Текст книги "Первый Император. Дебют (СИ)"

Автор книги: Анатолий Логинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Опять расстроившись от неожиданной мысли, что войну, получается, слишком рано спровоцировали – ни переселенцев привезти достаточно, ни флот новыми кораблями оснастить, ни даже дорогу железную до нормальной работы достроить не успели, он снова набил трубку. Затянулся и, глядя сквозь клубы ароматного дыма на темнеющее окно, решил, что откладывать было еще опаснее – японцы флот уже оснастили, вдруг да успели бы подготовиться и через год начать войну уже на своих условиях. К тому же и англичане, сейчас только бурскую войну заканчивающие, могли своим союзникам большую помощь оказать. А сейчас у них руки связаны, пока мир с бурами не заключили. Вот и гадай, как лучше, если они сейчас ухитрились крейсера этих азиатов из Англии под своей охраной отправить. «Фелькерзам же ничего сделать не сумел, но в сем конфузе виноват менее всего. А молодец, не побоялся на крейсерах через Средиземное море и Суэц вдогонку Чухнину пойти. Даже не дожидаясь, пока его отряд «Наварин» усилит. Догонит, чаю (ожидаю). И отписать, чтоб на себя крейсера эскадры взял. Ежели здоровье позволит».

В дверь постучали.

– Да, – откликнулся он, убирая трубку. Про то, что царь перешел с папирос на трубку, слухи уже ходили, но зачем давать лишний довод…

Вошедший Чемадуров с поклоном передал Николаю записку Дубасова, извещающую, что в Ставку прибыли трое мичманов – Корсак, Оленев и Белов, «кои из известной Вашему Величеству поездки по личным делам вернулись».

– Хорошая весть, Терентий. Прикажи-ка мне мундир флотский подать. И к ужину гостей ждите, не меньше четырех человек. Подадите в большой столовой.

– Слушаюсь– с, Государь! – еще раз коротко поклонился камердинер и быстро вышел, чтоб без промедлений приготовить все необходимое.

Швейцарская конфедерация, Женева, пивная «Bistrot 23», август 1902 г.

Гарсон[8] наконец-то принес кружку пива, и Борис сделал глоток, длинный, как целая жизнь. Честно говоря, он предпочел бы хорошее вино, но не верил, что в этом заведении в окраинном районе города найдется что-то приличное. А пиво… пиво оказалось неплохое. Но самое главное, первый же глоток наконец смыл напряжение, копившееся все это время внутри. Все закончилось и он в безопасности. Стало легко и приятно, даже приятней, чем после понюшки кокаина.

Он поставил кружку, достал из портсигара папиросу и закурил, вспоминая…

Постановление об убийстве министра внутренних дел ему передал лично Азеф. И он же познакомил с группой товарищей, готовых выполнить этот акт борьбы. Похоже, Борис своей целеустремленностью, хладнокровием и боевыми умениями понравился фактическому главе Боевой Организации, иначе с чего бы он назначил Савинкова в группе руководителем.

Борис сделал еще глоток и вспомнил… В Петербурге он остановился в гостинице «Северной» под именем господина Семашко. Вечером того же дня Борис пошел на явку к уехавшему заранее товарищу Покотилову. Он должен был ждать Савинкова ежедневно на Садовой, в районе от Невского до Гороховой. Поэтому Борис гулял по Садовой, отыскивая в пестрой толпе разносчиков знакомое лицо. Чем дальше шел, тем меньше был уверен во встрече. Он уже решил, что товарища нет в Петербурге, что он либо арестован на границе, либо не сумел устроиться торговцем. Вдруг кто-то окликнул Бориса:

– Барин, купите «Голубку», пять копеек десяток.

Перед Борисом стоял тот, кого он искал. Совершенно не похожий на запомнившийся по заграничной встрече образ, настоящий офеня – в белом фартуке, в полушубке и картузе, небритый, осунувшийся и побледневший. На плечах у связника висел лоток с папиросами, спичками, кошельками и разной мелочью. Савинков подошел к нему и, якобы выбирая товар, успел шепотом назначить свидание в трактире. Часа через два они уже сидели в грязном трактире, недалеко от Сенной. Он оставил дома лоток, но был в том же полушубке и картузе. Разговаривая с ним, Борис долго не мог привыкнуть к этой новой для него одежде товарища. Он рассказал Савинкову, что другой товарищ уже тоже извозчик, что они оба следят за домом министра и что однажды им удалось увидеть его карету. Он тут же описал мне внешний вид выезда Сипягина: вороные кони, кучер с медалями на груди, ливрейный лакей на козлах и сзади и впереди – охрана: трое конных жандармов и пара сыщиков на вороном рысаке. Рассказал Покотилов и об обычных маршрутах министра, чаще всего ездившего мимо Летнего сада в сторону Мариинского дворца, на доклад премьер-министру.

План покушения созрел быстро и был одобрен всеми членами группы. Но до сих пор Борис считал, что благополучный исход этой, первой попытки покушения, был чистой удачей, выпавшей на их долю. Ибо они с таким видом ходили после срыва акции по улицам, что самый тупой филер мог бы сообразить… А Боришанского, который испугался якобы окруживших его агентов охранки и сбежал с поста, он отстранил правильно. И будет это отстаивать и перед Азефом, и перед любым членом центрального комитета. Не достоин такой трус, сорвавший хорошо спланированное дело, быть членом Боевой Организации. Борис сделал еще пару глотков из кружки, машинально отметив, что пиво действительно неплохое, совсем как немецкое.

Потом стало еще хуже – при разряжении бомб, которые остались от неудачного покушения подорвался Покотилов. Полиция словно сорвалась с цепи, проверяя подозрительные квартиры и целые районы. Но ничего не нашла, а самого Савинкова, жившего по паспорту Константина Чернецкого, останавливали на улице несколько раз. Но каждый раз с извинениями отпускали.

Надо признать выдающиеся таланты Азефа, сделав еще глоток, подумал Савинков. Все предусмотрел, даже возможность подрыва основного изготовителя бомб. Не прошло и двух недель, как из Киева приехал знакомый Борису химик Швейцер. Кстати, познакомились они как раз в этой пивнушке. И привез этот знакомый около пуда динамита в обычной сетке. Из этого динамита получилось ровно четыре бомбы.

Яркие воспоминания вновь нахлынули на него, заставив заново пережить ТОТ день, пусть и мысленно…

Он медленно встал со скамейки в Летнем саду и вышел в ворота с таким расчетом, чтобы пройти вдоль по улице мимо изготовившихся метальщиков

Уже по виду улицы было понятно, что Сипягин проедет сейчас. Приставы и городовые, стоящие напротив входа в сад и у моста, имели подтянутый и напряженно выжидающий вид. Когда Борис прошел половину дороги к Пантелеймоновскому мосту, он наконец заметил среди прохожих Сазонова. Тот шел по улице, высоко подняв голову и держа у плеча бомбу. И практически одновременно по мосту проскакала тройка жандармов, за которыми мчалась карета с вороными конями. Сзади ехало еще двое сыщиков в собственной, запряженной вороным рысаком, пролетке. Борис узнал выезд Сипягина. Засмотревшись на жандармов, он потерял из виду Сазонова, закрытого фланирующими прохожими. Вдруг однообразный шум улицы заглушил тяжелый странный звук, словно кто-то с размаху ударил кувалдой по чугунной плите. Он увидел, как на месте кареты в небо взвился столб серо-желтого, почти черного по краям дыма. Дым, поднимаясь расползался в стороны, затянув на высоте пятого этажа всю улицу. Все вокруг застыло на несколько мгновений, как на фотографии.

Но он ждал взрыва и поэтому пришел в себя почти мгновенно, побежав по улице к месту взрыва. Уже на бегу до него донеслось чей-то испуганный возглас: «Не бегите! Будет взрыв еще…». Когда он подбежал к месту взрыва, дым уже рассеялся. Жандармы, практически не пострадавшие, все еще не могли справиться с лошадьми и вернуться к месту взрыва. Пахло гарью. Прямо передо ним, шагах в четырех от тротуара, на запыленной мостовой полулежал Сазонов, опираясь левой рукой о камни и склонив голову на правый бок. Фуражка слетела, и его темно-каштановые кудри упали на лоб. Лицо было бледно, кое-где по лбу и щекам текли струйки крови. Ниже, у живота, виднелось кровавое темно-багровое пятно. Кровь, растекаясь, образовала большую багряную лужу у ног товарища. У Бориса даже мелькнула мысль, что Сазонов убит. Но разбираться было некогда, конные жандармы уже вернулись к месту взрыва, а один из дежуривших у моста полицейских попросил его уйти. И опять ему повезло – не задержали. И даже не опросили…

А вечером он из газет узнал, что Сипягин все же убит, а Сазонов жив. И что вводятся ограничения на въезд и выезд жителей из столиц, «в целях розыска злоумышленников, покушавшихся на жизнь…» Великого Князя Сергея и министра Сипягина. Покушение на Великого Князя оказалось неудачным и, как писали, участвовавший в нем эсер дал показания о личностях, замешанных в подготовке и осуществлении террористических актов.

Поэтому из города пришлось выбираться пешком, минуя заставы, а потом добираться на поездах до Киева. В Киеве оказалось еще хуже, чем в Петрограде. Начальник местного жандармского отделения полковник Спиридович сумел организовать розыскные мероприятия наилучшим образом. И разгромил местные ячейки партии, арестовав всех до последнего человека. Хорошо, что у Бориса сработало предчувствие и он не пошел на заранее оговоренную конспиративную квартиру. На которой днем позднее был арестован приехавший в Киев Швейцер.

А его спасло хладнокровие и прежние связи – уехав из Киева, он через одного знакомого по ссылке в Вологду вышел на местных контрабандистов. Пришлось выложить почти полторы сотни рублей, но через австрийскую границу его перевели без проблем.

Борис очнулся от воспоминаний и обнаружил, что пиво в кружке уже закончилось. Пока он подзывал гарсона и делал новый заказ, в пивную зашел долгожданный товарищ Азеф, который тоже чудом ускользнул из Москвы после покушения.

Маньчжурия, район реки Ялу, сентябрь 1902 г.

К первым числам сентября неторопливо двигающиеся вперед японские войска наконец оттеснили казачьи полки Мищенко к реке Ялу. Отступавшие казаки переправились на западный берег, в первую очередь перебросив на заранее приготовленных плотах конную батарею. В обозах которой, кстати, уцелело всего пара десятков снарядов. Переправившиеся казаки, сосредоточились у Сегепу, став подвижным резервом правого фланга. Казаки, не раз сходившиеся в коротких схватках с наступавшими японскими авангардами, смотрели на сидящую в окопах пехоту свысока. Генерал-майор Мищенко докладывал, что: «…японская конница по сравнению с русской чрезвычайно плоха, в конном строю бой старается не принимать, а будучи в него втянута – терпит поражение. Пехота же отличается высокой стойкостью, на поле боя держится до последнего, даже будучи окружена. Артиллерия ни в чем не уступает нашей, но предпочитает стрельбу с закрытых позиций. Подчиненная ему казачья батарея потеряла два орудия, пытаясь стрелять по принятому в мирное время обычаю». Впрочем, получавший такие донесения и ранее, Александр Алексеевич уже принял меры и большая часть орудий, включая недавно полученную четырехорудийную батарею сорокадвухлинейных (106,7 мм) осадных пушек, были укрыты либо в редутах, либо на обратных склонах высот.

Сутки после прибытия казаков прошли спокойно, подошедшие японцы копошились на своем берегу, не всегда отвечая даже на ружейный огонь, время от времени открываемый охотничьими командами[9], занимавшими острова.

Наконец, японцы зашевелились. Их передовые части, на ходу развертываясь из походных колонн в густые цепи, устремились к берегу реки. Среди идущих цепями пехотинцев видны были группы носильщиков с лодками. Как выяснилось позднее, часть лодок была припрятана заранее прямо на берегу. В результате чего охотники, отстреливая носильщиков, наступление японцев остановить не сумели и, действуя по приказу, отошли, едва первые лодки начали отплывать от противоположного берега. Отход прошел успешно, но не без потерь – одновременно с началом переправы острова обстреляла японская артиллерия, как шрапнелью, так и фугасами. Русские орудия пока молчали. Но, как только первые японские цепи вышли на западные берега островов, над ними рванули шрапнели. Розоватые облачка разрывов, казалось, безобидно висящие в небе, обрушили на пехоту противника град пуль, заставив залечь и кое-где даже отступить. Поручик Араки, командовавший восьмой ротой первого полка гвардейской дивизии написал позднее в письме домой о своих впечатлениях хокку:

– Розовые облака дождем свинцовым

Без страха идут вперед сыны Ямато

Славно умирать

На обстрел откликнулись японские орудия. И над головами пехотинцев полетели в обе стороны огненные подарки. Медленно, словно нехотя, разворачивалось артиллерийское сражение. Густые разрывы фугасов и облачка накрывающей цели шрапнели, словно забыв об ищущих укрытия простых солдатах, обрушились на плюющиеся огнем русские редуты и нащупывали укрытые позиции батарей c той и другой стороны реки. Но новые русские пушки, которых к этому времени у Гернгросса теперь стало уже две облегченные батареи нового типа – по шесть орудий, стреляли чаще и как бы не точнее, чем японские. Им неплохо помогали и тяжелые осадные пушки, недосягаемые для вражеского обстрела, достающие до самых дальних японских батарей. Артиллерийская дуэль, изматывающая и методичная, шла до темноты. Уже к середине дня выяснилось, что древо-земляные укрепления старого типа, вроде редутов и люнетов, плохо переносят обстрел современными фугасными снарядами. Почти все потери разбитыми и поврежденными орудиями, а также убитыми или ранеными бойцами за день пришлась именно на них. Так что всю ночь работы шли не только на захваченных японцами островах, но и на оборонительных укреплениях русских. Пока японцы укрепляли свои позиции и подтягивали артиллерию, русские тоже не спали. Уцелевшие орудия из редутов перевозились на подготовленные для других батарей запасные позиции. Но в целом потери были не столь значительны, недостатки устранялись, и Гернгросс уже набросал для себя черновик победной реляции. Однако Александр Алекссевич отнюдь не забывал, что учителями японской армии были немцы, поэтому приказал выдвинуть подкрепления не только для возмещения потерь первой линии, но и на пока спокойные фланги. Которые по немецкой теории тактики наступления должны непременно обойти и атаковать наступающие. И надо признать, что он оказался прав…

Рано утром вся японская артиллерия (двадцать четыре тяжелые двенадцатисантиметровые гаубицы, семьдесят две полевых и двенадцать горных пушек) открыли сильный огонь по русским позициям. Многие батареи вели прицельный огонь прямой наводкой, укрытые в зарослях на островах. Под прикрытием огня артиллерии, на который русские орудия отвечали вяло, сберегаемые до «решающего штурма», японская пехота переправлялась на западный берег, и сходу, разворачиваясь в густые цепи, пыталась захватить русские окопы. Ключевую позицию на Медвежьей сопке, которую японцы называли Тигровой, атаковала пехота гвардейской дивизии.

Но русские, хладнокровно подпустив японские цепи на сравнительно небольшое расстояние, неожиданно открыли плотный ружейно-пулеметный огонь. А по позициям японских батарей открыли огонь все способные стрелять русские пушки, включая осадные. Неся огромные потери, без поддержки своей артиллерии, подавленной русским контрбатарейным огнем, японские пехотинцы откатились назад и кое-где даже бросились вплавь через реку, стремясь достичь островов. Только гвардия, дошедшая до русских окопов вплотную и отброшенная штыковой атакой, несмотря на большие потери, раз за разом поднималась и пыталась атаковать сопку.

– По донесениям с мест, – начальник штаба корпуса, Генерального штаба полковник Агапеев, работать с документами умел и любил, поэтому доклад Гернгроссу последовал незамедлительно, – явно просматривается основное направление усилий японцев – Медвежья сопка. И я бы не исключал, Александр Александрович, появления на фланге сей позиции обходящих сил японцев. Особо учитывая тот факт, что в лоб они атаковали, по оценкам, не более чем дивизией.

– В таком случае, Александр Петрович, прикажите-ка послать гонца и телеграфировать гелиографом Лечицкому. Пусть Платон Алексеевич выдвигается своим отрядом к… пожалуй, что и к Хусану. Как раз должен успеть, как полагаете?

– Так точно! – быстро прикинув на карте расстояние от Амбихэ до Хусана и Лизавена, ответил Агапеев и тотчас вышел из комнаты, чтобы передать приказание…

Пока гвардия наглядно показывала, что она, как и положено гвардии, «умирает, но не отступает и не сдается», передовые части двенадцатой дивизии переправились через Яду и Амбихэ, и продвинулись до Хусана. Вслед за ними начали переправу и пехотные полки двенадцатой дивизии. И никто не подозревал, что за ними внимательно наблюдают глаза русских дозорных, уже отправивших донесение полковнику Лечицкому. Храбрый, грамотный и умелый командир, Платон Алексеевич, получивший полковника вне старшинства за отличие в боях против китайцев, уже начал сворачивать разбросанный по берегу реки Амбихэ отряд, когда по цепочке гелиографов к нему дошло приказание Гернгросса.

Утром, одновременно с новым ударом по фронту оборонительной позиции силами гвардии и второй дивизии, пехота двенадцатой дивизии форсировала Эйхе. Надо сказать, что переправлялись японцы при полном молчании русских батарей, что очень удивило их командование. Но с русских позиций не сделали ни одного выстрела. Оборону на этом направлении, по данным японской разведки, держали всего два батальона сибирских стрелков без артиллерии. Поэтому командовавший дивизией Иноуэ Хикару посчитал, что русские отходят или хотят дождаться начала атаки и произвести залп в упор. Если русские не ушли, решил он, надо смять их оборону одним мощным ударом, а затем выйти быстрым маршем в район Лауфангоу, прямо в тыл левому флангу русских. Японская артиллерия провела сильную артподготовку при полном молчании русской. Затем все четыре японских полка пошли в атаку, построившись в колонны, прикрытые густыми цепями стрелков. Вот тут и началось самое интересное. Оборонявшиеся стрелки сначала встретили их залповым огнем и шрапнелью. Причем русские, как оказалось, имели здесь явно больше двух батальонов, а орудий – как минимум две батареи. А как только японская пехота и артиллерия втянулись в перестрелку с фронта, с тыла ударили казаки и стрелки отряда Лечицкого. Японцы отступили к Хусану, причем некоторые роты окончательно смешались и поддались панике. А самых легконогих бегунов перехватили даже на переправе через Ялу.

Порядок восстановили быстро, но больше атаковать ни в этот день, ни в следующий, японцы не решились. Вялая артиллерийская перестрелка тоже закончилась к вечеру следующего дня, так как и русские, и японцы оказались сильно озабочены непредвиденным расходом боеприпасов. Особенно много расстреляли трехдюймовые скорострелки образца девятисотого года, на батареях которых практически закончился возимый запас патронов[10]. Немногим лучше обстояло дело с пулеметами, потратившими в среднем по три с половиной тысячи патронов на ствол. Плохи были дела и у японцев, имевших небольшие возимые запасы, а к тому же понесших большие потери в пехоте. Тем более, что доставка грузов и подход подкреплений неожиданно осложнилась непогодой – налетевшим проливным дождем с ураганным ветром. Войска, выставив дозоры, укрылись в поселках, потеснив местных жителей, и пережидали непогоду, длившуюся целых два дня. Даже после улучшения никто не спешил вновь активно воевать, ограничиваясь перестрелкой передовых дозоров и иногда канонадой отдельных батарей. Казалось и русские, и японцы, все – от командующих армиями до последнего солдата, ждут знака судьбы…

Южно-Китайское море, сентябрь 1902 г.

– Остров есть Крит посреди винноцветного моря, прекрасный…, – рассматривая выделяющиеся на фоне морского простора темным пятном берега Формозы (Тайваня), процитировал мичман Блок отрывок «Одиссеи» Гомера.

– Что, Николай, вспомнили Средиземное море? Или по гимназии соскучились? – пошутил стоящий рядом мичман-инженер-механик Аркадий Абрамов.

– Скорее по дому соскучился, – серьезно ответил Николай. И, повернувшись к собеседнику, добавил с иронией. – Смотрю, как государь новые звания для «машинных духов» ввел, вы и духом воспряли? Не боитесь теперь золотых погон?

– Николаша, а вы не слишком близко приняли к сердцу мою шутку? – удивленно ответил Аркадий. – Если так, то извините-с. Ибо груб, неотесан и рядом с самодвижущимися минами одичал-с.

– И ты извини, Аркаша, за неудачную шутку, – улыбнулся Блок. – На душе нехорошо. Идем в пролив рядом с японскими берегами, в открытую, словно у них здесь и миноносцев не может быть. А ведь мы даже не все транспорты отпустили…

Оба они дружно перевели взгляды на море.

Впереди густо дымили броненосцы. Эскадра шла по Южно-Китайскому морю уверенно, словно в родных балтийских водах неподалеку от Кронштадта. В начале колонны, пред «Ростилавом», следовали «Сисой Великий» и «Двенадцать апостолов». Невидимые сейчас собеседникам из-за надстроек, в кильватер ему шли два «императора» – «Николай I» и «Александр II», и «Наварин». У линии горизонта, на пределе видимости, трудно различимые даже в бинокль, широким клином развернулись четыре быстроходных дозорных крейсера. Пароходы, остальные крейсера и истребители, идущие с другого борта, закрывали надстройки.

– Я, как ты уже заметил, всего лишь «машинный дух» и стратегиям вашим не обучался, – улыбнулся ответно Абрамов, – но, полагаю, что японцам выгоднее ловить нас не здесь, а там, где мы окажемся в любом случае – у входа в Печилийский залив.

– Может, ты и прав, Аркадий, – Блок опять посмотрел в сторону удаляющегося острова. – Вот только чувствам не прикажешь. Не нравится мне этот маршрут и все. О чем только «Гроза белоглазая»[11] думает! Лучше бы Лусонским проливом шли…

– Путь длиннее, угля израсходовали бы больше, машины износили сильнее, – возразил Абрамов.

– Ну да, тебе, механической душе, лишь бы машину не напрягать, – пошутил Николай. Глянув на солнце и достав после этого часы, он заметил: – Пора бы к вину свистать и на зав…, – окончание фразы перебил веселый пересвист боцманской дудки.

– Пойдем, загрузим трюмы, господин мичман-инженер, – предложил Блок.

– Пойдем, господин просто мичман, – отшутился Абрамов.

– Ничего, скоро получу лейтенанта, вот тогда посмотрю на твои шутки, – ответил Николай.

Тем временем на баке появилась ендова с водкой, к которой немедленно выстроилась очередь свободных от вахты матросов. Неторопливо проследовал к ней старший баталер, доставая списки и готовясь к выдаче «винной порции».

В кают-компании в это время собирались офицеры. Принятое в мирное время негласное правило не разговаривать о службе в кают-компании давно уже было столь же негласно отменено. И потому сейчас разговор среди присутствующих касался не только легких и, как правило шутливых тем, наподобие воспоминаний об изумленных лицах португальских чиновников в Гоа. Или приключениях лейтенанта Ленина, в пьяном виде едва не уехавшего за границы португальской колонии, в Британскую Индию. А также, например, обалдения англичан, не ожидавших стол наглого появления русской эскадры у индийских берегов и потому срочно приславших для наблюдения за ней аж полдюжины крейсеров.

Но сейчас большинство разговор касалось животрепещущей темы – нового Указа о введении дополнительных званий капитан-лейтенант и капитан-командор, а также общефлотских званий, для всего состава Корпусов инженер-механиков флота и штурманов флота. Если дополнительные звания для строевых офицеров все приняли безоговорочно, то в отношении второго нововведения были и сомневающиеся, и недовольные. К завершению спора с одним из таких консерваторов и подоспели мичманы.

– Не правы вы, Аркадий Константинович, – отвечал своему оппоненту, лейтенанту Небольсину, мичман Бахтин. – Напомню, что с начала постройки паровых судов, управление машинами кораблей и судов возлагалось на вольнонаемных механиков. И были сии машины вспомогательным средством передвижения, а в длительных походах использовали паруса. Ныне же без машины даже артиллерию использовать затруднительно, не говоря о простом движении по морю. И решение Государя совершенно правильное. Артиллеристов и штурманов уже давно обычные строевые офицеры заменяют…

– Не знаю, не уверен, – сдаваясь, но все не желая признавать поражения в споре, покачал головой Небольсин. – Впрочем, готов признать, что резоны для такого решения у Его Императорского Величества есть.[12]

– Господа, а у кого газета «Новое время»? – спросил вошедший вслед за друзьями фон Шульц.

– Вам-то она зачем, Арнэ Карлович? – удивился ревизор Заржевский. – Новое что-то хотите прочесть?

– Не прочел еще статью про Тюренческий бой. Хочу прочесть, как наши армейские, с-дула-заряжающиеся, сапоги, супостата побили и в Манджурию не пустили, – признался, занимая место за столом, фон Шульц.

– Прочитаете еще. Тем более, журналисты все одно, что-нибудь да переврут, – успокоил его Заржевский. – Лучше расскажите, что нового на мостике слышно.

– А ничего интересного. Идем в Порт-Артур, япошки не показываются. Или их наши столь сильно потрепали, что им и воевать пока нечем, или замышляют очередное азиатское коварство…

– Одно хорошо, – заметил Бахтин. – Учениями перестали донимать.

Многие понимающе улыбнулись. Но тему не поддержал никто, даже сильно недовольные адмиралом, который лез в любую щель, механики. Тем более, что последствия учений видели все – эскадра шла, как на параде, без недоразумений и даже без привычных первое время поломок машин.

Вошел старший офицер, князь Путятин, рассматривая на ходу кают-компанию и сервировку стола. Вестовые, словно получив неслышный сигнал, бросились отодвигать стулья. Офицеры, прервав разговоры, поднялись с кресел, двигаясь к своим местам.

– Прошу к столу, господа, – сказал Николай Сергеевич, подойдя к своему месту в середине стола. Отец Вениамин осенил расставленные блюда крестом и, не останавливая движения протянутой руки, тотчас взял салфетку и заправил её за воротник рясы, закрыв всю грудь.

Офицеры заняли свои места и обед, традиционно называвшийся в кают-компании завтраком, начался.

Желтое море, сентябрь 1902 г.

Необходимость в этой, затеянной северными варварами войне рисковать и снова рисковать, неимоверно злила Того. Но Хэйхатиро, как истинный самурай, старался выглядеть невозмутимым. А как командующий – еще и уверенным в правильности любого решения, даже такого откровенно авантюрного, как сейчас.

Очередное, уже третье наступление на позиции русских у реки Ялу опять принесло огромные потери при весьма незначительных результатах. Даже подкрепление в виде еще одной пехотной дивизии не помогло. Русских окончательно оттеснили за реку Эйхэ… и в общем все, успехи на этом закончились. В глубине души Того признавал, что и флот оказался не на высоте. Потеря трех крейсеров, нескольких канонерок, дестроеров и миноносцев, сильно поврежденный русской береговой артиллерией «Фудзи» – и никаких серьезных результатов. Не считать же за победы потопление старого броненосного крейсера и канонерской лодки.

Как выяснилось, «роске» оказались весьма хитроумны и напали как раз в самом начале подготовке войны с ними. Еще бы года два, и японский флот не только сравнялся бы с русским, но и превзошел его за счет более современных и скоростных кораблей линии. Армия бы тоже подтянулась, но вот по отношению к армии Хэйхатиро, как истинный мореман, питал некоторые сомнения.

Но сейчас надо было что-то срочно делать. Поэтому, после нескольких совещаний, решено было рискнуть, пока порт-артурская эскадра русских из гавани не выходит, успеть высадить еще одну армию. Причем высадить ее так, чтобы она создавала угрозу обхода позиций под Тюренченом и при этом могла в любой момент быть прикрыта флотом. В результате сформированный конвой проследовал в порт Дагушань, выбранный, как наиболее удобное место для высадки. Конвоировали транспортные суда три броненосных крейсера адмирала Катаока. А броненосцы Того и пара броненосных крейсеров, в сопровождении пары бронепалубных разведчиков, прикрывали операцию, рейдируя около Порт-Артура.

Армия почему-то ожидала сильное сопротивление противника и поэтому с кораблей отряда место высадки подверглось сильному артиллерийскому обстрелу. Но, к большому удивлению японцев, русских войск у Дагушаня не оказалось. Высадившиеся части успели лишь засечь уходящие на запад кавалерийские дозоры.

Сообщения о начале высадки на берег крупных японских сил пришло в Порт-Артур, Ляоян и на корабли Того практически одновременно. Того, не теряя времени, приказал выдвигаться к русской базе, надеясь, что сообщение об очередном десанте заставит Гильтебрандта выйти из гавани. А тогда появится шанс нанести русским потери, ослабив их накануне прихода подкреплений с Балтики.

Русское командование, очевидно, исходило из тех же предпосылок. Поэтому стоявший на мостике идущего головным броненосца «Микаса» заметил дымы русской эскадры чуть позже, чем пришла радиограмма от отходящих к его эскадре крейсеров. «Читосе» и «Касаги», форсируя машины, убегали от преследующего их одинокого «Алмаза», пытаясь завлечь его к основным силам японцев. Однако командир русского крейсера не стал приближаться к неприятельской эскадре близко, а увеличив скорость до полной, развернулся к своим.

Две колонны кораблей, постепенно увеличивая скорость до боевой, густо дымя, шли навстречу друг другу. Бронепалубные крейсера и дестроеры, сопровождающие как русских, так и японцев, собирались в отряды с противоположной от противника стороны броненосных колонн. Оба адмирала поставили свои самые быстроходные корабли в конце кильватерных колонн. У японцев это были два броненосных крейсера: «Адзума» и «Якумо», а у русских – броненосцы «Ретвизан» и «Пересвет». Пять русских броненосцев готовились противостоять семи японским броненосным кораблям.

Того стоял на мостике, рассматривая приближающиеся силы в бинокль, невольно отметив про себя, что в строю не хватает четырех крейсеров и пытаясь понять, что это значит. – Передать на «Читосе» – обойти строй русских и разведать подступы к Редзюну (Порт-Артуру)! – не отрываясь от наблюдения, приказал он.

Колонны сблизились примерно до пятидесяти кабельтов, когда открыли огонь русские. В отличие от своего обычного порядка, когда пристрелка велась сначала одним орудием, обычно шестидюймовым, головной «Петропавловск» выстрелил из двух орудий головной башни. Двенадцатидюймовые снаряды упали рядом с бортом «Микасы», подняв фонтаны воды. Причем один из них даже взорвался, но не сразу, а погрузившись вглубь. Стоящие на мостике «Микасы» почувствовали сотрясение корпуса от гидравлического удара. Японцы не отвечали, начав разворот на параллельный курс. Русские же, пользуясь моментом, открыли огонь из среднего калибра, пристреливаясь необычно для себя – не одиночными орудиями, а полузалпами. Наконец, развернувшись, японцы открыли ответный огонь. Бой разгорался. Русские и японцы обстреливали друг друга на параллельных курсах, постепенно сближаясь. Японцы, имеющие большую скорость, пытались охватить голову колонны противника и сосредоточить огонь на головном броненосце. Русские, более саженно маневрируя, ускользали от охвата и не обращая внимания на интенсивный огонь противника, продолжали бой. Японцы, выполняя ранее отданные приказы, в этом случае начинали обстреливать наиболее удобные мишени – идущие параллельно корабли. В результате под огнем оказалась вся колонна русских броненосцев.