355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анатоль Имерманис » Товарищ маузер » Текст книги (страница 9)
Товарищ маузер
  • Текст добавлен: 8 сентября 2016, 20:07

Текст книги "Товарищ маузер"


Автор книги: Анатоль Имерманис


Соавторы: Гунар Цирулис
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,
в которой аресты следуют один за другим

«В настоящее время я нахожусь в городе, который вы напрасно стали бы искать на наших картах, – вряд ли на них значится крохотная Митава. Полистайте учебник французской истории. В свое время тут укрылся от гильотины революционеров Людовик XVII, Сегодня он вряд ли смог бы сберечь свою голову здесь – волна революции захлестнула и этот идиллический курляндский городок».

Прочитав первые строчки корреспонденции Шампиона, телеграфист сказал:

– Здорово подметили! Только, к сожалению, не могу передать – с Ригой нет связи, линия повреждена.

– Ага, понимаю… Поскольку у вас нет Людовика, которому можно было бы отрубить голову, вы рубите телеграфные столбы.

Шампион был доволен удачной игрой слов и даже решил включить это в свой очерк. Однако его разбирала досада. Читатели должны получать новости горячими, прямо, так сказать, со сковородки. В противном случае, грош ему цена как журналисту. А поезд, как назло, пойдет только завтра утром. Если только он вообще пойдет. В этой стране нельзя пожаловаться на недостаток сюрпризов.

Шампион бойкой рысцой побежал по тенистой главной улице, мимо губернаторского дворца, во дворе которого когда-то прогуливался сам Людовик XVII, а теперь ржали казачьи кони, пересек охраняемые солдатами мосты через реку Аа. Повсюду висели приказы о недавно объявленном в Курляндии военном положении, запрещении собираться на улицах и длинные-предлинные инструкции, по которым гражданам запрещалось почти все, кроме права изъявлять свою покорность августейшему монарху Николаю Второму, императору всея Руси, царю Польскому, великому князю Финляндскому, герцогу Курляндскому и т. д. и т. п. Извозчик, дремавший на станции, по-своему откликнулся на военное положение и вызванные им затруднения с овсом и потребовал двойную плату за поездку до Риги.

Скучное четырехчасовое путешествие вконец извело Шампиона. Чтобы хоть как-то скоротать время, он считал поваленные телеграфные столбы с обрывками проводов на изоляторах. Верстах в двух за Валдекой Шампиону повстречались пять пролеток, в которых стояли, сидели, а главным образом лежали подвыпившие студенты. Даже нынешние беспокойные времена не удержали их от традиционной попойки в митавской гостинице «Линде». Те из студентов, кого еще не свалили с ног опорожненные по дороге бочонки пива, размахивали форменными цветными шапочками и охрипшими глотками орали веселые песни вперемешку с гимном молодых гуляк: «В трактире «Черный кит». Один барчук взгромоздился на бочку и демонстративно выкрикнул:

– Долой революцию! Виват кайзер!

– Чтоб ты подавился своим кайзером! Чтоб вам, баронскому отродью проклятому, наломали бока как следует! Чтоб от вас мокрое место осталось!…

Разрядив свою ярость, возница остальную часть пути сердито молчал. И корреспондент почувствовал себя счастливым, когда впереди показались рижский шлагбаум и будка стражника. Едва заморенные кони встали у главного телеграфа, как Шампион бросился к окошку телеграфиста.

– Невероятно спешно! Прошу передать молнией.

Склонившийся над аппаратом Морзе служащий поднял голову:

– А, господин Шампион! Не повезло вам! Заходите через пару часиков.

– Умоляю вас на коленях! Не только от своего имени – от имени всех моих читателей!

Телеграфист так энергично затряс головой, что половинки его окладистой, расчесанной надвое черной бороды разлетелись в стороны.

– Ведь вы знаете, господин Шампион, я бы с радостью! Но не примите за обиду, сегодня, ей-богу, не могу – на очереди правительственные депеши.

– Можете не извиняться, я вполне понимаю ваше затруднительное положение, – сказал Шампион, подсовывая ему красненькую. – Но у меня тоже правительственная депеша. Вот собственноручная подпись министра финансов!

Бородач телеграфист, не удостоив вниманием факсимиле министра, проворно засунул красненькую в боковой карман.

– Такие телеграммы я всегда готов передавать вне очереди. Через час ваша корреспонденция будет в Париже!

На улицу Шампион вышел с твердым намерением отправиться прямо домой, принять «снотворное» с пятью звездочками и завалиться на боковую. Однако достаточно ему было заметить около кафе Русениека, чтобы намерения его резко переменились. Давненько он уже не встречал своего приятеля. К тому же не исключена возможность, что он узнает что-нибудь новенькое. Надолго ли хватит читателям подробностей нападения на банк?

– Алло, господин Русениек!… Господин Русениек, подождите!… Одну минуточку! – крикнул он.

Однако тот, кого он назвал Русениеком, не остановился. Атамана теперь звали фон Вульфиусом. Под этой фамилией он снимал у старой баронессы-немки меблированную комнату с полным пансионом. Опасаясь предательства и новых арестов, Робис строго-настрого запретил ему появляться в людных местах. Целый день, запершись в четырех стенах, Атаман коротал время за бутылкой вина и любовной лирикой Аспазии. Однако как долго можно хоронить себя заживо? Когда ему принесли записку от Дины с приглашением зайти, он обрадовался предлогу вырваться на свободу. «Ведь и хозяйке может показаться подозрительным, что я целый день не высовываю носа из дому», – оправдывался он перед собой.

Он ускорил шаг. И вскоре Шампион потерял его из виду. Атаман подошел к двухэтажному дому, в котором находилось ателье «Парижский шик».

В делах предприятия мадам Герке наступил застой. Вдоль стен пустого салона с неживыми улыбками стояли одетые по последней моде восковые куклы. По углам ютились безголовые и безрукие манекены, и лишь натыканные в грудь булавки скрашивали их безнадежную наготу. Стараясь перещеголять нарочитой любезностью улыбки своих восковых подданных, мадам Герке вышла навстречу Атаману. Узнав, что посетителя сюда привело отнюдь не приближение осеннего сезона, а желание повидать одну из ее швей, она пренебрежительно указала никелированным аршином наверх.

Помещение, в котором работали швеи, было далеко не таким шикарным, как приемная на первом этаже. Потолки здесь были ниже. Через запыленные окна, выходившие в каменную шахту двора, чудом протиснулся чахлый солнечный лучик. Громко стрекотало несколько швейных машин. Остальные были накрыты чехлами, и табуретки перед ними пустовали. В эти кризисные времена мадам Герке оставила лишь самых искусных мастериц.

Увидав Атамана, Дина бросила ножницы и кинулась ему навстречу.

Атаман благодарно улыбнулся. Ему захотелось сказать ей что-нибудь нежное, ласковое – ведь до сих пор им так редко удавалось поговорить о своих чувствах. Но и на этот раз он промолчал. Обстановка гардеробной, куда они вышли, не слишком располагала к любовным излияниям.

– Что случилось? Почему ты меня позвала? – сдержанно спросил он.

Дина ожидала поцелуя или хотя бы теплого слова, но, уже успев привыкнуть к внезапным сменам настроения у Атамана, не обиделась. Стараясь подделаться под его тон, она ответила:

– Фауст телеграмму прислал. Ему не продлили вид на жительство… Насколько поняла, заказ на оружие остается в силе, но заниматься этим придется кому-то еще. Брат уже на пути в Ригу.

– И это все? Больше тебе нечего сказать мне? – В голосе Атамана слышалось разочарование.

Дина покраснела.

– А ты сам не чувствуешь?… О телеграмме я могла сообщить и в письме… Мне очень хотелось повидать тебя… Я так переволновалась. Здесь встретиться все-таки безопаснее, правда? В ателье приходит много разного народу, не то что дома…

Атаман усмехнулся:

– Подумаешь! Робис уж совсем через край хватил со своей осторожностью. Обо мне вообще нечего беспокоиться. Меня еще ни разу никто не поймал и не поймает.

Дина провела пальцами по голове Атамана.

– Кругом столько горя и крови, столько каждый день гибнет народу, – задумчиво сказала она. – Временами мне кажется, что я вообще не имею права быть счастливой. И даже не знаю – счастлива ли я…

– Кто может поручиться за то, что он счастлив? – проговорил Атаман. – Нынешний мир, в котором мы живем, похож на клетку с хищными зверями, где сильный готов перегрызть глотку слабому. А жизнь, Дина, должна быть садом, где цветы не отнимают друг у друга ни солнца, ни влаги и расцветают вместе… А пока что к счастью мы не можем предъявлять такие высокие требования. Я, например, стараюсь быть довольным тем, что мне приносит сегодняшний день, каждый его миг. Скучал вот по тебе, а теперь увидел – и счастлив!…

И действительно, их счастье было коротким. За спиной Атамана с шумом распахнулась дверь, и он увидел своих извечных врагов – шпиков Регуса.

Атаман мгновенно оценил обстановку. Если бы рядом с ним находился Робис или кто-нибудь из других товарищей, он, не колеблясь, пустил бы в ход оружие. Два боевика против трех агентов – такая стычка пустяк. Но рядом стояла Дина. Сопротивляться – значит подвергнуть ее опасности. В храбрости Дины Атаман не сомневался, но у нее не было навыка боевых схваток. Как это ни противно его натуре, но надо бежать, оставить Дину. Ничем страшным ей это наверняка не грозит – полиция Дину не знает. Атаман был в полной уверенности, что шпики пришли за ним.

Бежать?… Куда?… Путь к двери отрезан. Стрелять нельзя – из-за Дины. Остается только окно. От него до земли шесть метров. Можно искалечиться! Но другого выхода нет.

И, прежде чем агенты Регуса успели выстрелить, прежде чем Дина поняла его замысел, Атаман пинком ноги вышиб из подставки таз, в котором швеи мыли руки, – мыльная вода залила шпикам глаза. Прыжок, звон выбитого стекла – и вот он вместе с оконной рамой летит вниз.

Агент, дежуривший во дворе, услыхал треск, взглянул наверх, однако в тот же миг что-то обрушилось на него – Атаман угодил ему прямо на голову.

Хотя подвернувшийся, на счастье, шпик немного смягчил удар, тем не менее Атаман на какой-то миг лишился сознания. Но ему повезло – он вывел из строя единственного находившегося во дворе противника – солдаты оцепили дом только со стороны улицы. Шпики стали звать на помощь солдат. Услыхав крики, солдаты решили, что их начальство подверглось нападению в самой мастерской, и, вместо того чтобы бежать во двор, кинулись в дом и поспешили наверх. Агенты, в свою очередь, стремглав бросились вниз. На узкой лестнице получился затор и полная неразбериха. Длилась она недолго – каких-нибудь полминуты, но и этого оказалось достаточно, чтобы застать на дворе лишь шпика, который тихо стонал, стараясь подняться на ноги. Атаман бесследно исчез.

Регусовы ищейки достаточно хорошо знали Атамана и даже не пытались организовать за ним погоню – все равно без толку. К тому же сегодня им было приказано арестовать Дину Пурмалис.

Дина не воспользовалась суматохой, чтобы скрыться. Она думала лишь о том, как помочь Атаману. Под прицелом караулившего ее шпика она подскочила к окну и заслонила его собой, вцепившись в подоконник руками. Решив, что девушка тоже хочет прыгнуть, агент изо всех сил потянул ее назад, но безуспешно. Тело Дины судорожно напряглось, пальцы в мертвой хватке стискивали подоконник, из-под обломившихся ногтей сочилась кровь. Небольшой четырехугольник двора теперь был для нее всем миром, всей жизнью.

С какой-то неестественной отчетливостью она видела на земле осколки стекла, обломки рамы, словно пригвоздившие распластанного агента, и рядом с ним – Атамана. Он неподвижен. Руки раскинуты. В первый момент Дине показалось, что он уже мертв, что он никогда уже не поднимется. От горя у нее замерло сердце. Но вот пальцы Атамана пошевелились. Нащупывая опору, они заскользили по земле. Жив! Жив!… Кровь снова хлынула к ее сердцу… Атаман медленно поднялся и, волоча поврежденную ногу, дотащился до каменного забора.

Сейчас он представлял собой отличную мишень. Однако выстрелить в него агенту так и не удалось – Дина по-прежнему преграждала путь к окну и этим спасла Атаману жизнь.

Сделав, как обычно, для безопасности изрядный круг, Робис вошел во двор и посмотрел наверх. В крайнем окне третьего этажа стояла бутылка – признак того, что в «коммуне» все в порядке. После ареста Парабеллума он счел необходимым прибегнуть к такой сигнализации. До сих пор, правда, не было оснований предполагать, что их явка раскрыта. Но, уж если их предали – а, к сожалению, в этом больше не приходилось сомневаться, – «коммуне» на улице Стабу рано или поздно грозит разгром. Поэтому два последних дня Робис посвятил поискам новой конспиративной квартиры.

Поднимаясь по лесенке, на втором этаже Робис с невеселой усмешкой поглядел на прибитую к двери табличку – «Криевинь». Да, если раньше совпадение фамилий нижних и верхних жильцов вызывало у Робиса беспокойство за явку боевиков, то теперь он понял, что нижним Криевиням грозит опасность – пострадать из-за своих однофамильцев.

Лиза открыла дверь осторожнее, чем обычно, и приложила палец к губам. Потянув Робиса на кухню, она шепотом сообщила ему:

– Атаман… раненый пришел. Перевязала, теперь спит.

Робис на цыпочках вошел в полутемную комнату и молча присел. Через открытую дверь было слышно, как беспокойно ворочается на кровати Атаман. Потом послышался его голос, но Робис сначала не разобрал, что он говорит.

Атаман продолжал бормотать. Наклонившись над ним, Робис пытался уловить смысл отдельных слов.

Вдруг Атаман пришел в себя и открыл глаза. Увидав Робиса, он с трудом проговорил:

– Дину… арестовали… из-за меня… Мимо провели, а я стоял в воротах и не мог спасти…

И опять слова слились в сплошное бормотание. В груди у Робиса похолодело. Дина арестована?! Этого удара он не ожидал. Он схватил Атамана за плечи и стал его трясти:

– Ты что – бредишь?

Атаман с усилием поднял голову. Его лицо скрывала повязка, оставляя лишь узкую щель, в которой лихорадочно горели глаза. Пока он рассказывал, пальцы Робиса комкали одеяло. Чтобы как-то занять руки, он зажег керосиновую лампу. Пламя сильно коптило, но Робис даже не мог сообразить, что надо завернуть фитиль покороче.

– И дернул же меня черт пойти к ней! – проговорил Атаман. – Все из-за меня…

Робис долго молчал. Не впервой ему терять товарищей, но потерять Дину – это выше его сил. И все-таки сердцем он понимал, что Атаман страдает еще больше. Ему надо помочь, как-то утешить, если вообще можно утешить в таком горе!

– Успокойся, Атаман! – сказал он. – Я убежден, что не за тобой охотились шпики. Они сами выследили Дину и пришли за ней. Это просто совпадение. Не стоило, может быть, тебе прыгать в окно, надо было попробовать прорваться вместе с Диной.

– Вместе с ней?! Ты шутишь? – Атаман попытался приподняться на локте, но со стоном откинулся на подушку.

– Лежи, лежи! – сказал Робис. – Твоя ошибка в том, что Дайна для тебя всего лишь любимая девушка. И ты готов защищать ее от всех бед. Ты даже протестовал против ее участия в нападении на банк… А теперь сам должен признать, что неизвестно, чем кончилось бы дело, не будь ее с нами.

– А чем хорошим оно кончилось? – перебил его Атаман. – Двое арестованы, и к тому же исчезли деньги.

Лишь теперь Робис заметил копоть над лампой и привернул фитиль.

– Я уже послал Парабеллуму записку в тюрьму, – сказал он.

– А он что?

– Сегодня утром ответа еще не было. Спрошу, может, теперь… – Он встал и подошел к двери: – Лиза!

Лиза вошла и, прислонившись спиной к косяку, вопросительно взглянула на Робиса.

– Есть почта из тюрьмы? – спросил он.

– Только записочка от Грома. Настроение бодрое, всем шлет привет, просит за него не волноваться.

– Значит, от Парабеллума ничего! – нахмурился Атаман. – Что ты на это скажешь, Робис?… Сходи проверь, на месте ли деньги.

– За деньгами пойду в день отплытия «Одина» – ни часом раньше. Я верю Парабеллуму… – строго сказал Робис. – Кроме того, у меня сейчас есть дело и поважнее. – Он вытащил маузер и пересчитал патроны в обойме.

– Лип Тулиан?!

– Да, он! Был момент, когда он сумел меня так обвести вокруг пальца, что я и не знал, на кого думать. Не сердись, но я был вынужден заподозрить даже Дайну. Теперь дело ясное: Парабеллума взяли на вокзале, Дайну – на работе. Пришли бы сюда, если бы знали, где нас искать…

Атаман помолчал, поправляя сбившуюся повязку.

– Ты прав, Робис, это он! Благодаря тебе он не знает адреса «коммуны». Я, я один во всем виноват. Я уговаривал тебя связаться с ним.

– Хватит об этом!… Хуже то, что позавчера я не пристрелил его. Ты прав, иногда я бываю слишком доверчив. Но теперь только чудо может его спасти.

Раздался стук. Через мгновение в комнату влетел Брачка. О том, что он чрезвычайно взволнован, можно было судить по съехавшему набок галстуку – предмету особой заботы его владельца.

– Братишки! – крикнул он каким-то слишком уж бодрым тоном. – Плохи наши дела! Липа Тулиана заграбастали!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,
в которой Парабеллум молчит, но факты говорят за себя

1

Двадцать четыре часа просидел Парабеллум в одиночке, но никак не мог свыкнуться с комфортом рижской тюрьмы. Он с явным удовольствием смотрел на кровать у свежевыбеленной стенки и на электрическую лампочку под белоснежным потолком. Особенно его удивляло, что здесь можно двигаться. От окованной железом двери до окна целых четыре шага. Окно хоть и было с решеткой, но в него виднелся клочок неба. Вначале Парабеллум не догадывался, что, проводя в камеры электричество, тюремное начальство думало не об удобствах заключенных, а о том, чтобы надзиратель в любое время суток мог наблюдать за каждым их движением, а на чистой стене мог сразу заметить всякую попытку устроить тайник или сделать надпись.

Другого одиночество в камере, возможно, и угнетало бы. Но Парабеллум хорошо помнил темный барак на каторге, нары с клопами, узкий вонючий соломенный матрац, на котором, прикованные цепью к грязной, закопченной стене, они спали по двое.

Здесь стены толще, но все-таки они не могут совершенно отрезать человека от внешнего мира: кое-какие звуки прорываются со двора, из коридора. Вот снаружи что-то звякнуло – наверное, поднимают ведро из колодца. Невинный звон колодезной цепи напомнил Парабеллуму темное прошлое каторжных лет.

…Сны каторжников полны кошмаров. В бараке слышен тяжелый храп, хрипение чахоточных, невнятное бормотание. Цепь каторжника не смеет греметь – вокруг барака унылым шагом ходит часовой, чутко вслушиваясь в ночную темень. Да и в самом бараке найдутся людишки, которые могут выдать, лишь бы за это с их срока скостили несколько лет. Однажды при первой попытке к побегу Парабеллума так предали. И кто? Не какой-нибудь вор или профессиональный мошенник, а свой же товарищ, которому он доверился. Каторгу предателю заменили высылкой на Сахалин, а Парабеллума заковали в кандалы, от которых необходимо было освободиться. Остерегаясь предательства, он обернул цепи тряпками, и все же при каждом движении напильника они издавали металлический стон – не слишком громкий, раз никто не просыпается, но самому Парабеллуму он кажется необыкновенно резким. Напильник изготовлен из куска железа и едва царапает твердую сталь. Уже светает. Хорошо, если он пропилил полмиллиметра. И снова изматывающий нервы муравьиный труд, снова вечная боязнь предательства. Проклятая цепь! Металлическая змея ни на миг не умолкает. Он ее ненавидит еще сильнее, чем барона Сиверса – изверга, загнавшего его на каторгу. Барон сумел ловко избавиться от мятежного кузнеца. Искры его кузницы грозили поджечь всю волость. Кто знает, не сам ли Сиверс отправил на тот свет трактирщика, в убийстве которого обвинили кузнеца…

Вечная каторга – большой, огромный долг, расквитаться за него можно лишь кровью, лишь смертью! Кузнец Макс, спокойный и рассудительный малый, всегда почитал террор за нечто неразумное, недостойное человека, но в день суда он поклялся своими кандалами убить барона. Задушить его своими руками каторжника. Ради этого он пилит проклятые кандалы.

Ночь за ночью, миллиметр за миллиметром – все ближе к расплате… Пройдет еще много ночей, но однажды, если только задуманный им побег не раскроют, он вырвется на свободу. Тогда-то уж барон Сиверс может заказать по себе панихиду…

И вот беглец прилип к крыше вагона. Окоченевший на морозном ветру, он уже не в силах пошевелиться, а проклятые колеса всё стучат и стучат без умолку. Он лежит на крыше – нельзя, чтобы его заметили, – на станциях дежурят жандармы, в поезде могут найтись люди, которые за сторублевую награду охотно выдадут беглого каторжника. Проходит ночь, и он знает, что продвинулся вперед всего на несколько сот верст. А проехать надо еще тысячи верст – половину Сибири, всю Россию. Ночь добрая, ночь прячет от преследователей, ночью можно забыться сном. Но после каждой ночи снова настает день, снова стук колес и вечный страх, что тебя обнаружат. Еще много верст, еще много дней, но когда-нибудь, если только его не найдут, если не выдадут, он все-таки доберется до Лиепмуйжи…

Однажды ночью на тихом курляндском полустанке с тормозной площадки товарного вагона неслышно соскочил человек и скрылся на опушке подступавшего к самому полотну леса. Неделей позже батраки нашли у дороги труп барона Сиверса…

Тихое, но настойчивое постукивание вывело Парабеллума из забытья тяжелых воспоминаний. Это не был случайный шум – так же как и во всех тюрьмах, стены служили для сигнализации. Обитатель соседней камеры что-то выстукивал. Бывалый каторжник, Парабеллум достаточно хорошо знал тюремную азбуку Морзе и без труда расшифровал стук. Он нарочно не переставал ходить по камере, чтобы шаги заглушали предательские звуки.

Сообщение было коротким:

«В уборной есть почта».

Обычно в уборную водили три раза в день. Однако Парабеллум решил попытать счастья. И ему повезло – привлеченный стуком в дверь, надзиратель хоть и проворчал: «Здесь тебе не гостиница», однако в коридор выпустил. Шаги гулко отдавались на опоясывавшей весь этаж стальной галерее.

– Живей, живей! – поторопил его надзиратель.

Парабеллуму не надо было много времени, чтобы незаметно достать из укромного места комочек мыла и спрятать его.

Вернувшись в камеру, он не стал торопиться с чтением записки. И правильно сделал – не прошло и минуты, как приоткрылся «волчок», и в крохотном, прорезанном в двери окошке показалось бдительное око надзирателя. Еще раза два тот безуспешно пытался застигнуть Парабеллума врасплох. Лишь спустя полчаса из мыльного комочка была извлечена полоска папиросной бумаги.

Сообщи, удалось ли спрятать деньги в тайнике.

Робис.

Опять эти проклятые деньги! Мало его били и пытали из-за них в тайной полиции! К черту, он никому не откроет того, что Регус с Лихеевым не смогли выжать из него силой! Могучий организм и фанатическая воля Парабеллума перенесли пытки. Надо полагать, что на этот раз шпики пустили в ход еще не все средства и пытали его не в полную силу, опасаясь, как бы Парабеллум не унес в могилу тайну исчезнувших денег.

Парабеллум разжевал и проглотил записочку. Однако уничтожить ее содержание он не мог. Мысль о деньгах не выходила из головы. Временами она становилась такой мучительной и навязчивой, что с губ невольно срывались невнятные слова, вздохи. Парабеллум не находил себе покоя. Ни разу не присев, он до конца дня шагал взад и вперед по камере, перебирая в памяти события последних дней.

Топот деревянных башмаков и хлопанье дверей известили о том, что начали раздавать ужин. Вскоре подошла очередь Парабеллума. Он заметил, что коридорщик – так на тюремном жаргоне звали арестанта, выделенного для мытья коридоров и раздачи пищи, – подменен. Этот казался более симпатичным малым, чем его предшественник. Размешав поварешкой похлебку, он влил Парабеллуму капустной гущи и даже выловил для него три кусочка сала. Получая свой котелок, Парабеллум ощутил на ладони бумажку. Его это не особенно удивило – уголовники нередко оказывали политическим такого рода услуги.

– Ответ передашь завтра утром. Можешь на меня полагаться, – шепнул коридорщик и, многозначительно подмигнув, захлопнул дверь.

Эта бумажка тоже была исписана печатными буквами:

«Один» уходит раньше, чем предполагалось! Робиса убили. Срочно сообщи, где деньги. Атаман.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю