Текст книги "Чужие в крепости. Обратный путь к себе (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

Двадцать шестая глава. Незванный гость или последняя линия обороны

Жизнь текла своим чередом, размеренно и предсказуемо, и я почти перестала оглядываться через плечо, ожидая подвоха. Прошлое стало похоже на старую, потрепанную фотографию, хранящуюся на дальней полке – память о нем была, но оно больше не имело ни малейшей власти надо мной, не могло ни ранить, ни напугать.

Я научилась ценить настоящее во всех его проявлениях. Утренний кофе, сваренный в тишине, которая меня больше не душила; насыщенный, густой аромат цветов в лавке, ставший для меня символом покоя; долгие вечерние прогулки, во время которых я могла думать обо всем и ни о чем одновременно; прохладная, податливая глина в руках на курсах керамики, из которой рождались мои новые, еще несовершенные, но такие дорогие сердцу творения – все это складывалось в пеструю, причудливую мозаику простого, но подлинного, выстраданного счастья.

Однажды в выходной я решила навестить маму. Мы виделись не так часто после моего развода. Сначала ей было невыносимо тяжело принять мое решение, она винила себя, винила отца, винила весь мир, что ее дочь оказалась в такой ситуации. Но видя, что я не сломалась, не утонула в слезах и жалобах, а, наоборот, похорошела, воспряла духом и, как она сама говорила, «вернула себе свой собственный взгляд», она понемногу смирилась, а затем и приняла мой выбор. Мы сидели на ее кухне, пили крепкий, сладкий чай с ее фирменной, тающей во рту пахлавой, и она, как всегда, пыталась впихнуть в меня как можно больше еды.

– Ты так хорошо выглядишь, дочка, – сказала она, по-матерински пристально вглядываясь в мое лицо.

– Глаза горят, щеки румяные. Значит, все правильно сделала. Как бы мне ни было больно тогда, сейчас я вижу – ты нашла свою дорогу. И я за тебя спокойна.

Эти простые слова стоили для меня больше, чем все одобрения и похвалы в мире. Ее принятие было последним, самым важным кирпичиком в фундаменте моего нового мира.

Вернувшись домой под вечер, я чувствовала легкую, приятную усталость и ту самую душевную опустошенность, которая наступает после долгого, искреннего и эмоционального разговора. Я собиралась принять долгий, горячий душ, заварить чаю и лечь спать пораньше, с книгой в руках.

Но, подойдя к своей двери, я замерла, как вкопанная. У порога, прямо на холодном бетонном полу, прислонившись к стене, сидел он. Магомед.

Он сидел, поджав колени, его голова была опущена на руки. От него пахло алкоголем, но не едким перегаром запойного пьяницы, а дорогим, выдержанным коньяком – тем самым, который он пил только по особым, часто печальным случаям. Он не спал. Он просто сидел и ждал. В его позе была какая-то обреченная, почти детская беспомощность.

Увидев меня, он медленно, с трудом поднял голову. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза – мутными, красными от бессонницы или слез. Но в них не было ни агрессии, ни прежней ярости, ни требований. Только глубокая, всепоглощающая, животная тоска.

– Айла, – хрипло, почти беззвучно произнес он.

– Магомед, – сказала я спокойно, без испуга, но и без тени приглашения в голосе. Я не сделала ни шага вперед.

– Что случилось? Ты пьян.

Он попытался встать, но его качнуло, и он снова грузно оперся о стену, словно его ноги его не слушались.

– Да, пьян, – согласился он, не опуская взгляд.

– Коньяк. Хороший. Но я… я все понимаю. Я пришел… Я пришел извиниться. По-настоящему. Не так, как тогда.

Я молчала, ожидая. Я не доставала ключи, оставляя между нами непреодолимый барьер в виде закрытой двери. Мое сердце билось ровно. Я была готова ко всему.

– Сегодня… – он сделал глубокий, прерывистый вдох, словно ему не хватало воздуха.

– Сегодня умерла Амина.

В подъезде повисла гробовая тишина. Его слова прозвучали так нелепо и чудовищно, что мой мозг отказывался их воспринимать.

– Не та… – он безнадежно махнул рукой, – не та, первая… Другая. Моя… – он не нашел подходящего слова, снова махнул рукой, выражая полную безысходность.

– Та, с которой я… ну, ты знаешь. Та самая.

Я продолжала молчать, глядя на него. Во мне не было ни злорадства, ни торжества. Лишь ошеломленное, леденящее недоумение. Он пришел к своей бывшей жене, чтобы сообщить о смерти своей любовницы. Абсурдность ситуации зашкаливала.

– Мне жаль, – тихо, но очень четко сказала я. И это была чистая правда. В тот момент мне было искренне жаль его. Жаль эту пустоту, это абсолютное дно, на котором он оказался. Жаль эту исковерканную, бессмысленную трагедию.

– Она вышла замуж, – продолжил он, уставившись в грязный пол подъезда.

– Полгода назад. Уехала с ним в другой город. А сегодня… автомобильная авария. Лоб в лоб. Ее не стало мгновенно. Мне… мне позвонил ее брат. Нашел мой старый номер. Сказал… сказал, что в ее телефоне… было мое старое сообщение. Последнее, которое я ей отправил. «Прости». Вот и все. Так он меня и нашел.

Он снова поднял на меня взгляд, и в его глазах стояла такая бездонная, нечеловеческая боль, что мне стало не по себе, словно я заглянула в бездну.

– И я понял… я понял сегодня, Айла… – его голос сорвался на надтреснутый, горловой шепот.

– Что все, что у меня было по-настоящему ценного, настоящего, чистого… это ты. Наша жизнь. Наш дом. Твое терпение. Твоя любовь, которую я так, так слепо, так подло растоптал. А я… я променял все это на мираж. На глупую, эгоистичную, ничтожную страсть. На женщину, которая в итоге вышла замуж за другого. И теперь… теперь у меня ничего нет. Вообще. Ни-че-го. Ни тебя, ни ее, ни самоуважения, ни будущего. Одна пустота. И этот дурацкий коньяк, который даже напиться нормально не помогает.

Он разрыдался. Негромко, по-мужски, сдерживаясь, но его плечи тряслись, а слезы текли по его щекам, оставляя на грязной, небритой коже бледные борозды.

Он плакал над своей разрушенной, бессмысленной жизнью, над смертью женщины, которую, возможно, по-своему любил, и над страшным, запоздалым осознанием того, что он сам был архитектором своего крушения.

Я стояла и смотрела на него. И в этот момент во мне не осталось ровно ничего – ни застарелой обиды, ни горькой горечи, ни даже тени желания мстить или сказать «я же предупреждала». Была лишь тихая, спокойная, почти отстраненная уверенность в том, что моя жизнь теперь – здесь, за этой самой дверью. А его боль, его трагедия, его расплата – это его боль. Его трагедия. Его расплата. Я не могла и не хотела нести этот груз. Я уже отслужила свой срок в его тюрьме.

– Магомед, – сказала я мягко, но с той самой стальной твердостью, что выросла во мне за эти месяцы.

– Тебе нужно идти домой. Выспаться. Протрезветь. Подумать. Но не здесь. Ты пришел не по адресу. Я не твой духовный спаситель. И не твой платный психолог. Я – твоя бывшая жена. И между нами все уже давно кончено.

Он посмотрел на меня, и сквозь пелену слез и алкоголя в его глазах мелькнуло сначала недоумение, а затем – медленное, тяжелое понимание. Он ждал утешения? Прощения? Приюта? Ждал, что я, как когда-то, открою дверь и впущу его боль внутрь, приму ее как свою собственную? Но эта дверь была для него навсегда закрыта. Я больше не была его женой. Я была просто женщиной, которую он когда-то знал.

– Да, – прошептал он, с трудом поднимаясь, цепляясь за стену.

– Ты… ты права. Извини. Извини, что побеспокоил. Просто… мне больше некуда было идти.

– Найди куда, – тихо, но непреклонно сказала я.

– Это твоя жизнь. И только ты можешь в ней разобраться.

Он, пошатываясь, побрел к лифту, не оглядываясь. Я не стала его провожать взглядом. Я вставила ключ в замочную скважину, повернула его, открыла дверь, вошла внутрь и закрыла ее за собой, повернув дополнительный замок. Звук щелчка прозвучал на удивление громко в тишине прихожей.

Я стояла посреди своей квартиры, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Оно билось ровно и сильно, как набат, возвещающий не о беде, а о победе. Я подошла к окну, раздвинула штору и увидела, как его одинокая, сгорбленная фигура медленно, неуверенно удаляется по темной, пустынной улице, растворяясь в ночи.

И я поняла, что это была моя тихая, но безоговорочная победа. Не над ним. Над собой. Над той старой Айлой, которая когда-то позволила бы ему войти, позволила бы снова впустить его боль, его хаос, его разруху в свою только-только отстроенную жизнь, взвалить на свои хрупкие плечи груз его чудовищных ошибок.

Теперь я была сильнее. Я научилась защищать свои границы так же яростно, как мать защищает своего ребенка. Я научилась говорить «нет» без угрызений совести. Я научилась с безжалостной ясностью отличать свою боль от чужой и не позволять никому селиться в моей душе с своим багажом отчаяния.

Я не была каменной. Мне было его искренне, по-человечески жаль. Но я больше не была его частью. Его драма, его падение, его искупление разворачивались на другой, чужой мне сцене. А моя жизнь, со своими, пусть и маленькими, но моими радостями и печалями, продолжалась здесь. В безопасности. В тишине. В полном и безраздельном мире с самой собой.

И это осознание, это чувство самодостаточности и внутренней неприкосновенности, было слаще любого мщения, любой жалости и любого, даже самого искреннего, прощения. Это и была та самая, настоящая, полная, оглушительная свобода.

Двадцать седьмая глава. Небо которое всегда с тобой

Год. Целый год прошел с того дня, когда я, дрожа от страха и отчаяния, сжимая в потной ладони единственную сумку с пожитками, переступила порог нашего общего дома и захлопнула за собой дверь, за которой оставалась моя прежняя жизнь.

Год, который отделял ту Айлу – затравленную, потерянную, не верящую в себя, почти разучившуюся дышать – от той, что сейчас стояла на балконе своей собственной квартиры, запрокинув голову, и смотрела на бесконечное, усыпанное звездами небо.

Этот год был похож на долгое, изматывающее, порой казавшееся бесконечным восхождение в гору. Были и скользкие, опасные участки, где каждый шаг давался с невероятным трудом; были и внезапные камнепады в виде гнева родных, давления общества и собственных, вылезающих наружу демонов; были моменты, особенно в самые темные, одинокие ночи, когда хотелось опустить руки, развернуться и скатиться вниз, в привычную, хоть и смертельную тьму.

Но я шла. Потому что отступать было некуда. Потому что позади оставалась лишь смерть – не физическая, но куда более страшная: смерть души, медленное угасание всего того, что делало меня мной.

Я медленно оглянулась на свою новую жизнь, как садовник оглядывает возделанный им сад. Небольшая, но уютная и светлая квартира, в каждой вещице, в каждой мелочи которой жила частичка моей души, моего выбора, моего вкуса.

Работа в лавке, которая приносила не только деньги, но и тихую, глубокую радость, чувство нужности и причастности к красоте этого мира. Подруги, с которыми можно было и посмеяться до слез над ерундой, и помолчать о самом важном, зная, что тебя поймут без слов.

Курсы керамики, где я наконец-то, после долгих проб и ошибок, слепила и обожгла свой первый по-настоящему красивый, прочный и изящный горшок – не идеальный, но мой, в каждую его кривизну была вложена частичка моей истории.

И самое главное, самое драгоценное приобретение – я обрела мир с самой собой. Я научилась слышать шепот своих собственных желаний, а не громкие требования окружающих.

Я научилась прощать себе ошибки и слабости, понимая, что они – неотъемлемая часть роста. Я научилась с непоколебимой твердостью отстаивать свои границы. И я научилась любить свое одиночество – не как наказание или клеймо, а как бесценное, плодородное пространство для роста, самопознания и тихой, глубокой радости.

В кармане моего пальто лежало официальное, пришедшее по почте уведомление из суда. Брак был расторгнут. Печать. Подпись судьи. Юридический, окончательный конец той истории. Но для меня, я это знала точно, он закончился гораздо раньше – в тот самый миг, когда я с ледяной ясностью поняла, что мое счастье, мое благополучие и мое душевное спокойствие не должны и не могут больше зависеть от другого человека, от его капризов, его настроений, его «хочу» или «не хочу».

Я вспомнила тот вечер, когда мы с Магомедом, оба ослепленные болью, гордыней и отчаянием, почти сделали те самые, роковые шаги навстречу своим любовникам. Ту самую, остановившуюся на краю пропасти секунду, когда мы оба, словно по негласной команде, замерли. Не из-за страха перед последствиями, не из-за давления долга или общества. А потому что в самый последний миг, сквозь всю накипь злобы и взаимных упреков, в нас вспыхнула и на мгновение осветла тьму крошечная, но живая искра чего-то настоящего – памяти о той светлой, чистой любви, что когда-то была; смутного уважения к данным когда-то клятвам; простой, немудрящей человеческой порядочности, не позволившей окончательно распоясаться и упасть в грязь.

Тот вечер не спас наш брак. Он был уже мертв, и его невозможно было воскресить. Но он спас нас самих. Не дал нам окончательно разбиться, не позволил нам превратиться в тех, кем мы могли бы стать – в законченных циников, бессовестных предателей, в людей, навсегда утративших стыд и уважение к самим себе.

Этот год изменил не только меня. Доходили смутные слухи, что изменился и Магомед. Говорили, что он уехал из города, бросил старую работу, начал все с чистого листа в другом месте, подальше от осуждающих взглядов и воспоминаний. Возможно, он тоже нашел в себе силы посмотреть в лицо своей боли и своим демонам.

Возможно, он тоже начал свое долгое и трудное восхождение. Я искренне, без тени лукавства, желала ему этого. Наша общая история закончилась, но жизнь продолжалась. Для нас обоих. И каждый из нас был вправе искать в ней свой собственный, отдельный путь и свое собственное, отдельное счастье.

Я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза, прислушиваясь к тихому, равномерному шуму города за окном. И впервые за долгие-долгие годы я позволила себе просто быть. Без тревоги. Без ожидания подвоха. Без необходимости кого-то спасать, кому-то что-то доказывать, под кого-то подстраиваться.

'Крепость, которую я так долго искала снаружи, в силе мужчины, в одобрении семьи, в прочности брачных уз, оказалась всегда со мной. Она была во мне. И ее стены, возведенные из пролитых слез, преодоленных страхов и тихой, непоколебимой веры в себя, оказались прочнее любого камня. И теперь дверь в эту крепость была открыта настежь для всего мира. Но на моих условиях. На моей земле. По моим правилам.

Я была дома. Я была свободна. Я была – целой'.

КОНЕЦ