Текст книги "Чужие в крепости. Обратный путь к себе (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Двенадцатая глава. Возвращение в крепость

Решение вернуться далось мне невыносимо тяжело. Каждый шаг по знакомой дороге к нашему – нет, к его – дому отзывался в душе ледяной пустотой. Слова Рашида-хаджи висели надо мной тяжелым колоколом: «…ты останешься одна. Без семьи. Без поддержки». Страх оказаться выброшенной из своего мира, стать изгоем, оказался сильнее страха перед Магомедом.

Руслан молчал всю дорогу. Он подвез меня к дому, но отказался подъезжать к самому подъезду.

– Тебе нужно сделать этот путь самой, – сказал он, глядя прямо на меня. Его глаза были полны не осуждения, а грусти.

– Если ты передумаешь… ты знаешь, где меня найти.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово, и вышла из машины. Воздух показался мне густым и спертым. Поднимаясь на лифте, я ловила себя на мысли, что надеюсь – дверь будет заперта. Что его нет дома. Но ключ все так же плавно вошел в замочную скважину.

В квартире пахло свежей едой и каким-то чужим, слишком резким освежителем воздуха. Магомед сидел на диване в гостиной.

Он не вскочил мне навстречу. Не бросился с объятиями. Он просто поднял на меня взгляд – усталый, отрешенный, без тени былой ярости.

– Пришла, – произнес он констатирующим тоном, без радости.

– Пришла, – подтвердила я, оставаясь стоять в прихожей, как гостья.

Тяжелое молчание повисло между нами. Оно было гуще и невыносимее любых ссор.

– Отец говорил со мной, – наконец сказал он, глядя в пол.

– Сказал, что если я потеряю тебя, он отречется от меня.

Вот оно. Истинная причина его «смирения». Не раскаяние. Не любовь. Страх перед гневом отца. Потеря статуса в семье.

– А что ты сам хочешь, Магомед? – спросила я, и мой голос прозвучал чужим.

Он поднял на меня глаза, и в них на мгновение мелькнуло что-то похожее на растерянность.

– Я хочу… чтобы все было как раньше.

Эти слова стали для меня последней каплей. «Как раньше». То есть когда он делал вид, что я есть, а я делала вид, что верю в этот обман.

– Как раньше уже не будет, – тихо, но четко сказала я.

– Никогда.

Он сжал губы, но не стал спорить. Встал и прошел на кухню.

– Я приготовил плов. Садись, поешь.

Я машинально последовала за ним. На столе действительно стоял плов. Красивый, с аккуратной горкой. Он пытался. Но это попытка была похожа на жалкую пародию.

Мы сели друг напротив друга и стали есть под звук тикающих часов. Никогда еще совместная трапеза не была таким пыткой.

– Я… порвал все контакты с ней, – вдруг выпалил он, не глядя на меня.

Я просто кивнула, продолжая пережевывать рис. Мне было все равно.

– И с теми друзьями, с которыми тусил. Отец сказал, что они дурно на меня влияют.

Опять «отец сказал». Во всем – тень его отца.

– Магомед, – положила я ложку.

– Я вернулась не потому, что верю тебе. И не потому, что простила. Я вернулась, потому что у меня не осталось другого выбора. Но это не значит, что все будет «как раньше». Это значит, что мы будем жить под одной крышей. Как соседи. Пока я не пойму, что делать дальше.

Он поднял на меня глаза, и в них заплясали знакомые огоньки гнева, но он тут же погасил их. Сдержался. Ради отца.

– Как скажешь, – пробурчал он в тарелку.

– Я буду стараться.

В этой фразе не было ни капли искренности. Была лишь холодная необходимость подчиниться воле рода.

Я встала и пошла в спальню. На кровати лежало мое стеганое одеяло, подаренное его матерью на свадьбу. Символ семьи, которую мы так и не создали. Я прилегла, не раздеваясь, и уставилась в потолок.

Я вернулась в свою крепость. Но стены ее были сложены не из любви и доверия, а из страха, гордыни и долга. И дышать в этих стенах было нечем.

Я слышала, как он ходит по гостиной, как включает телевизор. Мы были так близко физически и бесконечно далеки друг от друга. И я понимала, что это затишье – не мир. Это лишь передышка перед новой, еще более страшной бурей.

Тринадцатая глава. Игра в семью

Дни сливались в однообразную, серую полосу. Мы существовали в пространстве квартиры как два призрака, старательно избегая друг друга. Утром он уходил на работу, я оставалась в тишине, которая на этот раз не была давящей – она была моим убежищем.

Вечером он возвращался, мы обменивались парой ничего не значащих фраз о погоде или счетах за коммуналку. Это была пародия на семейную жизнь, тщательно отрепетированный спектакль для невидимых зрителей – его родителей, общества.

Он действительно «старался», как и обещал. Не опаздывал. Не грубил открыто. Иногда даже покупал продукты. Но его попытки были такими же безжизненными, как пластиковый цветок.

В его глазах не было тепла, только тяжелая, невысказанная обида и постоянная настороженность. Он ждал, когда я совершу ошибку, дам повод для нового взрыва.

В одну из таких вечерних «процедур» он, разгребая еду на тарелке, произнес, не глядя на меня:

– Мать звонила. Приглашает в гости в выходные. Все родные будут.

Внутри все сжалось. Выход в свет. Публичная демонстрация того, что «все наладилось».

– Я не поеду, – сказала я тихо, но четко.

Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах вспыхнула знакомая искра, но он тут же погасил ее.

– Почему?

– Потому что я не актриса, Магомед. Я не могу улыбаться твоей матери и твоим тетушкам, делать вид, что у нас все прекрасно. Они будут смотреть на меня с жалостью или с осуждением. Я не вынесу этого.

– Никто не будет смотреть на тебя, – он с силой отодвинул тарелку.

– Все будут просто рады видеть семью в сборе. Ты должна сделать этот шаг.

– Я никому ничего не должна! – голос мой дрогнул от нахлынувших эмоций.

– Я уже сделала тот шаг, который от меня требовали! Я вернулась! Чего тебе еще нужно? Картинки для альбома?

– Мне нужно, чтобы ты вела себя как нормальная жена! – его сдержанность начала трещать по швам.

– А не как затравленный зверек, которого силой притащили в дом! Хватит этого театра!

– Какой жены, Магомед? – я встала из-за стола, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Жены, которую ты два года игнорировал? Жены, которой ты изменял с первой встречной? Ты хочешь, чтобы я играла роль счастливой женщины рядом с тобой? После всего?

– А что ты хочешь? – он тоже вскочил, его лицо исказилось.

– Чтобы я каждый день падал перед тобой на колени и просил прощения? Чтобы я целовал твои ноги? Я извинялся! Я исправляюсь! Чего еще тебе надо?

– Мне надо, чтобы ты увидел меня! – выкрикнула я, и в голосе моем прозвучала вся накопленная боль.

– Не свою испорченную вещь, которую нужно вернуть на полку, чтобы папа не ругался! А живого человека, которого ты растоптал! Ты не исправляешься! Ты просто терпишь меня, как наказание! И я терплю тебя! И мы оба медленно сходим в этой аду с ума!

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Воздух на кухне снова наэлектризовался ненавистью. И в этот момент его телефон, лежавший на столе, завибрировал. На экране мелькнуло имя «Амина».

Все замерло. Он посмотрел на телефон, потом на меня. На его лице отразился ужас. Он потянулся к аппарату, чтобы отключить вызов, но я была быстрее. Я не стала хватать телефон, не стала кричать. Я просто засмеялась. Горько, истерично.

– «Порвал все контакты», – процитировала я его же слова сквозь смех, который вот-вот должен был перейти в слезы.

– Как же трогательно она скучает по тебе. Наверное, тоже не может поверить, что ты «исправился».

– Это… она сама звонит! Я не отвечаю! – он попытался оправдаться, но это звучало жалко.

– А я тебя обвиняю? – я вытерла выступившие на глазах слезы.

– Мне все равно, Магомед. Звонит она, не звонит… Это уже не имеет значения. Играй в счастливого мужа с кем хочешь. Но не включай меня в этот спектакль.

Я развернулась и вышла из кухни. На этот раз он не бросился за мной. Он остался стоять там, под аккомпанемент нового звонка от Амины.

Я заперлась в комнате. Сцена была сыграна. Занавес упал. И стало окончательно ясно, что никакого «возвращения к нормальной жизни» не будет. Был только договор о взаимном содержании в клетке. И единственный вопрос, который оставался, – кто из нас первым не выдержит и сломает решетку.

Четырнадцатая глава. Запах чужого духа

Прошло три недели с момента моего «возвращения». Три недели жизни в параллельных реальностях. Днем я была тенью, скользящей по квартире. Ночью – узником, прислушивающимся к каждому звуку за стеной.

Мы с Магомедом научились мастерски избегать друг друга. Казалось, мы достигли какого-то хрупкого, невыносимого равновесия.

Все изменилось в пятницу. Он вернулся с работы позже обычного, и с порода от него пахло не просто улицей или офисом. От него пахло дорогим, чужим парфюмом. Сладковатым, цветочным, абсолютно не мужским. И этим же запахом пропиталась его куртка, когда он небрежно кинул ее на стул в прихожей.

Мое сердце замерло. Это был не случайный запах из метро. Это был запах, который въелся в ткань. Запах близости.

Он прошел на кухню, не глядя на меня, и начал греметь посудой, разогревая ужин, который я оставила ему. Я стояла в прихожей, не в силах пошевелиться, глядя на эту куртку. На ней была длинная светлая волосинка.

«Я порвал все контакты», – эхом прозвучало в памяти.

Внутри что-то оборвалось. Не ревность. Не боль. А леденящее, абсолютное понимание. Он не изменился. Он просто стал осторожнее. Или же ему было настолько все равно, что он даже не потрудился скрыть улики.

Я не стала устраивать сцену. Не стала кричать. Вместо этого я медленно подошла к куртке, взяла ее и отнесла в ванную.

Включила воду, набрала в таз и стала стирать ее вручную, с таким остервенением, словно пыталась смыть с нее не только запах, но и все последние годы своей жизни.

Он услышал шум воды и выглянул из кухни.

– Что ты делаешь?

– Стираю, – ответила я, не поворачиваясь. Мой голос был плоским.

– От тебя пахнет чужими духами. От куртки тоже.

Воцарилась тишина. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Он ждал истерики, обвинений. Получал лишь ледяное спокойствие.

– Это… от коллег в лифте надавили, наверное, – прозвучало наконец слабое оправдание.

Я выключила воду, выжала куртку и повесила ее сушиться. Потом повернулась к нему.

– Не важно, Магомед. Правда. Можешь даже не придумывать. Мне все равно.

Его лицо исказилось от злости. Мое равнодушие, похоже, задевало его куда сильнее, чем слезы.

– Что значит «все равно»? Что это за тон? Я же дома! Я не гуляю где попало!

– Поздравляю, – сказала я и попыталась пройти мимо него на кухню.

Он преградил мне путь.

– Нет, ты объясни! Что с тобой происходит? Мы живем как чужие! Ты со мной не разговариваешь, не смотришь на меня! Я стараюсь, а ты…

– Что ты хочешь услышать? – я посмотрела ему прямо в глаза.

– Хочешь, чтобы я сделала вид, что поверила в твою сказку про «коллег в лифте»? Хочешь, чтобы я похвалила тебя за то, что ты пришел ночевать домой, а не к своей Амине? Ты «стараешься»? Ты стараешься для кого? Для отца? Для видимости? Потому что для меня ты не сделал ничего. Ни-че-го. Ты просто существуешь здесь, как неприятный, но привычный предмет мебели. И пахнешь чужими духами.

Он отшатнулся, словно я его ударила. В его глазах бушевала буря из гнева, стыда и бессилия.

– Да как ты смеешь! Я… я все для тебя! Дом, еда, одежда! А ты…

– Мне не нужен твой дом! – голос мой сорвался, наконец выпуская наружу всю боль.

– Мне не нужны твои деньги! Мне нужен был муж! Ты понимаешь разницу? А его нет. Его не было давно. И сейчас нет. И после того, как ты пришел сегодня, от тебя пахнет другой женщиной, я понимаю, что не будет никогда.

Я оттолкнула его плечо и прошла на кухню. Он не пошел за мной. Я слышала, как он хлопнул дверью в гостиную и включил телевизор на полную громкость.

Я стояла у раковины и смотрела на свое отражение в темном окне. Измученное лицо, огромные глаза. И впервые за эти три недели в них не было страха. Была решимость.

Запах чужих духов стал тем самым свистком, который возвестил об окончании перемирия. Игра была окончена. Пора было уходить. По-настоящему.

Пятнадцатая глава. Тихий бунт

На следующий день я проснулась с четким, холодным решением внутри. Оно было таким ясным и неоспоримым, словно кто-то вложил его мне в душу пока я спала.

Все страхи – перед осуждением, перед одиночеством, перед гневом его семьи – куда-то испарились. Их место заняла простая, неумолимая правда: я умираю. Задыхаюсь в этой красивейшей, уютной тюрьме.

Магомед уже ушел. В воздухе все еще витал сладкий, призрачный шлейф чужого парфюма. Я прошла по квартире, глядя на вещи, которые когда-то выбирала с такой любовью.

Диван, на котором мы сидели, обнявшись, в первые месяцы. Шторы, через которые пробивалось утреннее солнце, и он будил меня поцелуем. Теперь все это было просто фоном для нашей немой пьесы.

Я не стала собирать вещи. Не стала звонить Руслану. Это был бы не уход, а просто побег из одной клетки в потенциально другую. Мне нужно было нечто большее. Мне нужна была капитуляция. Его капитуляция.

Он вернулся вечером. Выглядел усталым и натянутым. Увидев, что я не приготовила ужин, он нахмурился, но ничего не сказал. Прошел в свою комнату – мы спали раздельно уже две недели.

Я подождала, пока он переоденется, и вышла в гостиную. Он сидел на диване, уткнувшись в телефон.

– Магомед.

Он не отреагировал.

– Магомед, – повторила я чуть громче.

– Что? – он не отрывал глаз от экрана.

– Мне нужно поговорить с тобой. Серьезно.

Он тяжело вздохнул, отложил телефон и посмотрел на меня с выражением человека, которого оторвали от важного дела.

– Я слушаю. Опять что-то случилось?

Я села в кресло напротив него, сложила руки на коленях, чтобы они не дрожали.

– Я не могу больше так жить.

Он закатил глаза.

– Опять начинается? Айла, хватит…

– Нет, – перебила я его, и в моем голосе прозвучала такая твердость, что он насторожился.

– Ты не понял. Это не сцена, не истерика и не ультиматум. Это констатация факта. Я не могу дышать здесь. Каждый день в этом доме – это пытка. Мы уничтожаем друг друга.

Он хотел что-то сказать, возражение, но я подняла руку.

– Дай мне договорить. Ты не любишь меня. Ты даже не уважаешь меня. Ты терпишь меня, потому что так велел отец. Потому что так «положено». А я… я терплю тебя, потому что мне некуда идти. Потому что я боюсь. Но сегодня я поняла, что лучше быть одной и бояться будущего, чем каждый день умирать вот так, медленно, в четырех стенах с человеком, который смотрит на меня как на обузу.

Он молчал, глядя на меня. В его глазах читалось непонимание. Он не мог осознать масштаб происходящего.

– Так что ты предлагаешь? – наконец выдавил он.

– Снова сбежать к своему таксисту?

– Я предлагаю нам обоим прекратить это мучение, – сказала я, игнорируя его колкость.

– Я предлагаю развод. Не как скандал, не как войну. Как… медицинский факт. Брак умер. Давай признаем это и отпустим друг друга.

Он вскочил с дивана, его лицо покраснело.

– Никакого развода! Ты с ума сошла! Я не позволю! Что скажут люди⁈

– А что люди скажут, когда увидят, как мы с тобой превратились в злобных, изможденных призраков? – спокойно спросила я.

– Ты думаешь, они не видят? Все видят, Магомед. Все знают. Мы просто последние, кто решился это признать.

– Я не признаю! – он закричал, топая ногой.

– Ты моя жена! И ты останешься ею! Захочу – буду тебя терпеть, захочу – буду кричать! А ты будешь молчать и слушаться! Поняла?

В его словах не было ни любви, ни желания сохранить семью. Было лишь дикое, животное желание владеть. Контролировать.

Я медленно поднялась с кресла. В душе не было ни страха, ни злости. Только огромная, вселенская усталость.

– Нет, Магомед, – сказала я тихо.

– Не поняла. И не буду. Ты можешь кричать, можешь угрожать. Но ты не можешь заставить меня быть твоей женой. Это решение. И я его приняла.

Я повернулась и пошла к своей комнате.

– Куда ты⁈ – заревел он.

– Я с тобой не закончил!

– Я закончила, – ответила я, не оборачиваясь.

– Разговор окончен.

Я зашла в комнату и закрыла дверь. Не на ключ. Просто закрыла. Снаружи доносились его приглушенные крики, звук удара кулаком по стене. Потом все стихло.

Я подошла к окну и распахнула его. В город вползал вечер, зажигались огни. Холодный воздух обжег легкие. Я стояла и смотрела на этот огромный, безразличный, свободный мир. Впервые за долгие годы я не плакала. Я дышала. Глубоко. Это был мой тихий, крошечный бунт. И он был прекрасен.

Шестнадцатая глава. Родная кровь

Тишина, последовавшая за моим заявлением, длилась недолго. Через дверь я услышала, как он хлопнул входной дверью и ушел. На этот раз я не испугалась.

Пустота, которую он оставил после себя, была благословенной. Я легла спать и впервые за многие месяцы уснула глубоким, без сновидений сном.

Утром я проснулась от назойливого звонка в дверь. Не в домофон, а именно в дверь. Настойчиво, требовательно. Я подошла к глазку. На площадке стоял мой старший брат, Аслан.

Его лицо было суровым, плечи напряжены. Сердце упало. Если приехал он, значит, новости дошли до нашей семьи.

Я открыла дверь. Он вошел, не говоря ни слова, окинул меня быстрым оценивающим взглядом.

– Ты цела? – спросил он глухим голосом.

– Цела, – кивнула я.

Он прошел в гостиную, сел на диван, поставив локти на колени. Я осталась стоять.

– Мне позвонил Рашид-хаджи, – начал Аслан, не глядя на меня.

– Он сказал, что ты потеряла рассудок. Что ты хочешь разрушить семью. Бросить мужа. Это правда?

В его тоне не было осуждения. Был лишь холодный спрос начальника к подчиненному. Аслан всегда был главой нашей семьи после смерти отца, и его слово было законом.

– Я не хочу разрушать семью, Аслан. Эта семья уже разрушена. Я просто хочу выбраться из-под обломков.

– Он бьет тебя? – резко спросил брат, подняв на меня испепеляющий взгляд.

– Нет. Не бьет.

– Он обеспечивает тебя?

– Да.

– Тогда в чем проблема? – он развел руками.

– У каждого мужа и жены бывают ссоры. Это не повод для развода. Ты обесчестишь наш род! Наших сестер! Кто возьмет их замуж, если их старшая сестра – разведенка?

Старая песня. Те же аргументы, что и у свекра. Но слышать их из уст родного брата было в тысячу раз больнее.

– Проблема в том, что он меня презирает, Аслан! – голос мой дрогнул.

– Он изменяет мне! Он не видит во мне человека! Я для него вещь!

– Мужчины иногда ошибаются, – отмахнулся он.

– Это твоя обязанность – быть мудрее. Вернуть его в семью. А не бежать сломя голову, как испуганная овца!

Я подошла к нему ближе, пытаясь достучаться.

– А если бы твоя жена так с тобой обращалась? Унижала, игнорировала, изменяла? Ты бы терпел?

– Это разные вещи! – он ударил кулаком по подлокотнику.

– Я – мужчина! А ты – женщина! Твое место – рядом с мужем! В горе и в радости! Ты давала клятву!

В его глазах горел огонь непоколебимой уверенности в своей правоте. Он не видел меня. Он видел лишь угрозу семейной чести, которую нужно обезвредить.

– Я не могу, – прошептала я, отступая.

– Я больше не могу.

– Ты должна! – он встал, навивая надо мной.

– Я приказываю тебе, как глава семьи! Ты остаешься здесь. Ты будешь уважать своего мужа. Ты прекратишь этот позорный фарс! Иначе… – он сделал паузу, и в воздухе повисла невысказанная угроза.

– Иначе что? – тихо спросила я, глядя ему прямо в глаза.

– Ты отречешься от меня? Как Рашид-хаджи отрекся от меня? Я больше не твоя сестра?

Его лицо дрогнуло. На мгновение в его глазах мелькнула боль, но она тут же утонула в гневе.

– Не доводи до этого, Айла. Ради матери. Не заставляй меня выбирать между тобой и честью нашего рода.

Эти слова стали последней каплей. Он не выбирал. Он уже выбрал. Честь оказалась важнее родной крови.

– Уходи, Аслан, – сказала я, и голос мой вдруг стал твердым и безразличным.

– Уходи и никогда не приходи ко мне с такими речами. Ты выбрал свою сторону. Теперь у меня нет брата.

Он отшатнулся, будто я плюнула ему в лицо.

– Айла…

– Выйди! – крикнула я, указывая на дверь.

– Сейчас же!

Он постоял еще мгновение, его могучее тело вдруг ссутулилось. Потом он молча развернулся и вышел. Дверь закрылась.

Я осталась одна. Совершенно одна в этом мире. Без мужа. Без брата. Без семьи. Я медленно сползла на пол в прихожей и, наконец, разрыдалась. Но это были не слезы слабости. Это были слезы прощания. Прощания с иллюзиями, с надеждами, с прошлым. Я хоронила свою старую жизнь. И из этого пепла предстояло родиться чему-то новому. Или не родиться вовсе.

Семнадцатая глава. Прозрение в полночь

Одиночество после ухода Аслана было иным. Не пустым, а… чистым. Как выжженное поле, на котором уже ничего не растет, но зато открывается вид на горизонт. Я перестала плакать. Слез больше не было. Была только тихая, холодная ясность.

Я прожила в этой ясности три дня. Магомед почти не появлялся, ночуя то ли у друзей, то ли у той самой Амины. Мне было все равно.

Я ходила по квартире, пила чай, смотрела в окно. Я была как робот, выполняющий программу «существование».

На четвертый день вечером в дверь постучали. Стук был не громким, а каким-то неуверенным. Я подошла и посмотрела в глазок. Руслан. Он стоял, опустив голову, руки в карманах куртки.

Я открыла. Он поднял на меня взгляд, и я увидела в его глазах ту же усталость, что была во мне.

– Можно? – тихо спросил он.

– Конечно, – я отступила, пропуская его.

Он вошел, но не стал проходить вглубь, остался в прихожей.

– Я звонил. Ты не брала трубку. Я… беспокоился.

– Я знаю, – сказала я.

– Прости. Мне нужно было побыть одной.

Мы стояли друг напротив друга в тесной прихожей. Воздух гудел от невысказанного.

– Как ты? – наконец спросил он.

– Я… свободна, – ответила я, и сама удивилась этому слову.

– У меня больше ничего нет. Ни мужа, ни брата, ни семьи. Только я. И это одновременно страшно и… легко.

Он кивнул, понимающе.

– Айла, я… – он запнулся, потупил взгляд.

– Я не могу быть тем, кто просто стоит в стороне. Я не могу быть твоим «другом», который наблюдает, как ты страдаешь. Я… я хочу быть с тобой. По-настоящему.

Его слова повисли в воздухе. Они должны были обрадовать меня, стать тем спасательным кругом, за который я так отчаянно цеплялась. Но вместо этого внутри что-то сжалось.

– Ты уверен? – тихо спросила я.

– Ты уверен, что хочешь быть с женщиной, у которой за плечами руины брака, гнев всей семьи и неясное будущее? Ты хочешь взвалить это на себя?

– Я хочу быть с тобой, – повторил он тверже.

– Со всей твоей болью. Со всеми твоими руинами. Мы можем построить что-то новое. Вместе.

Он сделал шаг ко мне, его рука потянулась, чтобы коснуться моей щеки. И в этот самый миг я увидела в его глазах то же самое, что видела все эти месяцы в глазах Магомеда. Не любовь. Не истинное желание. А жажду заполнить пустоту. Спасти кого-то, чтобы спастись самому.

Он был одинок, я была одинока. И нам показалось, что два одиночества, сложенные вместе, дадут целое.

Но это был обман.

Его пальцы почти коснулись моей кожи, когда я мягко отвела его руку.

– Нет, Руслан.

Он замер, пораженный.

– Что… что нет?

– Не сейчас. Не так. – Я посмотрела ему прямо в глаза.

– Ты замечательный человек. Ты спас меня, когда мне было некуда деться. Ты был моим другом. И я благодарна тебе за это. Но мы не можем быть вместе. Не из-за того, что я не готова. А потому что ты не готов.

– Что ты имеешь в виду? Я же только что сказал…

– Ты сказал, что хочешь быть со мной, – перебила я.

– Но ты не сказал, что любишь меня. Ты предложил мне не любовь, а проект. «Построить что-то новое». Но я только что сбежала из одного проекта, где я была кирпичиком в чужой стене. Я не хочу быть фундаментом для твоего спасения. И ты не должен быть им для моего.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах сначала вспыхивает гнев от отвержения, а затем приходит медленное, тяжелое понимание. Он понял. Понял, что я права.

– Я не хочу, чтобы мы использовали друг друга, как заплатки для своих ран, – прошептала я.

– Это будет нечестно. И по отношению к тебе, и по отношению ко мне. Ты заслуживаешь большего, чем я, пришедшая из огня. И я… мне нужно сначала научиться жить с самой собой. Одной.

Он глубоко вздохнул, опустил голову.

– Ты права, – тихо сказал он.

– Прости. Я… я поддался чувству.

– Не извиняйся. Спасибо, что был рядом.

Он кивнул, развернулся и вышел, на этот раз не предлагая свою помощь. Дверь закрылась.

Я осталась одна. Снова. Но на этот раз одиночество было другим. Оно было моим осознанным выбором. Не потому, что меня бросили, а потому, что я сама отказалась от ложного убежища.

Я подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на свое отражение. Измученное лицо, но прямая спина. Глаза, в которых не было больше страха. Я была разбита, но цела. Одна, но свободна.

Впервые за долгие годы я была наедине с самой собой. И это не было страшно. Это было начало.