Текст книги "Чужие в крепости. Обратный путь к себе (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Двадцать третья глава. Первая гроза и прочный кров

Мое новое, обретенное с таким трудом спокойствие оказалось не хрупким стеклом, боящимся любого неосторожного прикосновения, а скорее закаленным, прошедшим через огонь стальным щитом.

И свою первую настоящую проверку на прочность оно прошло спустя месяц моей самостоятельной жизни, в один из тех противных, холодных и тоскливых четвергов, когда дождь не идет, а буквально сеет с неба мелкой, назойливой водяной пылью, проникающей под одежду и пробирающей до костей.

Я возвращалась с работы, торопясь к своему теплому, сухому и, что самое главное, безоговорочно моему убежищу. К чашке горячего чая с имбирем, к вязаному пледу, к книге, которую я читала без оглядки на время, и к благословенной тишине, которую мне не приходилось ни с кем делить.

Я уже почти подбежала к своему подъезду, как вдруг замерла на месте, словно врезавшись в невидимую стену.

Под узким козырьком, спасающим от моросящей измороси, куря и безучастно глядя на потоки воды, стекающие с крыши, стоял он. Магомед. Он был один. Без своей привычной свиты друзей, без братьев для моральной поддержки, без отца для устрашающего авторитета.

Просто одинокий мужчина в промокшем насквозь дорогом пальто, с воротником которого он, казалось, даже не потрудился подняться.

Увидев меня, он медленно, почти церемонно, отшвырнул сигарету, которая с шипением утонула в луже у его ног, и выпрямился. Мы стояли в нескольких метрах друг от друга, разделенные не только этим пространством, но и целой пропастью из прожитых врозь дней, обид, прозрений и молчания.

– Айла, – его голос прозвучал хрипло, и его едва не заглушил монотонный шум дождя.

– Магомед, – кивнула я, не делая ни шагу навстречу. Мое сердце на мгновение заколотилось, но не от страха, а от адреналина внезапной встречи.

– Что ты здесь делаешь?

Он сделал шаг вперед, и тусклый свет уличного фонаря выхватил его лицо из полумрака. Оно было не просто усталым; оно было изможденным, серым, с глубокими темными кругами под глазами, будто он не спал несколько суток.

В его взгляде, который я видела сквозь пелену дождя, не было ни прежней злобы, ни высокомерия, ни требований. Только усталая, горькая, вселенская покорность. Покорность человека, которого жизнь поставила на колени.

– Я получил бумаги из суда, – сказал он, и слова его повисли в сыром воздухе, лишенные какого-либо явного посыла. Это была просто констатация факта. Факта, который мы оба давно уже мысленно приняли.

– Все официально. Печать. Подпись.

В его голосе не было ни злорадства, ни сожаления. Была лишь пустота.

– Я тоже получила, – так же нейтрально ответила я, все еще не двигаясь с места, чувствуя холодную влагу, просачивающуюся через ткань моего плаща.

Мы снова замолчали. Дождь хлестал по асфальту, по мусорным бакам, по козырьку над нашей головой, наполняя паузу своим навязчивым, шипящим звуком.

– Я хотел… – он начал и запнулся, растерянно проводя рукой по лицу, сметая с него капли воды.

– Я даже не знаю, зачем пришел, честно. Просто… посмотреть на тебя. Увидеть, как ты. Своими глазами.

– Как видишь, – я развела руками, коротким жестом показывая на свою простую, немодную куртку, на потрепанную сумку с ланч-боксом внутри, на свои сапоги, покрытые грязными брызгами.

– Живу. Работаю. Возвращаюсь домой.

– Да, – он кивнул, и в его голосе, к моему удивлению, прозвучало что-то похожее на уважение, смешанное с горькой иронией.

– Похоже, что так. Похоже, что действительно живешь.

Он помолчал, глядя куда-то мимо меня, в промокшую, темную мглу двора, будто ища там ответы на незаданные вопросы.

– Знаешь, что самое странное? – начал он снова, и его голос приобрел какую-то исповедальную, разбитую интонацию.

– Я не скучаю по тебе. Понимаешь? Я не скучаю по тебе, как по жене. Я… я скучаю по тому, кем я был, когда был с тобой. По тому уверенному, самодовольному, слепому идиоту, который был абсолютно убежден, что весь мир лежит у его ног, а его дом – это неприступная крепость. А теперь… теперь я никто. Без тебя. Без одобрения отца, которое я всегда воспринимал как должное. Без этого… этого фундамента. Я просто пустое место. Обиженное, злое и абсолютно пустое место.

Его слова не вызвали во мне ни злорадства, ни торжества, ни даже жалости. Лишь легкую, холодную грусть, как от прочтения старого, печального письма, не имеющего уже ко мне прямого отношения.

Он наконец-то увидел правду. Но эта правда была о нем, а не обо мне. Он оплакивал не меня, а потерю собственных иллюзий.

– Ты не пустое место, Магомед, – сказала я, и мой голос прозвучал тихо, но четко, словно отточенный лезвием этот сырой вечер.

– Ты просто… остался наедине с собой. По-настоящему. Впервые в жизни. И тебе страшно. Не перед людьми, не перед отцом. А перед этой тишиной внутри. Перед тем, что ты там услышишь.

Он резко поднял на меня взгляд, и в его мутных, уставших глазах мелькнуло изумление, будто я только что прочитала его самые потаенные мысли.

– Да, – прошептал он, и в этом слове был слышен весь его ужас.

– Именно так. Страшно. До чертиков.

И в этот короткий, мимолетный миг, под шипение дождя, в грязном подъезде старого дома, между нами не было ни вражды, ни былой любви, ни ненависти.

Было странное, призрачное понимание двух людей, которые когда-то были очень близки, делили общую жизнь, а теперь стали просто случайными попутчиками, ненадолго остановившимися под одним убогим козырьком во время грозы, чтобы переждать непогоду и понять, что идут они в совершенно разных направлениях.

– Мне жаль, – вдруг вырвалось у него, и это прозвучало на удивление искренне.

– Жаль, что все так получилось. Жаль, что я был таким… таким ослом. Таким эгоистичным, самовлюбленным слепцом. Я все видел, понимаешь? Все твои попытки достучаться. Все твои обиды. Я просто… я считал это слабостью. И мне было на это наплевать. А теперь… теперь я сам стал этой слабостью. И мне не на кого это списать.

– Мне тоже жаль, – тихо ответила я, и это тоже была чистая правда.

– Мне жаль, что мы не смогли быть теми, кто нужен друг другу по-настоящему. Жаль, что наша любовь оказалась такой хрупкой. Жаль потраченных лет. Но это уже история. Ее не переписать.

Он кивнул, поняв, что это и есть то самое, последнее прощание. Не скандальное, не драматичное, а тихое, окончательное и бесповоротное.

– Я пойду, – он указал большим пальцем через плечо в темноту, в сторону, противоположную от моего подъезда.

– Не буду тебе мешать. Просто… – он запнулся, ища слова.

– Просто будь счастлива. Ладно? Хотя бы просто будь счастлива. Ты заслужила это. Честно.

– И ты тоже, Магомед, – сказала я, и впервые за долгие месяцы пожелала ему чего-то хорошего без тени горечи.

– Найди свой путь. Найди себя в этой тишине. Это трудно, но… это возможно.

Он еще секунду постоял, глядя на меня, будто стараясь запечатлеть этот образ в памяти, а потом медленно, тяжело повернулся и пошел прочь. Его фигура, сгорбленная и потертая, быстро растворилась в серой, мокрой пелене вечера.

Я не смотрела ему вслед. Я достала из кармана ключи, холодные и мокрые, вставила их в замочную скважину, открыла дверь и вошла в подъезд.

В лифте, поднимаясь на свой этаж, я облокотилась на стену и закрыла глаза. Не было ни слез, ни истерического облегчения, ни триумфа. Было лишь ощущение… завершенности. Глубокой, тотальной завершенности.

Как будто последняя незакрытая страница старой, давно прочитанной книги была наконец перевернута, и книга эта была аккуратно отнесена на самую дальнюю полку памяти.

Я вошла в свою квартиру, сняла промокшую одежду, развесила ее сушиться, заварила себе тот самый чай с имбирем, как и планировала. Села в свое любимое кресло у окна, завернулась в плед и смотрела, как дождь продолжает свой бесконечный танец за стеклом, отражаясь в тысячах городских огней.

Первая гроза в моей новой жизни миновала. И я выстояла. Не дрогнув. Не сломавшись. Не оглянувшись назад с тоской или сожалением. Щит моего спокойствия выдержал удар. Более того, он стал еще прочнее.

Я была свободна. Не только по документам, не только физически. Я была свободна внутри. От прошлого. От обид. От призраков. И это завоевание, добытое такой дорогой ценой, было самым главным в моей жизни. Я сделала глоток горячего, обжигающего чая, и его вкус показался мне на удивление сладким.

Двадцать четвертая глава. Собственный свет

Прошло полгода. Целых шесть месяцев с того дня, как я переступила порог нашего – нет, уже его – дома в последний раз, сжимая в потной ладони ключи от собственного неизвестного будущего.

Иногда, в редкие моменты тишины, мне приходилось напрягать память, чтобы воскресить в воображении детали той, предыдущей жизни: терпкий, древесный запах его дорогого одеколона, который висел в прихожей; цвет обоев в спальне – холодный серый, который он сам выбрал, не спросив моего мнения; характерный, властный звук его ключа, поворачивающегося в замке ровно в девять вечера, если он, конечно, решал прийти домой.

Все эти воспоминания отдалились, потускнели, словно происходили не со мной, а с героиней какого-то грустного, немного чуждого мне теперь фильма.

Моя жизнь теперь была другой. Не просто «новой» в смысле обстоятельств, а по-настоястрой, изнутри преображенной, моей. Она обрела свою собственную, уникальную мелодию, свой ритм, свою тональность.

Я все еще работала в цветочной лавке у Марьям, но теперь я была для нее не просто наемным работником, а почти партнером, правой рукой. Мы вместе обсуждали новые поставки, совместно выбирали ассортимент, и она все чаще и увереннее доверяла мне составление сложных, дорогих, ответственных букетов для наших самых взыскательных корпоративных клиентов.

– Айла, – сказала она как-то утром, наблюдая, как я почти интуитивно подбираю оттенки нежно-сиреневых гортензий к бархатистым, глубоким бордовым розам.

– У тебя дар. Настоящий. Ты не просто составляешь цветы. Ты чувствуешь их. Ты разговариваешь с ними. Видишь не товар, а живых, дышащих существ, у каждого из которых своя душа.

Я улыбнулась, продолжая свою работу. Возможно, в ее словах была доля правды. За эти месяцы я научилась чувствовать. В первую очередь – себя. Свои истинные, а не навязанные желания. Свою усталость, которую я теперь имела право признать без чувства вины. Свою радость, которую мне не приходилось делить с кем-то в надежде, что он ее одобрит.

Моя маленькая, когда-то пустоватая квартира постепенно превратилась в настоящий, обжитый, дышащий дом. На стенах, наконец, появились картины – не безликие репродукции из мебельного магазина, а постеры с видами суровых и величественных гор, которые я всегда так любила, но которые категорически «не вписывались в концепцию» нашего с Магомедом интерьера.

На кухне, на самом видном месте, стояла высокая прозрачная ваза, в которую я каждую неделю покупала себе несколько свежих, простых, но прекрасных в своей простоте цветов – не из роскоши или желания покрасоваться, а просто потому что мне нравилось, как они выглядят, как нежно пахнут, и как они преображают пространство, наполняя его жизнью.

Зарина стала постоянным и желанным гостем в этом моем новом мире. Мы вместе ходили в кино на дурацкие комедии, которые он терпеть не мог; мы посещали небольшие выставки местных художников; а иногда мы просто валялись у меня на диване, болтая обо всем на свете – о работе, о книгах, о мужчинах, о смысле жизни.

Я даже нашла в себе смелость записаться на долгожданные курсы керамики. Мои первые «творения» были кривыми, неуклюжими, смешными, но я лепила их своими руками, и это приносило мне невероятное, почти детское, чистое удовлетворение.

Однажды вечером, когда я заканчивала обжигать в печи свой очередной, уже чуть более удачный горшок в мастерской, ко мне подошел наш преподаватель, Артем, мужчина лет сорока с спокойными, добрыми глазами и сильными, умелыми руками, навсегда покрытыми тонким слоем засохшей глины.

– Знаешь, Айла, – сказал он, внимательно разглядывая мое изделие, – у тебя действительно хорошо получается. Чувствуется… не спешка, не желание сделать идеально. А какое-то внутреннее терпение. Ты не боишься ошибиться, испортить. Ты позволяешь материалу диктовать тебе форму.

Я улыбнулась, вытирая мокрые, заляпанные глиной руки о фартук.

– Спасибо, Артем. Я, наверное, уже многое испортила в своей жизни, – сказала я без тени драмы.

– Так что испортить кусок глины – это уже не самое страшное, что может со мной случиться.

Он рассмеялся, его глаза сощурились.

– Мудрый подход, надо брать на вооружение. Кстати, как тебя зовут? Мы как-то до сих пор не познакомились нормально.

– Айла, – ответила я.

– Очень приятно, Айла. Я – Артем.

Это был простой, ни к чему не обязывающий, человеческий разговор. Но в нем не было ни капли той тягостной жалости, ни любопытствующего сочувствия к моему «тяжелому прошлому», которых я так боялась в первые недели.

Я была для него просто Айлой. Новой студенткой на курсах, которая неплохо лепит из глины. И в этой простоте была огромная, исцеляющая ценность.

В тот вечер, возвращаясь домой с заветным, еще теплым от печи горшком в руках, я думала о том, как радикально все изменилось. Я больше не была «женой Магомеда Рамазанова», не была «несчастной разведенкой, бросившей мужа», не была «позором для своей семьи». Я была просто Айлой. Той, что работает с цветами. У которой есть верная подруга Зарина. Которая ходит по вечерам на курсы керамики. Чья жизнь, пусть и не идеальная, не роскошная и порой трудная, принадлежала только ей. Безраздельно и безоговорочно.

Я зашла в свой подъезд, поднялась на лифте. И у своей двери обнаружила небольшой, скромный, но очень милый букетик белых, похожих на ромашки, хризантем. Ни открытки, ни подписи. Я подняла его, прижала к себе и улыбнулась. Возможно, это Зарина забегала. Или кто-то из соседей, кому я когда-то помогла донести тяжелые сумки. А может, я и правда купила его себе утром, в суматохе забыла и теперь обрадовалась, как неожиданному подарку от самой себя. Это уже не имело значения.

Я вошла в квартиру, поставила хризантемы в вазу, рядом со своим новым, еще пахнущим огнем горшком. Заварила чай, села в свое любимое кресло у окна. За стеклом понемногу зажигались огни большого города, который жил своей шумной, неспокойной, бурлящей жизнью.

И я вдруг с абсолютной, кристальной ясностью осознала, глядя на отражение улыбающейся женщины в темном стекле: я счастлива. Не потому, что у меня теперь «все есть» – идеальный муж, богатство, статус.

А потому, что того, что у меня есть, мне было достаточно. Потому что я научилась быть источником света для самой себя. И этот внутренний свет, этот неугасимый огонек самоуважения и самоценности, уже было не погасить ничьим равнодушием, ничьей злобой, ничьим осуждением.

Я была дома. Не в стенах этой конкретной квартиры, а в себе самой. В своем сердце. В своей душе. И это был самый надежный, самый прочный и самый настоящий дом из всех возможных.

Двадцать пятая глава. Просто жизнь или невероятная легкость бытия

Жизнь, наконец, вошла в свое новое, спокойное, уверенное русло. Оно не было усыпано розами – нет, бывали и дни глубокой, почти физической усталости, когда после десяти часов на ногах в лавке мне хотелось только рухнуть на кровать и не двигаться; бывали дни, когда накатывала ни с чем не связанная, тупая грусть, как осенний туман, окутывающий все вокруг; бывали дни, когда казалось, что я топчусь на месте, что все мои маленькие победы – это самообман, и я все та же потерянная женщина, просто притворяющаяся сильной.

Но теперь я научилась принимать и это. Я знала, что грусть пройдет, как проходит любая непогода; что усталость отступит после чашки горячего чая, теплого душа и хорошего сна; а ощущение застоя рассеивалось, стоило мне сделать хотя бы один, самый крошечный шаг вперед – прочесть новую главу книги, слепить еще один горшок, просто выйти на вечернюю прогулку и купить себе мороженое.

Однажды, в один из таких совершенно обычных дней, в лавку зашла пожилая, очень элегантная пара. Им было лет за семьдесят, не меньше. Они держались за руки – не для того, чтобы поддержать друг друга, а просто потому, что так было естественно, так было правильно.

И в их глазах, когда они смотрели друг на друга, светилась такая тихая, неизбывная нежность, такое глубокое, выстраданное понимание, что у меня на душе стало тепло и светло, словно в комнату заглянуло ласковое солнце.

– Доченька, – обратилась ко мне женщина, ее голос был тихим, но очень четким, с приятной интеллигентной хрипотцой.

– Будьте так добры, помогите нам, пожалуйста, выбрать цветы. У нас сегодня небольшой семейный юбилей. Пятьдесят лет. Как мы говорим, «полвека рука об руку».

Пятьдесят лет. Целая человеческая жизнь. Я смотрела на их морщинистые, но удивительно спокойные и красивые лица, на их седые, аккуратно уложенные волосы, на их простую, но качественную одежду, и думала о том, сколько всего они, должно быть, прошли вместе. И через ссоры, и через непонимание, и через болезни, и через радости, и через горести.

Они прошли через огонь, воду и медные трубы, и вынесли из этого не озлобленность, а вот эту самую, звенящую тишиной любовь.

– Поздравляю вас от всей души, – искренне, с неподдельным восхищением сказала я.

– Это… это невероятно. Это настоящее чудо. И огромное счастье.

Мужчина, державший ее руку, улыбнулся, и его глаза, голубые-голубые, как осеннее небо, сощурились в лучиках морщинок.

– Спасибо, милая. Но вы знаете, это не столько счастье, сколько огромный, ежедневный труд. – Он посмотрел на свою жену, и в его взгляде была такая бездонная любовь и благодарность, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

– Труд над собой. Умение слушать. Умение прощать. Умение уступать. Иногда – до кровавого пота. Но он, – он крепче сжал ее руку, – но она всегда того стоила.

Я стояла, слушала их и чувствовала, как что-то щемящее и прекрасное происходит у меня в груди. Это не была зависть. Нет. Это была тихая, светлая надежда. Надежда на то, что когда-нибудь, возможно, и я найду человека, с которым захочу и смогу пройти рука об руку всю свою жизнь.

Но сейчас, в этот самый момент, мне не нужно было никуда торопиться. Мне не нужно было искать этого человека, чтобы «заполнить пустоту». Я училась быть счастливой и цельной одной, и в этом был свой, особый, глубокий смысл и своя, ни с чем не сравнимая свобода.

– Я составлю для вас что-то очень особенное, – пообещала я и принялась за работу.

Я выбрала для них белые, безупречные розы сорта «Венделла» – символ вечной, чистой любви.

Добавила к ним воздушное, невесомое облако гипсофилы – намек на легкость, которая возможна даже после долгого пути. И оформила все это простой, лаконичной крафтовой бумагой, без лишних бантов и блесток.

Получился букет нежный, элегантный и невероятно глубокий, как и их союз.

Когда они уходили, все так же держась за руки, я почувствовала, что подарила им не просто цветы, а частичку своей веры в любовь. А они подарили мне – надежду.

Вечером того же дня я по старой привычке зашла в небольшой, уютный кофе-шоп недалеко от дома. Я полюбила это место за его тихую, ненавязчивую джазовую музыку, за вкуснейший, с плотной молочной пенкой капучино и за огромное окно, за которым, как в живом кино, текла жизнь моего района.

Взяв свой стаканчик, я повернулась, чтобы найти свободный столик, и буквально нос к носу столкнулась с Русланом.

Мы оба замерли на секунду, глядя друг на друга с нескрываемым удивлением. Прошло почти четыре месяца с нашей последней, решающей встречи, когда мы поняли, что наши пути должны разойтись. Он выглядел… хорошо. Спокойным. Повзрослевшим. В его глазах не было той лихорадочной, спасательной решимости, что была тогда.

– Айла, – первым опомнился он, и на его губах расплылась легкая, непринужденная улыбка.

– Какая приятная и неожиданная встреча. Правда.

– Руслан, – улыбнулась в ответ я, и к моему удивлению, в душе не было ни смущения, ни напряжения.

– Да, неожиданная. Как дела?

Мы нашли свободный столик у самого окна, за которым уже спускались сизые сумерки. Разговор завязался легко, сам собой, без прежней тягостной паузы, которую раньше приходилось чем-то заполнять.

– Знаешь, я в конце концов купил ту самую машину, – рассказал он, помешивая ложечкой свой эспрессо.

– Стал настоящим частником. Сам себе хозяин, сам себе диспетчер. Сложно, конечно, но… свободно. Очень свободно.

– Я рада за тебя, – искренне сказала я.

– Это важный шаг.

– А ты? – спросил он, внимательно глядя на меня.

– Я вижу, ты… Ты просто хорошо выглядишь. Спокойная какая-то. По-хорошему.

Я рассказала ему о лавке, о том, как Марьям все больше мне доверяет. Рассказала о курсах керамики и даже со смехом описала свои первые уродливые «шедевры». Рассказала о Зарине. Мы смеялись, вспоминая наши первые, неловкие встречи, ту самую поездку на набережную, которая тогда казалась таким отчаянным, рискованным приключением.

– Знаешь, – сказал он, становясь серьезнее, и его пальцы замерли на ручке чашки, – я тогда, в тот вечер, когда пришел к тебе… Я был не прав. Давил на тебя. Требовал какого-то решения. Ты была абсолютно права во всем, что сказала.

– И ты был прав, – мягко возразила я.

– Мы оба тогда искали в другом человеке не любовь, а спасение. Плот в бушующем море. Но спасаться нужно было каждому на своем берегу. Искать опору не снаружи, а внутри. Ты мне тогда это и сказал, помнишь?

– Помню, – кивнул он.

– Но тогда я сам не до конца это понимал. Просто говорил красивые слова. А теперь… теперь я это прочувствовал. На своей шкуре.

– Нашел? – спросила я с легкой, доброй улыбкой.

– Нахожу, – честно ответил он.

– По камешку. По крупице. Это медленный процесс. А ты?

– Я тоже, – призналась я.

– Стараюсь. Иногда получается лучше, иногда – хуже. Но я уже не боюсь этой тишины внутри. Я научилась с ней дружить.

Мы допили свой кофе, и я почувствовала, как между нами повисла комфортная, добрая пауза. Все было сказано. Все было понятно. Никаких обид, никаких претензий, никаких невысказанных ожиданий.

– Может, подвезти тебя? – предложил он, когда мы вышли на прохладную вечернюю улицу.

– Спасибо, Руслан, но нет, – я покачала головой, глядя на огни фонарей, отражающиеся в мокром асфальте.

– Мне нравится идти пешком. Это помогает… думать. Приводить мысли в порядок. Слушать город.

Он не стал настаивать, лишь кивнул с пониманием. Он сам прошел через это – через необходимость оставаться наедине с собой.

– Тогда, удачи тебе, Айла. Огромной удачи.

– И тебе, Руслан. Береги себя. И свою новую машину, – я улыбнулась.

– Постараюсь.

Мы разошлись в разные стороны. Я пошла по знакомым улицам, вдыхая прохладный воздух, и в душе у меня было светло и невероятно спокойно. Мы смогли. Смогли расстаться. Смогли отпустить друг друга без горечи, без сожалений, без взаимных упреков.

Смогли стать просто двумя людьми, которые когда-то были важны друг для друга, а теперь, пожелав друг другу добра, разошлись, чтобы жить своей жизнью. И это осознание было еще одним маленьким, но очень важным чудом в череде моих новых открытий. Чудом взрослой, зрелой человеческой близости, которая не обязана быть вечной, чтобы быть настоящей.

Дома меня, как всегда, ждала тишина. И ваза с почти полностью засохшими тюльпанами. Я не стала их сразу выбрасывать. Я смотрела на их поникшие, сморщенные головки, на изогнутые, высохшие стебли, и думала о том, что их увядание – это такая же естественная, неотъемлемая и даже красивая часть жизни, как и их пышное, яркое цветение.

Одно невозможно без другого. Смерть дает смысл жизни. А конец придает ценность началу.

Я прибралась на кухне, полила свой маленький комнатный фикус на подоконнике, включила негромкую, меланхоличную музыку, под которую так хорошо думается.

Потом села в свое любимое кресло, взяла в руки тот самый, уже порядком истрепавшийся блокнот с кривой, выведенной когда-то дрожащей рукой надписью на обложке:

«План Айлы». Я перелистала его. За прошедшие месяцы на его страницах появилось множество новых, самых разных пунктов, больших и малых.

«Научиться готовить ту самую пасту с морепродуктами, как в том ресторане».

«Съездить на море одной. Просто лежать на песке и слушать шум прибоя».

«Купить то самое желтое платье, которое я всегда хотела, но не решалась».

«Сходить в оперу. Одной».

Некоторые пункты были с гордостью вычеркнуты. Некоторые – еще нет, терпеливо дожидаясь своего часа. Я взяла ручку, подумала секунду, глядя на засыхающие, но все еще прекрасные в своем увядании тюльпаны, и вписала новый, самый главный на данный момент пункт:

«Научиться принимать все концы и все начала с одинаковой, светлой благодарностью. Без страха. Без сожалений. Просто как факт. Как дар».

Я закрыла блокнот, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Снаружи доносился глухой, убаюкивающий гул ночного города, а в моей квартире стояла благословенная, целительная тишина. Моя тишина. Моя жизнь. Не идеальная, не сказочная, не легкая. Настоящая. Со своими маленькими радостями и большими печалями, с крошечными победами и сокрушительными поражениями, с находками и потерями.

И это было именно то, что мне было нужно. Просто жизнь. Моя жизнь. И я, наконец, была ее полноправной, единоличной и безраздельной хозяйкой. И в этом заключалась невероятная, головокружительная легкость бытия.