Текст книги "Человек для архива"

Автор книги: Анатолий Днепров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

14

Теперь-то я смогу посмотреть на несчастного Сэда со стороны! Любопытно, как он справится с тем зарядом, который заложен в чужом сером веществе? Что до меня, то я с этим справлюсь отлично. Теперь я знаю все, или почти все. Если бы Боллер не дурачился, он давно мог бы подготовить себе нужных помощников. Но я понимаю, что его беспокоит. Ему нужно решать проблему в массовом масштабе. Уникумы его не интересуют. Сэд, или я, или кто-нибудь другой… Дело в том, чтобы это можно было осуществлять над всеми и без их ведома.

Когда я впервые начал проводить опыты, я, к сожалению, не знал ничего о работе головного мозга, точно так же, как Пэй ничего не смыслит в физике нейтрино. Правда, я осязаю, что Боллер зародил в нем кое-какие мысли, и они вывели его из благодушного созерцания мира. Раньше для него было все просто. Мол, существует человеческое «я», единственное, неповторимое, раз и навсегда данное богом. А если оно как-то изменилось, милости просим, в соответствующее учреждение!

Я вспоминаю, как это было, и думаю, как могло бы быть, если бы тогда у меня было это…

«Сэд, плюнь на ускорители и реакторы и займись биофизикой».

Я очень уважал доктора Крюгге и, признаться, не ждал от него такого поворота. Кстати, тоже разительный пример перевернувшегося «я». До этого разговора Крюгге считался заядлым атомщиком, мечтавшим обнаружить пятисотую элементарную частицу или создать двухсотый искусственный элемент. И вдруг – плюнь! «Это почему же, доктор Крюгге?» – «Потому, что там тупик, мертвое дело. Все равно в этих частицах запутались, и вряд ли выпутаются, пока не будет сделано что-то совершенно из ряда вон выходящее. Это может произойти только в биологии». «Физика здесь не при чем», – протестовал я. «Сэд, я считал тебя более сообразительным. Физика, биология, астрономия. Чушь какая-то. Пока мы верим, что природа состоит из вещества, нечего ее четвертовать. Ясно?»

Признаться, тогда я подумал, что это была обычная риторика, к которой так любят прибегать люди старшего поколения. Но он сказал нечто такое, что заставило меня крепко подумать, а после решиться. Он сказал: «Сэд, самой многообещающей является проблема человеческого мышления. Как и почему человек мыслит? Какова физика мышления? Вот над чем нужно думать. Я вовсе не хочу, чтобы ты резал лягушек или втыкал электроды в мозги кролика. Есть вещи посолиднее». – «Какие?» – «Например, как физические поля влияют на характер и содержание мышления человека». – «Это уже было, профессор Крюгге. Изучено магнитное поле, электростатическое… Что-то эти поля делают…» – «Вот именно, что-то. Но, мне кажется, нужно заняться не этими полями». – «А какими же еще?» – «Не догадываешься? Сильное и слабое взаимодействие». Я расхохотался: «Вы хотите, чтобы я поставил свою голову вместо мишени на выходе ускорителя и чтобы мои мозги бомбили протоны с энергией в тысячу миллиардов электронвольт?» – «В этом нет необходимости. Твои мозги и так бомбят протоны, и не только протоны с большой энергией. Космические лучи. А вот слабое взаимодействие…»

Крюгге работал в секретной лаборатории военного ведомства по «свободной тематике». Американские военные почуяли, откуда исходит запах «жареного», и теперь предоставляют наиболее «надежным» ученым возможность заниматься, чем они хотят. Именно таким образом возникает что-то новое, неожиданное, а вовсе не по плану.

Так вот, ваш Крюгге изучал бета-распад в живых организмах. Вернее, он вводил в организм подопытных бета-активные вещества и наблюдал, что получалось…

Кстати, вот приближается то, чем стал Сэд! До сих пор не могу сообразить, кого или что нужно называть по тому имени, которое дано человеку после рождения. Меня всегда приводит в уныние следующий парадокс. Допустим, некто икс совершил преступление и его приговорили к смертной казни. Тюремный хирург выпрашивает его для своего решающего эксперимента по преодолению биологической несовместимости. Он отрезает голову иксу и под наркозом переносит ее на плечи менее опасного преступника, игрека, голову которого приживляет к телу икса. Эксперимент оказывается удачным, и после операции оба – игрек-икс и икс-игрек – выздоравливают и чувствуют себя превосходно. Спрашивается в задаче: кого нужно казнить? Того, у кого голова преступника, или того, у кого руки, совершившие преступление?

Если подумать, то в обоих случаях казнь будет несправедливой. А отсюда вопрос: где помещается «я»?

– Привет, Сэд, как дела?

Пэй остановился и холодно посмотрел на меня. Нет, вид у него сейчас не такой растерянный, как во время опыта с профессором Боллером. Он полез в карман моего пиджака и достал журнал.

– Вот, почитай.

– Что это?

– Тебе это с твоей психиатрией не понять, хотя все, о чем здесь говорится, имеет отношение и к твоей науке. Ого! Новый вариант! Об этом нужно хорошенько подумать.

– О чем здесь, Сэд?

– Нейтрино и мышление. Нейтрино существенно изменяет механизм сознания.

– О Сэд, я эту статью читал давным-давно! И, кстати, я ее автор!

Он удивленно сдвинул брови и посмотрел на заглавие статьи, после на меня, после снова на статью.

– Значит, ты – Сэд?

– Да. А ты?

– Конечно, я… Я тоже в некотором роде Сэд… Хотя…

– Ну, ну, не стесняйся, говори…

– Хотя я считал, что… Как тебе сказать… Мне было бы проще называться Пэем Сорраном.

– Почему проще?

Он сморщился, как от яростной боли, и начал тереть виски, но так ничего и не сказал.

Мы стояли в просторном холле первого этажа и, кажется, каждый из нас собирался выйти на прогулку. Пэй (я решил сейчас называть его так!) держал в руках раскрытый журнал и радостно смотрел на приближающуюся Голл. О, я теперь отлично вижу, что все эмоции остались при нем!

Голл подошла ко мне, взяла за руку и сказала:

– Пэй, тебе не скучно с этим чудаком, который не расстается со своими научными журналами? Пошли, побродим по лесу.

Я внимательно следил за Пэем! Он рванулся к ней, но, взглянув на меня, отошел в сторонку и как-то весь съежился.

– Нет, Голл, мне не очень скучно с этим чудаком. Если ты не возражаешь, пошли гулять вместе.

Она скривила брезгливую гримасу, враждебно взглянула на Пэя и сказала:

– Ну, если тебе так нравится, тогда пошли.

Боже, сколько времени Боллер будет мучить настоящего Пэя? Я понимаю, сейчас его интересует локализация сильных эмоций!

Мы вышли из здания. Голл крепко держала мою руку в своей. Забавно, у меня к ней появилась какая-то особая нежность, которой раньше не было. С самого начала она для меня была одной из тех многочисленных девушек, которые ради заработка соглашались на эксперименты доктора Крюгге.

Перед началом опытов эти девушки (их было очень много и все они числились под номерами) подписывали бумагу, в которой говорилось, что они не будут иметь никаких претензий к нам, если с ними что-нибудь случится. Мы же, со своей стороны, брали на себя обязательство осуществлять всяческое лечение, если в этом будет необходимость.

Впрочем, с нашими подопытными никогда ничего страшного не происходило, и никто никогда не имел претензий друг к другу…

– Знаешь, Пэй, – обратилась ко мне Голл, – меня начинают интересовать опыты профессора Боллера. Вчера я встретилась с Катарин, и сама не знаю почему, начала ей рассказывать о двух электронных машинах… Как это называется, подожди, вспомню… Ах да, две электронные модели мозга. Я правильно говорю?

Настоящий Пэй горько улыбнулся и ответил вместо меня.

– Правильно. И никто не мог разобраться, какая из двух машин была моделью мозга?

– Вот именно.

Голл посмотрела на него с любопытством.

– А ты, Сэд, разве знаешь об этом?

– Я Сэд?.. Хотя… Я начинаю, кажется, что-то понимать… Гм… – он посмотрел на меня. – Пэй, а тебе не кажется, что мои знания пригодились тебе меньше, чем твой… э… метод мышления мне?

Я не ответил на этот давно волновавший меня вопрос. Мы обошли вокруг здания и пошли неглубоким оврагом, который начинался сразу за изгородью. День был светлый, но пасмурный, а иногда с высоких серых облаков срывались крупные дождевые капли. Сначала мы шли молча, а после Голл весело рассмеялась и воскликнула:

– Мальчики, вы почему-то стали чертовски похожи друг на друга!

Она оттолкнула мою руку и быстро побежала вниз по склону оврага, а Пэй, вернее, того, кого я решил так называть, рванулся за ней, и через несколько секунд их головы замелькали среди кустов, а вскоре совсем исчезли.

Я пошел в том направлении, где они скрылись, и думал над тем, что сказал Пэй и что заметила Голл.

Кажется, в споре с Боллером Пэй оказался прав: мозг, или, лучше, аппарат мышления нельзя делить на две части.

Боллер совершил методическую ошибку. Нужно было бы построить две модели мозга, а после «обучения» периодически обменивать информационные и суммирующие части. Об этом нужно еще как следует подумать.

Скоро я услышал громкие голоса и был страшно удивлен, увидев под деревом Пэя и Голл оживленно беседующими.

– Вы, кажется, помирились?

– А мы с Сэдом никогда и не ссорились, – ответила девушка заносчиво. – Продолжай Сэд, это очень интересно.

– Сначала ты мне расскажи, что у тебя осталось от Катарин?

– Во-первых, эти машины. А еще… Как это выразиться… Странное отношение к Боллеру и прочее…

По дороге домой Голл не переставала болтать об особенностях труда манекенщиц, а у самой двери вдруг умолкла.

– Продолжай, Голл, – сказал Сэд.

Она внимательно посмотрела на меня и на Сэда и медленно покачала головой.

– Я не буду продолжать, – теперь она говорила едва шевеля губами. – Я не буду продолжать до тех пор, пока я не разберусь, кто из вас кто.

15

Путаница, ужасная путаница в голове. Сейчас тайна начинает проясняться, хотя в этих случаях всегда наступает момент, когда боишься признаться в самом главном. Если все, что произошло во время моей последней встречи с Сэдом и Голл верно, то… Нет, окончательный вывод еще рано делать.

Итак, посмотрим на вещи трезво. В лаборатории профессора Боллера (я называю это гигантское сооружение лабораторией условно) осуществляют опыты над изменением сознания людей. Конечно, можно было бы затеять терминологический спор о том, что называть «сознанием». Однако дело не в названии. Я сужу по себе. Я точно начинаю сознавать, что после каждого перевоплощения во мне что-то изменяется, что-то прибавляется или исчезает, и я могу точно указать, от кого я приобрел что-то новое. Когда я говорю «я приобрел», то имею, прежде всего, в виду только мне понятную едва уловимую вариацию в моем мышлении, в моих знаниях и в содержании моей памяти. Изменения всех трех компонентов составляют сущность изменения моего сознания.

Один крупный ученый заметил, что каким бы ярким ни было сознание для его обладателя, не существует средств передать это другому субъекту, а поэтому-то сознание не может быть предметом научного исследования. Не на эту ли гипотезу посягнул Боллер? И не только Боллер, но и доктор Крюгге, которого я никогда не видел, но теперь знаю.

Нет, торопиться с выводами нельзя. Я становлюсь в своем мышлении слишком импульсивным, а это чревато скороспелыми решениями, а потому и глубокими ошибками. Нужно разобраться во всем по порядку. Прежде всего, необходимо поговорить с Сэдом об испытаниях. Я точно знаю, что вчера он вспоминал о каких-то испытаниях и сравнивал Голл с подопытными девушками.

Профессор Боллер сказал, что я должен до всего додуматься самостоятельно, иначе массовый эксперимент пойдет насмарку. Что ж, если так, то он не будет мне ни в чем препятствовать. Я не прошу, да и не хочу, чтобы он, как учитель, стал за кафедру и прочитал мне лекцию. Быстрее разобраться, пока остаюсь «я».

Тихонько одевшись и выключив настольную лампу, я вышел в коридор. Голубоватый свет тускло отражался в коричневых плитках пластмассового пола.

Я прошел мимо нескольких дверей и спустился на первый этаж. Странно, что эта удивительная лаборатория никем не охраняется. Дверь в сад была широко открыта, сквозь нее в помещение проникали прохладные струи ночного воздуха и слышался шелестящий среди сосен дождь.

Лифт открылся бесшумно, зажглась яркая лампочка, и я нажал кнопку, которая стояла рядом с цифрой «2».

Спуск был плавным, но очень быстрым, чувствовалось, как с каждым этажом воздух становился все душнее, с примесью запахов каких-то лекарств, точь-в-точь как в больнице.

Когда кабина лифта остановилась, выходная дверь открылась автоматически, и я снова оказался в коридоре с кафельными стенами. Однако в отличие от первого этажа здесь вместо дверей вправо и влево уходили боковые галереи, такие же блестящие и полутемные, как и главная. Я пошел наугад по первой, ведущей направо, прошел мимо нескольких тяжелых металлических дверей и остановился в тупике с небольшим круглым люком. Он был приоткрыт, и я без труда в него вполз, после чего оказался в просторном круглом зале, где в центре под стеклянным колпаком стоял какой-то прибор. Здесь было значительно светлее. Прибор чем-то напоминал саморегистрирующий барометр или термометр. С одного валика на другой медленно перематывалась бумажная лента, на ней металлическое перо оставляло прямую красную линию.

Я долго стоял возле этого прибора, не понимая, почему перо пишет только прямую линию вместо того, чтобы регистрировать что-то? Стены этого зала мерцали сине-фиолетовым цветом, а когда я подошел вплотную, то без труда догадался, что они выложены плитками свинца.

Значит, этот хрупкий прибор в центре зала надежно и плотно от чего-то экранируют несколькими сотнями метров грунта и слоем свинца. Недаром перо на бумаге оставляет лишь прямую линию… Сюда ничто не проникает… Да и вряд ли может проникнуть.

И вдруг – резкий щелчок!

Перо по-прежнему писало прямую красную линию, но теперь слева от него возвышался красный столбик, который означал, что этот подземный зал заэкранирован далеко не от всего.

Что же еще остается?

– Что же еще остается? – сказал я, и мой голос прозвучал, как в могиле.

– Нейтрино.

Боллер стоял сзади меня и курил сигарету. Его лицо не выражало ни гнева, ни удивления. Казалось, будто мы уже несколько часов подряд ведем с ним неторопливую беседу. И вот теперь подошли к моменту, когда прибор зарегистрировал попадание таинственной и неуловимой ядерной частицы.

– Для первых опытов по регистрации космических нейтрино использовали заброшенные шахты на юге Африки, – пояснил он. – Сама организация поиска там была дефективна, хотя им все же удалось поймать несколько нейтрино. Представляете, Сорран, сколько стоит каждое нейтрино? Такие попадания случаются раз или два в месяц. А для того чтобы их поймать, нужно затратить… Боже мой, на эти деньги можно построить большой, благоустроенный город!

– Наука вообще стала слишком дорогой, – я старался заметить хотя бы тень удивления на лице профессора. – Мне иногда кажется, если бы на научные исследования отпускалось меньше средств, они были бы более изобретательными и плодотворными.

Он усмехнулся.

– Вряд ли. Можно совершенно строго доказать, исходя из самых общих принципов квантовой механики, что всякий следующий шаг в глубь строения материи должен быть во много раз дороже, чем предыдущий. Здесь существует гиперболическая зависимость. Ну ладно, пошли отсюда, здесь больше ничего интересного нет.

Мы покинули зал со счетчиком нейтрино через едва заметную, массивную боковую дверь и оказались сразу на площадке лифта.

– Сейчас я вам покажу самый интересный этаж, – сказал Боллер.

Он толкнул ногой одну из дверей, и мы оказались в комнате ничем не отличавшейся от той, в которой сначала жил я. В кресле, точно таком же, какое было у меня, сидела женщина. Освещение было недостаточно ярким, но все же можно было разглядеть ее каменное, безжизненное лицо и глаза, невидяще смотревшие вперед. Нет, она не напоминала египетскую скульптуру, у которой руки тоже вытянуты вдоль колеи. Она скорее походила на человека, который потерял самого себя и сейчас не может сообразить, как жить дальше. Да, именно потеряла себя!

Прямо перед ней стоял микрофон, она говорила, и ее бессвязная речь уходила по проводам куда-то туда, где ее изучали:

– Вы не должны этого со мной делать… Когда все сварится, посмотрим… А после он ушел… Дождь…

– Что с ней? – шепотом спросил я Боллера.

– Послушайте еще. А позже я вам объясню, что такое «белый шум».

– И велосипед упал… Тогда поднялся сильный ветер… Потому что это стоит много… Движения замедлились… Наступила ночь… И запуск… Особенно, когда улицу покрывают асфальтом…

Мне стало жутко, а она продолжала бормотать, бормотать…

Про себя я вспомнил несколько латинских названий для душевных расстройств, при которых наблюдается бессвязная речь. Я вопросительно взглянул на Боллера.

– Она совершенно нормальная, – сказал он. – Вот смотрите.

Он подошел к телефону, стоявшему на столе и коротко приказал:

– Восстановите АВ-117.

Она как будто проснулась. Ни тени смущения на лице. Поправив юбку и мило улыбнувшись, продолжала:

– Ребенок мой умер, и мне пришлось уехать к матери в деревню. А вы знаете, господин Боллер, как трудно в наше время горожанке привыкать к деревенской жизни. Хотя там тоже есть и радио, и телевидение, и бары и все такое, все же люди там, как вам сказать, психологически отстали от города.

– Да, вы правы. На сегодня достаточно, Инга. Отдыхайте, а завтра доскажете мне свою историю. Спокойной ночи.

Мы вышли и зашагали вдоль коридора дальше.

– Так что же такое «белый шум»? – спросил я.

– Еще одно наблюдение, и вы поймете.

Опять дверь. И еще одна камера для испытаний, но на этот раз я сначала никого не увидел. И только голос, хриплый детский голос доносился откуда-то:

– Мама… мама… папа… мама… папа… папа… мама…

В кроватке лежал ребенок, и перед ним тоже висел микрофон.

– Для опытов поставляют и таких? – спросил я Боллера с горечью.

Едва заметно улыбнувшись, он заговорил о другом:

– Вот вам типичный «белый шум». Если вы будете подкидывать монету и считать орлы и решки, у вас получится примерно эта последовательность из «мама» и «папа». Беспорядочный поток сигналов и создает «белый шум». У человека с большим объемом памяти белый шум имеет более сложную структуру, если у него накопленная информация ничем не направляется. В любой момент времени он может высказать любую сентенцию, захороненную в памяти…

– Вы сказали, что накопленная информация ничем не направляется. Так ли это?

– Ах, да, я, кажется, забежал вперед…

«Мама… мама… папа… мама…»

Мы снова шагаем по коридору, а я думаю о женщине, бессвязная речь которой внезапно сменилась осмысленным рассказом. То, о чем толкует Боллер, начинает казаться мне очень важным, почти гигантским. Он, как бы догадавшись, о чем я думаю, произнес:

– Ваша голова напоминает огромное книгохранилище, в котором собрано и записано все, что вы читали, чему учились и что пережили. Но этого недостаточно, чтобы мыслить. Нужно из всего этого производить отбор, и по законам логики скомпоновать в умозаключение. Это делает не мозг, в нашем обычном, я бы сказал, анатомическом представлении. Он принципиально этого делать не может.

Меня это утверждение заинтересовало, и я ждал пояснений. Но Боллер, посмотрев на часы, вдруг сказал:

– Сейчас я оставлю вас в одной интересной компании, а сам поднимусь наверх: там идет один чрезвычайно важный опыт.

Он ввел меня в салон, наполненный людьми. Их было человек десять, а может быть, и больше. При виде женщин и мужчин, одетых, как на вечерний прием, строго и предельно элегантно, я невольно вспомнил о своем, отнюдь не изысканном туалете, и мне стало неловко.

Заметив Боллера, все встали и умолкли.

– Господа, я хочу представить вам своего друга и помощника, господина Пэя Соррана, психиатра по специальности. Он, как и вы, является активным участником нашего грандиозного опыта. Я надеюсь, что вы с ним подружитесь.

Общее внимание обратилось на меня, а я смущенно улыбался в своем видавшем виды костюме.

16

Я хотел было извиниться за свой нереспектабельный вид, но в это время кто-то подошел сзади и взял меня за подбородок.

– Красавчик, хочешь абсента?

Я повернулся: передо мной стояла отвратительная старуха, со сморщенной шеей и головой, покрытой редкими седыми волосами, сквозь которые просвечивала желтая кожа.

Видя мою растерянность, она повисла на моей шее и хрипло захохотала.

– Как приятно прикоснуться к чему-нибудь новенькому и свежему!

Я рванулся в сторону, но в это время другой, глубокий грудной женский голос произнес.

– Леззи, перестань шалить. Еще не все познакомились с этим господином.

Та, которую звали Леззи, нехотя меня отпустила и, хныкая, отошла. Ко мне стали подходить мужчины и женщины и представляться.

– Грегор, капитан в отставке, – сказал юнец с разболтанной походкой.

– Лили Понс, графиня.

– Кроквуд, Джеймс Кроквуд, чемпион по шахматам.

«Чемпион» – дама лет сорока-сорока пяти, одетая в широко декольтированное черное платье с бриллиантовой брошью, с достоинством мне поклонилась. «Кармеллой» оказался молодой простоватый парень, у которого все время подергивалась правая щека.

Это было сборище потерявших себя людей, чудовищный психологический карнавал, где присутствовали оболочки, заполненные неизвестно откуда взятым содержанием. Я вспомнил себя и Сэда и, взглянув на дергающуюся в танце семидесятилетнюю Леззи, решил, что профессор Боллер меня пощадил. Во всяком случае, эти не были в привилегированном положении.

Играла музыка. Я уселся за небольшой столик в сторонке и, как ребус, решал про себя задачу: кто есть кто.

Ко мне подошел «Кармелла» и бесцеремонно уселся на колени.

Уже ожидая чего-нибудь подобного, я ничуть не удивился и даже не стал парня сгонять. Просто, похлопав его по плечу, попросил:

– Не дурачься, милашка, здесь много людей.

– А мне наплевать, – сказал «Кармелла». – Ты меня любишь?

– Тебя – нет, – ответил я в тон. – Предпочитаю Леззи, она более женственна.

– Эта гнусная старуха?

«Кармелла» захохотал во всю глотку, а отставной капитан подошел к нему и изо всех сил ударил по лицу.

– Эй ты, рожа! Умей себя держать в приличном обществе.

«Кармелла», всхлипывая, сполз на пол, и стал жаловаться на то, что раньше, как говорили «ей» папа и мама, мужчины и в помыслах не поднимали руку на женщин.

– Господин Сорран, можно пригласить вас в нашу компанию?

У буфета стояли «чемпион по шахматам», «графиня», «специалист по истории музыки» и еще две молодые девицы, профессию которых я забыл. Я подошел, и мне налили коктейль, но прежде чем я успел поднести его к губам, одна из девиц, тощая, маленькая блондинка, быстро выхватила его у меня и первая сделала глоток.

– Спор, конечно, пустяковый, – обратился ко мне «профессор». – Но все равно, нас интересует ваше мнение. Госпожа, простите, господин Джеймс Кроквуд утверждает, что всякая болтовня о машинах, играющих в шахматы, лишена смысла. Что есть какая-то высшая материя, которая управляет творчеством шахматиста. Он просто не знает, как эта материя называется. Говорит, забыл. Может быть, вы помните?

– А вы, профессор, разве не знаете, что управляет творчеством композитора?

– О, я, конечно, знаю! Душа!

– Вот видите. Значит, душа, или как вы там ее еще назовете, является той субстанцией, которая направляет движение мысли по определенному руслу. В зависимости от того, как устроена эта субстанция, которую привыкли называть душой, человек может быть либо шахматистом, либо композитором, либо, как вы, историком музыки.

«Чемпион» громко расхохоталась, и ее пышная грудь заколыхалась над черным платьем.

– Чепуха! В наше время говорить о душе, все равно, что лечить болезни заклинаниями. Порядок обработки информации – вот что важно!

Некоторое время я стоял растерянный.

– Но ведь вы сами утверждали, что есть в шахматном творчестве какая-то материя!

– Вот именно. Но не душа. Я просто забыл, как это называется.

– А разве это важно – название? – спросил я ее в упор.

Она задумалась и вдруг произнесла что-то, что никогда не сказал бы Джеймс Кроквуд.

– Когда тебя любят, тогда можно говорить о душе… А когда…

Она прикрыла глаза и умолкла.

Ко мне подошла вторая блондинка и ни с того ни с сего начала хихикать. Я решил, что она пьяна, и на всякий случай тоже улыбнулся, осторожно тронув ее за плечо.

– Вы, конечно, забыли, что я Катарин!

– Вы – Катарин?

– Конечно! И вы забыли, что я вас просила всегда помнить свое имя.

– Боже мой, – прошептал я. – Бедная, как часто нам приходится путешествовать вот так…

– Давайте выпьем…

Она начала размешивать коктейль, а в это время в другом углу салона кто-то опять бил «Кармеллу», и он по-прежнему повторял, что раньше мужчины обращались с прекрасным полом деликатнее.

– Нет, душа, это не то слово… Черт возьми, как же это я забыл?

«Профессор» в это время занялся худенькой блондинкой, которая ему напевала сиплым голосом мелодии, а он пытался угадать, кто их сочинил.

– Это – Вебер, «Волшебный стрелок»! «Сорока-воровка»! «Первая» Шенберга! Альбенис, точно Альбенис, «Наварра»! Милочка, да тебе работать не медицинской сестрой, а петь в опере!

«А может быть, какая-то часть ее и поет в опере?» – подумал я.

– Катарин, пойдемте вон туда, к столику, я хочу вас о чем-то спросить.

Блондинка, прижимая стакан к груди, покорно пошла за мной.

Мы переступили через старуху Леззи и «Кармеллу», которые неистово возились на полу. На столе сидел «отставной капитан» и судил этот отвратительный бой. Затем пришлось протискиваться сквозь компанию, собравшуюся вокруг «графини» Понс. Она вещала:

– И они сейчас болтают о нравах! Конечно, наш век был по-своему безнравственным. Но зато мы не боялись смерти. Сейчас безнравственность проистекает из страха, из-за неуверенности в завтрашнем дне; из-за того, что всего много, но ничего нельзя иметь; из-за изобилия искусственных чувств и наслаждений, которые можно получить, опустив монету в автомат…

– Катарин, постарайтесь заставить себя и вспомните, с чего все началось?

– Со мной?

– Да, с вами. И для чего все это?

Она поставила стакан на столик, положила руку на лоб и закрыла глаза.

– Это был яркий, солнечный весенний лень. Нет, не так. То было другое. Яркий день – не мой. Он чужой… Наоборот, тогда было пасмурно и был вечер. Студия только что закрылась, и Хадзава, который работал над «Двумя веронцами», сказал Катарин, что она для роли Сильвии не подходит и что вообще она уже ни на что не годится… Да, это было именно так… Помню, я долго шла между гигантскими павильонами по территории киностудии, и мне даже не было страшно, что среди этих мрачных безжизненных громад иду я, маленькая, совсем ничтожная киноактриса, которая уже никому не нужна. Поначалу даже было весело…

Помолчав, она открыла глаза и посмотрела на меня исподлобья.

– Я знаю, что вы думаете. Вы думаете, что я пошла к кафе «Кранск», или на бульвар «Гретта», или еще куда-нибудь… Ничего подобного. Я пошла к полковнику Р.

Я вздрогнул. Опять этот Р. Он, как злой рок, как судьба, следует за всеми этими людьми.

– В доме Р. меня приняла его жена, очень милая, сердечная женщина, которая нисколько не удивилась моему приходу. Она сказала, что Р. придет через полчаса и что я, если хочу, могу его подождать. У них такие милые дети. Помню, девчушка лет пяти играла на фортепьяно, смешно шевеля губами в такт с каждым ударом пальчика, а старший мальчишка что-то мастерил в соседней комнате и иногда искоса поглядывал в мою сторону. «Значит, решились?» – спросила меня госпожа Р. «Да». – «И правильно сделали. Это совсем не страшно, а заработок хороший». – «А что это за испытания?» – «Право, не знаю. Какие-то уколы, а после очень тщательные медицинские исследования». – «А это больно?» – «Что вы! Я с этим никогда не расстаюсь». Она подошла к тумбочке и вытащила шприц. При мне она сделала себе укол в ногу и улыбнулась. Я подошла к маленькой девочке и стала играть вместе с ней. Так мы играли на фортепьяно, пока не пришел Р. Он тут же мне выписал чек на крупную сумму и дал адрес человека, с которым я должна была встретиться на следующий день. На следующий день я встретилась с профессором Бодлером. А дальше пошли испытания.

– Какие? – спросил я.

– Уколы.

– Ну и…

– Ничего особенного. Впрочем, – она смущенно улыбнулась, – впрочем, я, кажется, влюбилась в Боллера, а он – в меня. А что было дальше, я не очень хорошо помню…

– И правильно делаешь, что не помнишь…

Боллер склонился над нами, теперь его лицо было суровым и сосредоточенным.

– На сегодня хватит, Пэй.