Когда я стал Клини, все расступились, и Фаркат закричал: «Прекрати эти штучки, иначе я выгоню тебя из школы!» Но я не унимался, и начал бегать за всеми, и бить всех, и, главное, радоваться тому, что у меня глаза стали, как у Клини, и лоб исчез, и зубы стали металлическими. Теперь мне не было дела до урны, я просто ее не помнил в тот момент. А после меня ударил Фаркат, и я пришел в себя…

– Он действительно вас ударил, или это все был бред?

Куинс поморщился.

– Действительно ударил. Ведь тогда я убил Клини. Но это уже другая история. После всего этого я не только забыл ту грамоту, которой меня научили, но вообще перестал понимать что-нибудь в учебе. Зато Фаркат полюбил меня больше всех, и я окончил его школу лучшим бондом.

Лицо Рисдера все еще изображало боль, и я не понимал, для чего он рассказал мне эту отвратительную историю.

– Так вы ведь спрашивали меня о моей встрече с профессором?..

– Спрашивал…

– Мы встретились, и я пошел с ним в небольшую темную комнату, где стоял ящик, вроде рентгеновского аппарата, и я пережил нечто, подобное тому, что пережил после драки с Клини… Но только все иначе… Мне казалось, что я читал какие-то книги на непонятном языке и молол профессору о каких-то испытаниях, в которых якобы принимал участие. Я не помню, что я читал и где я что-то испытывал. Помню только, что речь шла о чем-то тонком, как игла, и достающем до самой Луны… Вроде ее прокалывали, а после я называл какие-то цифры… И еще я помню, что видел все обоими глазами…

– Вы не можете точно вспомнить, что вы говорили профессору?

– Нет, – решительно ответил Куинс. – Как я могу вспомнить, если в то время это был не я, как мне показалось…

Мне по-настоящему стало жаль несчастного парня. Кто знает, подумал я, что ему еще придется пережить, находясь здесь. Сейчас Рисдер полон сожалений, что он неграмотный, а что будет с ним завтра или через неделю?

А если он, как тогда, в бессознательной ярости убьет Боллера или еще кого-нибудь?

«Боллер играет с огнем, – подумал я, – но пока я не знаю ни правил этой игры, ни ее цели…»

– Куинс, заходите ко мне после обеда, я посмотрю ваш глаз.

Он постоял с минуту, тяжело соображая, и кивнул.