Текст книги "Убей или люби! (СИ)"

Автор книги: Анастасия Суворова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Глава 5

Грейла

Подонок! Благородного из себя строил, тварь! Милосердие разыгрывал! Да лучше бы он прикончил меня!

Но нет, на это у него толщины кишок не хватило. Флягу мне свою оставил, говнюк! А что мне от нее толку? Вода кончится уже утром, на худой конец, к завтрашней ночи. А потом? Я даже склониться к ручью не смогу, чтобы наполнить ее.

Остается только молить, чтобы меня нашли дикие звери или… разведчики. Но это маловероятно, я почти на границе леса. Так далеко наши партизаны не заходят. Слишком опасно. Из-за меня никто не станет рисковать сильными воинами. И не потому что я менее значима, чем они (хотя и поэтому тоже). Просто я поставила на себе клеймо мертвяка, побежав за Скаем. Ни одной из моих сестер не придет в голову, что этот странный воин оставит меня живой в лесу. А значит, и искать никто не станет.

Проклятье, надо же было так опростоволоситься. Вместо того, чтобы умереть как воительница, подохну бесславной калекой от голода и жажды. Впрочем, гораздо раньше меня может доконать боль. Я не знаю, что у меня со спиной, но без посторонней помощи не встану. Похоже, выбито несколько позвоночных дисков. Мне нужен хороший костоправ и ведьмы. Без них конец.

О боги, это несправедливо! Я служила вам верой и правдой, а вы не то что пожить не дали, а еще и конца достойного лишаете!

Впрочем, скулить и гневаться на высших несправедливо. Меня никто не заставлял кидаться на врага, который сильнее меня в десятки раз. И остается лишь достойно принять судьбу. С гордо поднятой головой. Хоть она и правая рука у меня пока еще двигаются.

Делаю глоток воды сажусь прямо и утыкаюсь взглядом в одну точку. Так проходит час, другой и третий. Да собственно так проходит весь день. Я только изредка реагирую на шорохи в кустах. Все надеюсь, что меня отыщет достаточно крупный хищник. Но за весь день мимо пробегает лишь заяц, хорек и лисица. Даже последняя не решается напасть. Не привыкли в наших лесах рыжие на людей кидаться.

– Где твой серый братец, подруга? – спрашиваю у пушистой.

Она лишь глазками-бусинками моргает и, вильнув хвостом, удирает. Вряд ли за серым, по своим делам. У всех в этом мире есть дела. У одной меня осталось лишь ожидание конца.

Когда уже ночью слышу очередной хруст ветвей и понимаю, что приближается кто-то массивный, вздрагиваю. Все же страшно умирать, как бы ни храбрилась. Да и не знаешь ведь, как долго зверь будет мучить. У него понятий о чести нет, он может начать поедание с ног, например.

Бр-р-р-р… Не думать. Не думать! Зажмуриться.

Так я и делаю. Но когда звуки шагов становятся совсем отчетливыми, я распахиваю глаза и ошарашено разеваю рот. Я даже флягу роняю.

Передо мной действительно стоит хищник. Самый опасный и непредсказуемый на нашей земле. Человек. До скрежета под грудью знакомый.

– Зачем пришел? – толкаю злобно. – Проверить, не сдохла ли?

– Не груби, – говорит он сквозь зубы.

– А то что? – усмехаюсь я.

Скай пожевывает губу. Действительно что? Что еще он может мне сделать, кроме как подарить быструю смерть? Впрочем, нет, есть еще способы унизить меня окончательно. И как только я о них вспоминаю, затыкаюсь и даже взгляд отвожу.

Воин приближается. Поднимает флягу. Болтает около уха, проверяя, сколько там остается воды. Понимает, что меньше половины, и идет к водоему.

Я украдкой слежу за ним. Движения четкие, выверенные, скупые. Но в каждом чувствуется сила. Спокойная такая, дремлющая до поры, но… завораживающая. Такому воину проиграть не грех. Уверена, не будь у него колдовского доспеха, все равно сделал бы меня. Судя по его подготовке и упругим мышцам, убивать он учился задолго до обретения артефакта.

М-мда, и зачем я к нему прицепилась? Дура непроходимая. Будто сила какая толкнула. Я вообще в здравом уме была, когда лезла на такого парня? Я точно его убить собиралась?

О, Грейла, что за мысли⁈

Резко отворачиваюсь, когда Скай поднимается и идет ко мне. Так резко, что спину будто спицей металлической прошивает. Стискиваю зубы, но позорного мычания сдержать не могу. Скай тут же ускоряется и опускается рядом со мной на одно колено, придерживает за шею.

– Легче не стало?

– Шутишь⁈

Он закусывает изнутри щеку, хмурится.

– Я думал, тебя свои заберут, – городит неожиданное.

Поднимаю на него взгляд полный недоумения и дикой злобы одновременно. Сглатываю ту самую злобу.

– Не заберут, – правильно понимает меня Скай.

Тяжело вздыхает. Поднимается на ноги. Смотрит с высоты своего немалого роста. Пристально так, будто запоминает, чтобы потом надгробное изваяние заказать.

Разворачивается и уходит. Просто уходит!

– Стой! – окликаю его.

Он останавливается, но оборачиваться не спешит. Чуть запрокидывает голову, и я слышу, как он медленно и шумно вдыхает и так же протяжно выдыхает.

– Убей меня, – прошу я. – Пожалуйста, – добавляю после паузы, потому что ответа на просьбу не получаю.

Скай поводит плечами, будто невидимый груз сбрасывает, и все же делает пол-оборота. Смотрит так, будто пытается взглядом просьбу мою выполнить. Долго смотрит, у меня успевает спина вся взмокнуть и ладони тоже. Но Скай так и не говорит ничего. Молча отворачивается и, возбудив свою колдовскую силу, уносится прочь, будто ветер.

Глава 6

Скай

Проклятье, нельзя было возвращаться! Я ведь действовал по плану. Шел за Тайвилом. Собирался предотвратить гибель его воли, а по итогу сам оказался во власти страстей.

И что мне эта девка? Ну, сдохла бы, и бесы с ней. Чего мало я людей до нее погубил? Не очерствел разве? Да и не был никогда размазней, если на чистоту. Я, пожалуй, самый хладнокровный в нашей команде. Сердце мое из глины, но, как выясняется, иссохшей, оттого и трескается при виде рыжеволосой воительницы.

Убей меня. Пожалуйста.

Ее слова будто гвозди в мою голову входят. С каждым метром, что отдаляет меня от нее, все глубже и глубже. И вот когда я оказываюсь около храма, весь в мыле, будто ездовая лошадь, они уже так глубоко, что шляпок не видно.

Перевожу дыхание. Собираю в кучу поехавшие по косой мысли. Дурацкие, к слову сказать. Очень дурацкие мысли. Но их уже не остановить, они атакуют и, беря на абордаж рассудительность, заставляют сделать такое, о чем я совершенно точно пожалею.

Резко дергаю на себя входную дверь. Вламываюсь в храм.

Дежурный лезет с расспросами, мол, где был, но не громко, а полушепотом, чтобы спящих не потревожить. Отсекаю его трескотню одним взмахом руки. Он понимает, что я не в духе, и затыкается.

Я продолжаю уверенно шагать вглубь храма, к сектору, где ютятся ведьмы. Большую часть мы убили еще при осаде, но шесть теток осталось. Пру на них, как боевой конь. Те, будто чуя мое приближение, пробуждаются. Вскидываются, принимая сидячее положение. Смотрят на меня, как осужденные на казнь.

Присаживаюсь рядом с ними на корточки.

– Мне нужно болеутоляющее. Очень сильное.

– Что болит? – лаконично интересуются они.

– Не у меня, – признаюсь, немного поколебавшись.

Тетки становятся более заинтересованными и даже заискивающими.

– Кто-то ранен?

Киваю.

– Большая кровопотеря?

– Нет, – мотаю я башкой. – Крови нет… – прочищаю глотку, в которой сбивается целая туча комков. – Спина. Сломана, наверное.

Ведьмы переглядываются, и эти их молчаливые вердикты, что они передают друг другу, мне очень не нравятся.

– Есть зелье или нет? – цежу, едва сдерживая злобу.

Старшая тяжело вздыхает, лезет за пазуху. Достает крохотный пузырек. Передает мне. Я уже хочу его принять, как она вдруг отводит руку и стискивает сосуд.

– Может, лучше к нам раненую перенесешь?

Отрицательно мотаю головой.

– Почему?

А действительно, почему? Сам не знаю, но…

– Ей бы не хотелось чувствовать себя пленной, – говорю первое, что приходит на ум.

Ведьмы кивают. Очень скорбно на меня смотрят, будто это у меня хребет переломан, а не у жертвы моей. Все же отдают пузырек.

– На флягу с водой десять капель. Остатки принеси, если получится.

– Постараюсь, – даю пространное обещание и, прихватив бутылку вина, пару лепешек и грушу, выметаюсь.

На этот раз дежурный не пытается меня ни остановить, ни поинтересоваться, куда это я с таким набором. Стоило бы поосторожней, но… я на взводе, если честно. Я на таком, мать вашу, нервяке, что мне сейчас уже на все плевать, даже если они Тайвилу доложат о моем странном поведении. У того и самого рыло в пуху или чем похуже (в бабской слизи уже наверное). Мое же рыло в крови.

Убей меня. Пожалуйста.

«Убей… Убей… Убей…» – пульсирует в висках страшная мантра. С таким бешеным ритмом пульсирует, что задает скорость падающей звезды моему намерению добраться до воительницы. Поэтому влетаю я на поляну не просто в горящих доспехах, а еще в поту и с дрожащими руками.

Калека встречает меня ошарашенным взглядом. Ловлю его как стрелу. Она попадает в цель. Если имеешь дело с воительницей, не жди осечек.

С трудом перевожу дыхание. Подхожу к девушке и опускаюсь перед ней на землю. Пихаю в руки лепешку и грушу, рядом с ее бедром кладу бутылку вина.

– Поешь, – не прошу, а требую.

– Зачем? – холодно осведомляется она.

– Что за глупый вопрос?

– Что за глупый поступок? Не можешь добить, так хоть не продлевай мучения. Или это такой изощренный способ наказания за нападение?

Хочется врезать ей. Очень сильно. Но баб я не бью, если это не поединок. И немощных не бью. А она и то, и другое… в общем.

– Ешь!

Стерва артачится.

Забираю грушу, откусываю хороший шмат. Вынимаю из своего рта и разжимаю челюсти строптивицы. Заталкиваю в них кусок фрукта. Поддаю гордячке под подбородок.

– Не заставляй меня еще и жевать за тебя.

Она вздрагивает и глотает кусок целиком.

– Дальше сама?

Молча кивает.

– Вот и молодец. Приступай.

Дрожащей рукой девчонка подносит ко рту грушу, кусает. Сок стекает по подбородку, повисает капелькой. Калека отвод руку. Прожевывает, глотает. Замирает.

Я тоже. Все на каплю нектара гляжу. Тоже глотаю, во рту слюней, как у верблюда перед плевком. Дотрагиваюсь до лица девчонки и стираю большим пальцем каплю сока. Слизываю и хмелею.

Проклятье.

– Дальше сама, – бросаю сухо и встаю, предварительно забрав флягу.

Капаю в нее десять капель, как и учила ведьма. Закупориваю крышку и взбалтываю. Флакон с зельем прячу обратно в кисет, а флягу калеке отдаю.

– Что это? – спрашивает она насторожено.

– Приворотное зелье, – отвечаю на серьезных щах.

Дура дергается и тут же воет на весь лес. Да так громко, что я опасаюсь – выдаст себя Тайвилу, если он вдруг возвращается сейчас в город.

Бросаюсь к ней, разгибаю, облокачиваю о ствол дерева. Волосы ее шелковистые с лица убираю. Влагу, что щеки залила, стираю. Руки при этом дрожат так, будто я стрелы из груди брата в полевых условиях вынимаю.

– Ведьмы твои предали. От боли, – говорю сбивчиво. – Хотели, чтобы я тебя к ним принес.

– Почему отказал? – принимает она флягу и, подумав, все же пробует эликсир.

Пожимаю плечами, а потом все же спрашиваю, интересно ведь, угадал ли я:

– А ты хочешь быть пленницей?

Она мотает головой.

– Вот и я так подумал.

Девчонка поднимает на меня заинтересованный взгляд. Впервые вижу в ее лице что-то кроме ненависти и подозрения.

Что б меня, оказываюсь не готов к такому и резко поднимаюсь. Отворачиваюсь. Иду к ближайшему дереву и начинаю ломать его ветки. Когда набирается достаточное количество, возвращаюсь к девчонке.

Отрываю от ее и без того короткого платья кусок ткани, чтобы сделать веревку. Залипаю на коленках, а потом и выше взгляд веду. По упругим, крепким ляжкам, по треугольнику между ними, в котором собралось складками платье… Выше скольжу. Беру в зрительный захват ее живот. Он движется, как и то, что выше. Поднимается-опадает, поднимается-опадает. Зависаю взглядом на яремной ямке. На подбородке останавливаюсь совсем. Смотреть дальше – самоубийство.

Резкий подъем взрывает мою голову. Она кружится, поэтому зажмуриваюсь и даже о ствол дерева, у которого воительница сидит, опираюсь. Распахиваю глаза, роняю взгляд на нее. Смотреть на макушку не так страшно. Вот только предстает моему взору вовсе не она. Калека задрала голову и взирает на меня совершено поразительными очень печальными глазами.

Кажется, она уже поставила мне свой диагноз. Походу, я для нее тоже калека. Только душевный.

Идеальная пара.

Кое-как справляюсь с собой и, собрав наломанные ветки, связываю добытой веревкой. Устанавливаю свое сооружение над головой девчонки. Получается шалаш. По крайней мере, теперь можно не волноваться, что ее обнаружит Тайвил или Катан.

– Зачем все это⁈ – недоумевает она. – Просто убей, если хоть каплю сострадания испытываешь!

– Нет, – удостаиваю ее ответом и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Мне надо вернуться в храм, чтобы не вызывать слишком много подозрений. Вот только сделать первый шаг отказывается настолько трудно, что я ноги чуть ли не ломаю, заставляя себя двинуться в нужном направлении.

– Убей меня, сволочь! – летит в спину ее вопль.

Срываюсь с места и бегу.

– Скай! Скай! – догоняет голос воительницы.

Сволочь я, как ты правильно сказала, а не Скай, так что не проси милости. От меня не дождешься.

Глава 7

Скай

День тащится, как подстреленный зверь. Я функционирую примерно в таком же ритме. Функционирую, но… не живу. Будто стопоры какие меня заблокировали. Будто своим отказом выполнить просьбу калеки, я себя убил.

Да так, наверное, и есть. Как еще объяснить тот факт, что мне глубоко насрать на мысли Тайвила и прочих братьев, смотрящих на меня косо и с уже знакомой настороженностью? Так мы смотрим на всех парней, с момента захвата города и осознания, что проклятые бабы колдуют, кося наши ряды втихую. Без шумных маневров и эпичных атак. Плавно. Незаметно почти. Безжалостно и с той особенной силой, какая присуща лишь слабому полу.

Я сам никогда прежде не испытывал на себе этой силы. Но я же, мать вашу, телепат. И лучше других знаю, насколько она коварна – эта ласковая магия подчинения. Она волю в канат скручивает, а после вяжет из него любые узлы, что вздумается. Вот мой узел похож на двойную петлю, некстати напоминающую сердце. Я его и так и этак развязать пытаюсь. Но он, будто зачарованный – не поддается.

Чему удивляться? В этом городе все так. Куда не плюнь, на колдовскую метку попадешь.

Раз в двадцатый за день тяжело вздыхаю, обвожу взглядом храмовую залу. Мы тут уже обжились. Матрасов и тряпья всякого натащили, чтобы и нам, и пленницам было удобней. Провизии и вина, естественно. Но злоупотреблять не злоупотребляем. Как никогда в тонусе держимся. Чуем, что не взяли город до конца. Что не сломи жителей. И хоть те нам и прислуживают, а рабами себя не считают. Умрут, но под нашего Наместника свою веру не прогнут. От Лавии не отступятся.

Начинаю понимать почему.

Их богиня сильней. И пусть действует точечно, но на поражение.

Останавливаю взгляд на Тайвиле. Ему парни приволокли шикарное кресло. Он сидит в нем в развалку, чего прежде я в его манерах не замечал.

Пьян, понимаю я, углядывая бутыль вина в повисшей руке. Старшина пьян. Это все. Тушите свечи. Глупо расходовать огонь, ведь ничто уже не спасет этот мир от грядущего мрака.

Выгляжу ли я так же, как Тайвил? Замечают ли братья едва уловимые изменения в моем поведении?

Сам себе я кажусь убедительно хладнокровным. Но ведь и Тайвил не демонстрирует поплывший рассудок. Держится, как может. Только вот тросы воли, что стягивали его много дней, лопаются, когда он залипает мутным взглядом на статуи Лавии.

Тоже на нее смотрю, и мне вдруг чудится, будто она оживает. Пытаюсь проморгаться, но… плавные изгибы, как назло обнаженного мраморного тела, вдруг смещаются, приходят в движение, обретают оттенок теплого живого тела, а не бездушного камня.

Память тут же вбрасывает в топку моих страстей недавний эпизод. Я на корточках рядом с воительницей. Рву подол ее платья. Задерживаю взгляд на голых ногах. Голых. Слово-то какое… вульгарное и… возбуждающее. Как и вид ее ног. Помню все до мельчащих подробностей: и несколько крохотных шрамов, и мурашки. Колючие, откровенные.

Не мерзла же она. Духота стояла в ту ночь невыносимая. Не мерзла, уверен. Не могла просто, ведь я был рядом и раздавал такой жар, что мог все в округе спалить, если б волю себе дал.

А сейчас? Я готов спалить все к долбаной матери, только что б увидеть ее?

Не знаю. Пока не знаю. Узы братства очень крепки.

Я не лирик, но… у каждого человека должно быть нечто, за что можно держаться. Какая-то нерушимая константа. Опора. Моей были парни. Не орден даже с его вычурными традициями и требованиями. А наше сугубо мужское, грубоватое братство.

Мы выросли вместе. Вместо домашней похлебки побои и тычки жрали, пока беспризорничали, а потом… под крылом у Наместника оказались. Кто-то больше ему благодарен, кто-то меньше. Я лично утратил всякую веру в его бескорыстие относительно помощи бедным сиротам. Он растил армию. И вырастил.

Только вот из нескольких сотен выжило лишь восемнадцать. Артефакты, которыми нас наградил Наместник, оказались с сюрпризом. Не все смогли их принять. А те семнадцать парней, что сумели, стали для меня настоящей семьей. Той самой константой. Уже можно было не ссать, что она рухнет. Мы ведь неубиваемы. Против нашей силы нет аргументов, кроме одного – женской слабости и… пожалуй еще красоты.

Я бы мог врать себе, что воительница покорила вовсе не этим, но… достало. Да, она кремень. Волевая. Гордая. Натренерованная. Но в беде. Из-за меня. Хрупкая красота под угрозой. На гране гибели и… мое свихнувшееся сердце не может этого принять.

Видать настолько же измотанное сердце Тайвила тоже не в силах томиться в душном храме, пока предмет его вожделения скрывается в ином месте. Старшина встает и почти ровным шагом идет к выходу.

Следую за ним. Придерживаю дверь и замираю у едва заметной щелки.

Тайвил садится на ступени, роняет башку в ладони и весь как-то так разом сникает. Пропал, понимаю я.

Помните, говорил о своих галлюцинациях? Статуя Лавии мне ожившей казалась.

Хм, статуя – это еще полбеды. А вот когда ты видишь ее в реале и вовсе не мраморную, а… воплоти…

– Кхм, – прочищаю горло.

Лавия оборачивается и, глядя на меня в упор, прикладывает к губам палец, мол, не тревожь. И вот тут я – опытный боец, прошедший не одно сражение – просто оседаю по стенке на пол. Подглядывать, естественно, прекращаю. Тупо пытаюсь дыхание себе вернуть. Но все, что втягиваю в легкие, оседает где угодно, только не там. Я задыхаюсь. Мне и самому уже надо на воздух, но встать нет сил.

Подрывает меня, только когда я слышу характерный шелест крыльев. Они у Тайвила в полтела. Слишком огромные, чтобы не услышать, как он их расправляет и лупит по воздуху, в попытке взлететь.

Толкаю дверь, выбегаю на лестницу и вижу… Тайвил уже в небе. Уносится без оглядки. Навсегда, понимаю я, а после… А после понимаю и то, что у меня тоже нет выбора и уже давно. Лавия не ушла. Стоит посреди храмового двора у еще одной своей статуи. Как специально, чтобы имел возможность сравнить и убедиться в сходстве, а еще в том, что не каменная – живая. Стоит и молча смотрит. Не улыбается, не хмурится. Ждет.

Делаю шаг вперед. Дверь за моей спиной захлопывается. Этот звук ощущается внушительным таким пинком, и я срываюсь с места.

Глава 8

Грейла

Из всего, что этот садюга натащил, самым ценным стал эликсир. Но поняла я это не сразу. Он подействовал ближе к вечеру. Секрет оказался в дозе лекарства. Нужно было сразу заглотить всю флягу воды, а я растягивала ее до вечера.

Пыталась утолить жажду вином. Лишь хуже сделала. Как бы ни терпела, а естественная нужда приперла встать.

Вот только заставив тело пошевелиться, я испытала такую нестерпимую боль, что вырубилась. В себя пришла от того, что по ногам текло что-то теплое.

– Нет! Нет! Нет! – запротестовала. – Лучше смерть, чем такой позор.

Но самоубиться я не могла. Зато озверела от собственной беспомощности настолько, что на силе воспламененной крови дотащилась до ручья. Бухнулась туда прямо в платье и так пролежала довольно долго, омываемая проточной водой.

Я напилась тогда вдоволь.

Потом поняла, что нужно дотянуться до фляги и выпить все зелье разом, а тару наполнить по новой.

И снова была вспышка боли и обморок. Не один раз. Трижды. Я даже понадеялась, что они доконают меня, и я не очнусь. Или упаду лицом в воду и захлебнусь уже. Некрасивая смерть. Но лучше, чем в собственных нечистотах.

А потом мое мнение насчет выбора ухода изменилось. Лекарство подействовало. Боль, конечно, не отступила совсем. Даже казалось, что стало еще хуже, но лишь потому, что я смогла сделать действия, которые без эликсира не получались. Встала на карачки. Я орала в голос. Зубы ломала, стискивая их. Но не отключалась. И это дало надежду.

Я доковыляла до убежища, которое мне соорудил Скай, а там… Мой взор упал на бутылку вина.

Мне больше не понадобится вода. Мне вообще больше ничего не понадобится, кроме… решимости.

Она была. Достаточная для того, чтобы, вспомнив все ругательства и придумав кучу новых, доползти до заветной стеклянной тары.

Когда моя дрожащая рука стиснула ее горлышко, я не сразу поверила, что все же смогла. Упала лицом в мох, который сохранил запах моей слабости. И пролежала так очень, очень долго. Набиралась сил, готовилась к новому рывку.

Стемнело. Взбунтовался рой сверчков. Задул ветер. Где-то неподалеку ухнул филин. Ему ответил ворон, и я поняла – пора. Дальше медлить – смысла нет, да и опасно. Мой мучитель может явиться как вчера. Я не хотела его видеть. Точнее… не хотела, чтобы

он

видел меня… такую.

Приподнялась. Естественно, через боль, ругань и зубной скрежет. Позвоночник будто спицами кто прошивал и по свежим дыркам горячую смолу прогонял. Но я терпела. У меня была цель.

Даже если вы не воин, то поймете, умирать в дерьме – унизительно. Жить в нем – еще хуже. А ведь именно эту участь избрал для меня Скай. Поняла это, когда он натащил еды и воды. Знал, что голодающий не сможет отказаться от нее, и так же знал, что, сколько бы себя не сдерживал, рано или поздно отторгнет съеденное обратно.

Что ж, в изощренном уме этого воина сомневаться не приходится, как и в жестокости. Только хладнокровный гад мог подобным образам мстить врагу.

Когда я заносила бутылку, чтобы шандарахнуть о дерево, воображала голову Скакя. Опускала стеклянную тару на ствол с диким ревом. Всю злость и ненависть из себя исторгла, но результата не получила. Проклятое дерево было слишком мягким. Его ствол порос мхом. Да и моей силы удара сейчас и младенец не устрашился бы. Ослабла. Вконец. Но только телесно. Решимость довести начатое до конца не утихла.

Все так же, скрипя зубами и изобретая новые ругательства, я выбралась из укрытия. Снова упала лицом вниз. Надо мной пролетел ворон. Три раза каркнул. Сел на мой крестец.

Вот такой беззащитной и неопасной я казалась.

– Ну, давай. Бей. Только сразу в темечко.

Но ворон не ударил. Склонился к самому уху и издал какой-то утробный звук, мало напоминающий карканье. А потом взял сволочь и улетел.

– Сука, как жрать, так первый явишься, а как помочь… – прорычала я и продолжила ползти к реке.

У нее дно каменистое. Там осечек не будет, и в воде кровь лучше вытекает, так что… Умру красиво. И быстро.

Последний штурм побережья дался особенно тяжко, но я преодолела нужное расстояние. Когда была у воды, отпила вина, что оставалось на донышке. Мало, но эликсира храбрости в моем случае много и не надо.

Затащилась в воду. Подняла руку, резко уронила. Послышался характерный треск. Вода подхватила с десяток мелких, блестящих в свете звезд осколков. Я проводила их меланхоличным взглядом. Выдохнула, тут же поморщившись.

Говорят, к боли привыкают. Вранье. Впрочем, у меня не было для этого времени. И сейчас нет, но я лежу в холодном ручье, дрожу и вспоминаю сегодняшний день. Снова и снова. Поминутно восстанавливаю. Проживаю острей, чем в моменте бытия. Будто все еще на что-то надеюсь.

– Не дразни себя, Грейла, – бормочу, отгоняя воспоминания. – Больше ничего не будет. Действуй. Уйди как воин.

Поднимаю руку. Гляжу на зубастую розочку в зажатом кулаке. С ее шипов стекает вода, на пиках блестит свет луны.

Красиво. Опасно. Страшно.

Рука предательски дрожит, и я крепче сжимаю пальцы.

Всхлипываю.

Проклятье, почему так страшно⁈ Почему так не хочется делать это?

Надо. Просто надо. Я лицо воинского отряда Тизы. Я олицетворение чести и доблести. Я не имею право на позорную смерть, которая доставит врагу радость. Я…

Делаю резкое движение вдоль запястья. Вскрикиваю. Рана не глубокая, но достаточная. Вена вспорота, сочится влагой.

Зажмуриваюсь, утираю тыльной стороной ладони лицо. Зараза, все равно ничего не видно. Плывет все, как при наводнении. Да меня собственно и наводняет. Всеми чувствами сразу: боль, отчаяние, корчащаяся в муках надежда, тоска…

С ужасом осознаю, что тоска имеет имя. Браню себя. Вслух браню, а потом… вижу, как это имя материализуется.