Текст книги "Чужие в крепости. Обратный путь к себе (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Восемнадцатая глава. Первое утро

Первое утро настоящего одиночества началось не со слез, а с тишины. Я проснулась от того, что в квартире было тихо. Не гнетуще-тяжело, а по-новому, непривычно просторно. Я лежала и слушала эту тишину, и она не давила. Она просто была.

Я встала, прошла на кухню и не стала ставить чайник на конфорку, которую обычно занимал он. Я нашла свою старую маленькую турку, купила когда-то для себя, и сварила кофе. Только для себя. Аромат заполнил кухню, и он был моим, а не нашим.

Я пила кофе у окна, глядя на просыпающийся город. Мысли текли медленно и плавно. Я не думала о Магомеде, не думала о Руслане, не думала о брате. Я думала о том, что хочу съесть на завтрак. И это было невероятно.

Потом я принялась за уборку. Но не обычную, а почти ритуальную. Я не вытирала пыль, а собирала следы. Его зарядное устройство, забытое в розетке. Его журнал на тумбочке. Карандаш, который он вечно грыз. Я сложила все это в картонную коробку и убрала в дальний угол шкафа. Я не выбросила – было рано для жестов. Я просто освободила пространство.

Потом я переставила мебель в гостиной. Сдвинула диван, передвинула кресло. Теперь из окна открывался другой вид. Комната стала моей. Я делала это медленно, прислушиваясь к себе. Нравится ли мне так? Да. Значит, можно.

В середине дня раздался звонок в дверь. Я не вздрогнула. Подошла и посмотрела в глазок. На площадке стояла соседка, Залина, с маленькой дочкой на руках.

– Айла, здравствуй! Извини, что беспокою. У тебя случайно соли нет? Готовлю, а обнаружила, что закончилась.

Я открыла дверь. Раньше я бы кивнула, молча дала соль и закрылась. В тот день я улыбнулась.

– Конечно, Залина. Заходи, пока я поищу.

Она вошла, ее дочка удивленно смотрела на меня большими глазами.

– У тебя так… по-другому, – заметила Залина, оглядывая переставленную мебель.

– Да, – сказала я.

– Решила перемены внести.

Я нашла соль, протянула ей. Она взяла, но не уходила.

– У тебя… все в порядке? – осторожно спросила она.

– Да, – ответила я, и это была правда.

– Все в порядке.

Мы постояли еще минуту, поговорили о погоде, о ее дочке. Обычный, ни к чему не обязывающий разговор. Но для меня он был прорывом. Это было первое за долгое время нормальное, человеческое общение без подтекста и напряжения.

После ее ухода я осталась стоять в прихожей и поняла, что не чувствую опустошенности. Я чувствовала легкую усталость, как после хорошей работы. И странное, щемящее чувство – не надежды, нет. Но возможности. Возможности того, что завтрашнее утро тоже будет моим. Что я смогу сама решить, что надеть, что приготовить, куда пойти.

Я подошла к тому самому зеркалу в прихожей.

– Привет, – тихо сказала я своему отражению.

– Давай знакомиться.

И впервые за много-много месяцев отражение улыбнулось мне в ответ. Слабo, неуверенно. Но это была улыбка. Не маска для мужа, не гримаса страха. Моя улыбка.

Вечером я не стала включать телевизор для фона. Я села с книгой, которую давно хотела дочитать. И читала, пока глаза не начали слипаться. Потом я легла спать в своей тихой, чистой комнате, где пахло только моими духами и свежим воздухом из окна.

Это было не счастье. Слишком рано было говорить о счастье. Это было затишье. Передышка. Первый, робкий глоток воздуха после долгого удушья. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было все.

Девятнадцатая глава. Нежданный визит

Прошло две недели с того дня, как я осталась одна. Я постепенно привыкала к новому ритму жизни. Устроилась на работу в небольшую цветочную лавку – далеко от нашего дома, в другом районе, где меня никто не знал.

Это был простой труд, но он давал мне ощущение нужности и, что важнее, собственную, пусть и небольшую, сумму денег в конце недели.

Я как раз вернулась домой, сняла пальто и собиралась заварить чай, когда в дверь постучали. Стук был не громким, но властным, узнаваемым. Сердце на мгновение замерло, но тут же успокоилось. Я была готова.

Я открыла. На пороге стоял Магомед. Он выглядел… иначе. Не разгневанным, не высокомерным. Усталым и каким-то потертым. Он не пытался войти без приглашения, просто стоял и смотрел на меня.

– Можно? – спросил он. Его голос был лишен привычного металла.

Я молча отступила, пропуская его. Он прошел в гостиную, оглядел переставленную мебель, но ничего не сказал.

– Я был у родителей, – начал он, все еще стоя.

– Говорил с отцом.

– И что он сказал? – спросила я спокойно, останавливаясь напротив него.

– Он сказал… что я все потерял. Что ты была лучшим, что было у меня, а я этого не разглядел.

Я не ответила. Я ждала, к чему он ведет.

– Айла… – он сделал шаг ко мне, но я не отступила.

– Я все обдумал. Я был слепым дураком. Ослепленным гордыней. Я разрушил все, что у нас было.

– Да, – просто сказала я.

– Ты разрушил.

Его передернуло от моего спокойного тона.

– Но мы можем все исправить! Я знаю, что должен заслужить твое прощение. Я готов на все. Я уволюсь с этой работы, мы переедем в другой район, начнем все с чистого листа!

Он говорил страстно, почти отчаянно. Но за его словами не стояло ничего, кроме страха остаться в одиночестве и позоре в глазах отца.

– Зачем, Магомед? – наконец спросила я.

– Чтобы через полгода ты снова начал приходить поздно? Чтобы ты снова нашел себе какую-нибудь Амину, когда я тебе «надоешь»? Чтобы мы снова жили в этой тихой ненависти?

– Нет! Я изменился! Клянусь!

– Нет, – покачала я головой.

– Ты не изменился. Ты просто испугался. Ты понял, что отец может от тебя отвернуться, что друзья будут шептаться за твоей спиной. Ты пришел не ко мне. Ты пришел к своему комфортному прошлому, которое сам же и уничтожил.

– Это неправда! – он вспыхнул, и на секунду в его глазах мелькнула знакомая ярость.

– Я люблю тебя!

Эти слова прозвучали так фальшиво, что мне стало почти жаль его.

– Ты не любишь меня, Магомед. Ты даже не знаешь, кто я. Ты никогда не спрашивал. Тебя интересовало только то, чтобы я хорошо играла роль твоей жены. Роль окончена. Спектакль закрыт.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его голове крутятся мысли, как он ищет новые аргументы, новые козыри.

– А твой таксист? – с вызовом бросил он.

– Он тебя знает? Он тебе нужен?

– Это не твое дело, – холодно ответила я.

– Руслан остался в прошлом, как и ты. Только по разным причинам.

Он замер, пораженный. Видимо, он рассчитывал, что упоминание Руслана выбьет меня из равновесия.

– Так чего ты хочешь? – его голос снова сорвался на крик.

– Чего ты ждешь? Чтобы я ползал перед тобой на коленях?

– Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, – сказала я, глядя ему прямо в глаза.

– Я хочу развода. Без скандалов, без угроз. Просто юридически прекратить то, что умерло уже давно. И я хочу, чтобы ты ушел. Сейчас.

Мы стояли друг напротив друга, и между нами лежала пропасть, которую уже было не перейти. Вся его напускная решимость иссякла. Он понял, что слова больше не действуют. Угрозы – тоже. Он остался безоружен перед моим спокойствием.

– Хорошо, – прошептал он, и его плечи опустились.

– Ты получишь свой развод.

Он развернулся и медленно пошел к выходу. У двери он остановился.

– Знаешь, о чем я сейчас подумал? – он не оборачивался.

– О том дне, когда я впервые пригласил тебя на кофе. Ты так смеялась… Куда все это делось, Айла?

Я посмотрела на его спину, на этого незнакомого мужчину, с которым когда-то делила свою жизнь.

– Ты сам все похоронил, Магомед. По капле. Равнодушием. Презрением. Ложью.

Он вышел, не сказав больше ни слова. На этот раз я знала – он не вернется. Это была не ссора. Это было прощание.

Я закрыла дверь, повернулась и облокотилась на нее спиной. В квартире снова воцарилась тишина. Но на этот раз она была победной.

Двадцатая глава. Первая оттепель

Прошла неделя с того визита. Ожидание официальных документов из суда напоминало странное затишье после долгой болезни.

Я не чувствовала ни радости, ни торжества. Был лишь странный, непривычный покой. Как будто я много лет несла тяжелый груз, а теперь просто перестала это делать.

Я вышла из метро и направилась к цветочной лавке. Воздух был холодным, но в нем уже угадывалась первая, едва заметная весть о приближающейся весне.

Я шла, глядя под ноги, и вдруг мои глаза зацепились за маленький, ярко-желтый цветок, пробивающийся сквозь трещину в асфальте у стены дома. Крокус.

Я остановилась как вкопанная. Просто смотрела на этот хрупкий росток, полыхающий жизнью посреди серого бетона и зимней грязи.

И вдруг что-то щелкнуло внутри. Не громко. Тихо, как поворачивающийся ключ в давно заржавевшем замке.

Я не заплакала. Не засмеялась. Просто стояла и смотрела, как этот кусочек желтого цвета раскалывает мою внутреннюю зиму.

Впервые за многие месяцы я увидела не утрату, а возможность. Не конец, а начало. Хрупкое, неуверенное, но – начало.

Я пришла в лавку. Хозяйка, женщина лет пятидесяти с добрыми глазами и вечно перепачканной в земле фартуке, встретила меня улыбкой.

– Айла, доброе утро! – сказала она.

– Сегодня привезли тюльпаны. Посмотри, какие нежные.

Я подошла к ведерку с цветами. Они были белыми, с розоватыми прожилками, и свернутые бутоны напоминали детские кулачки.

– Они красивые, – сказала я, и в голосе моем прозвучало что-то новое. Не отстраненность, а настоящее, живое чувство.

– Бери себе парочку, – махнула рукой хозяйка.

– Пусть порадуют.

Я не стала отказываться. Аккуратно выбрала три стебелька, завернула их в бумагу. Держала в руке, как самое ценное сокровище.

Весь день прошел в обычных хлопотах. Я составляла букеты, обрезала стебли, поливала растения. Но сегодня все было иначе.

Я гладила бархатистые лепестки роз, вдыхала терпкий аромат эвкалипта и чувствовала… что-то. Очень слабое, очень далекое. Подобие радости.

Вечером я шла домой с тюльпанами в руке. Я зашла в маленький магазинчик у дома, купила себе кусочек шоколадного торта. Не потому, что был праздник. А просто потому, что захотелось.

Дома я поставила тюльпаны в вазу, поставила ее на стол в гостиной. Потом села, заварила чай, отломила кусочек торта. Он был сладким. По-настоящему сладким. Я почувствовала вкус.

Я сидела и смотрела на цветы. Они медленно расправляли лепестки, наполняя комнату тихой, едва уловимой жизнью. И я поняла, что смотрю на них и улыбаюсь. Просто так.

Это не было счастьем. Слишком громкое слово. Это была первая оттепель. Первый лучик солнца, пробившийся сквозь сплошную серую пелену туч. Он не растопил весь лед. Не высушил все слезы. Но он был.

Я взяла телефон. Прокрутила список контактов. Остановилась на имени подруги, с которой почти перестала общаться из-за Магомеда. Он считал ее «неподходящим обществом». Я набрала сообщение:

«Привет. Давно не виделись. Как ты?»

Отправила. Не из отчаяния. Не потому, что мне было одиноко. А потому, что я вспомнила о ней. И мне захотелось услышать ее голос.

Ответ пришел почти сразу:

«Айла! Я так тебе рада!»

Я отложила телефон, допила чай и посмотрела в окно. На улице зажигались фонари. Впервые за долгое время я смотрела на этот город не как на чужой и враждебный, а как на место, где, возможно, когда-нибудь я снова найду свой дом.

Пусть сегодня это была всего лишь комната с тремя тюльпанами на столе. Но это было мое пространство. И в нем начиналась весна.

Двадцать первая глава. Укрепление новых стен

Недели текли, складываясь в месяц, а затем и в два. Жизнь, которая сначала казалась такой хрупкой и пустой, начала потихоньку наполняться. Не громкими событиями, а тихими, простыми красками, как акварель, медленно растекающаяся по влажной бумаге.

Каждый день приносил крошечное открытие, маленькую победу над прежней собой, боявшейся собственной тени.

Я все еще работала в цветочной лавке. Марьям, владелица, стала для меня не просто нанимателем, а наставником и в какой-то степени – другом. Она обладала тем редким даром – видеть суть вещей и людей, не задавая лишних вопросов. Она учила меня не просто составлять букеты, а понимать язык цветов, видеть их характер, чувствовать их настроение.

– Смотри, Айла, – как-то раз она протянула мне веточку скромного, серовато-зеленого растения с мелкими листьями.

– Познакомься, это эвкалит. Скромный, неброский, фоновый. Многие его не замечают, торопятся к розам, к лилиям. Но попробуй убрать его из букета – и композиция потеряет объем, глубину, ту самую душу. Станет плоской, как открытка. Как и люди, понимаешь? Некоторые не кричат о себе с порога, не требуют внимания. Но без них мир становится… пресным. Однообразным.

Я взяла веточку, вдохнула ее свежий, холодный, немного лекарственный аромат. Ее слова отозвались во мне глубоким, болезненным эхом. Я и была таким «эвкалитом» в своем прошлом браке – фоном, незаметной деталью интерьера, которую воспринимали как данность, пока не попытались убрать. И только тогда, возможно, Магомед почувствовал, что его идеальная картинка дала трещину.

– Я понимаю, – тихо сказала я, перекатывая упругий стебель между пальцами.

– Я была таким фоном. Таким… эвкалитом.

Марьям внимательно посмотрела на меня, ее умные глаза сморщились в лучиках морщинок.

– Была, – мягко поправила она.

– А теперь ты – центральный цветок в своем собственном букете. И мне интересно наблюдать, как ты распускаешься.

В тот день мы составляли заказ для свадьбы. Невеста хотела что-то нежное, воздушное, в пастельных тонах. Я работала с белыми розами, кремовыми пионами и гипсофилой.

– Марьям, как вы думаете, добавить немного эвкалипа? – спросила я, уже чувствуя, что композиции не хватает именно этой, структурирующей зелени.

– Ты уже сама все видишь, – улыбнулась она в ответ.

– Не спрашивай, а делай. Доверяй своей интуиции. Она тебя не подведет.

Я добавила несколько веточек. И букет действительно ожил, обрел скелет, каркас, на котором держалась вся его невесомая красота. Это было похоже на магию.

Вечером того же дня, когда я уже собиралась закрывать лавку, раздался звонок в дверь. На пороге стояла Зарина, а рядом – незнакомая девушка с добрыми, немного застенчивыми глазами и коробкой в руках, от которой исходил умопомрачительный аромат свежей выпечки.

– Впусти нас, затворница! – смеясь, прокричала Зарина, еще не переступив порог.

– Мы тут с подкреплением! Это Лиана, моя коллега по кошмару, то есть по архитектурной мастерской. Мы выстояли против тирана-заказчика и в честь этого испекли вишневый пирог! Ты обязана разделить с нами эту победу!

Я открыла дверь шире, пропуская их внутрь. В лавке, обычно наполненной тишиной и ароматом цветов, вдруг стало шумно, весело и по-домашнему уютно.

– Проходите, конечно! Я как раз закрываюсь.

– О, какая красота! – восторженно прошептала Лиана, оглядывая заросли цветов.

– Я бы тут жила.

– Айла тут и живет, по сути, – подмигнула Зарина.

– Только прописывалась в соседнем доме для приличия.

Мы поднялись в мою новую, еще почти пустую квартиру. Я наскоро навела тут порядок, но следы переезда еще виднелись – пара нераспакованных коробок в углу, голые стены.

– Базовый лагерь покорения Эвереста под названием «Новая Жизнь», – с иронией констатировала Зарина, положив коробку с пирогом на единственный табурет, который служил мне пока и столом, и тумбочкой.

– Зато какой вид! – Лиана подошла к окну.

– И свет хороший. И тишина. Идеальное место, чтобы прийти в себя.

Мы расстелили на полу плед, уселись по-турецки вокруг импровизированного стола. Лиана разрезала пирог – румяный, с алым, сочным вишневым наполнителем.

– Рассказывай, – потребовала Зарина, с наслаждением заедая пирог.

– Как ты? По-настоящему. Без этих твоих «все нормально».

Я отломила кусочек, медленно его прожевала. И поняла, что могу говорить правду.

– Знаешь, а ведь… действительно нормально. Иногда даже больше, чем нормально. Я просыпаюсь и понимаю, что мне не нужно ни под кого подстраиваться. Не нужно гадать, в каком настроении придет он. Не нужно готовить ужин для двоих, если я хочу есть просто йогурт. Это… это невероятное чувство – быть хозяйной своих мыслей, своего времени, своего молчания.

– А не бывает страшно? – тихо спросила Лиана.

– Одной?

– Было, – честно призналась я.

– Первые дни… это был просто животный ужас. Как будто тебя выбросили из самолета без парашюта. Но потом ты понимаешь, что падать-то некуда. Ты уже на земле. Может, и ушиблась, но жива. И начинаешь осматриваться. И видишь, что мир вокруг… он не враждебный. Он просто другой. И в нем есть место для тебя.

– А что с… тем самым таксистом? – осторожно поинтересовалась Зарина.

– Руслан? – я покачала головой.

– Нет. Мы поговорили. Поняли, что были друг для друга скорее спасательными кругами в бурю, а не… настоящим чувством. Он хороший человек. Но нам нужно было проплыть мимо друг друга, чтобы каждый пошел своим курсом.

– Мудро, – кивнула Зарина.

– Очень мудро. Многие на твоем месте бросились бы в новые отношения, как в омут, лишь бы не оставаться одним.

– Я уже научилась плавать, – улыбнулась я.

– Пусть и по-собачьи. Но мне уже не так страшно глубины.

Мы болтали еще несколько часов. О работе, о глупых клиентах Лианы, о новых увлечениях Зарины – она вдруг записалась на аргентинское танго. Они рассказывали смешные истории из своей жизни, и я смеялась – легко, искренне, не заставляя себя.

И я ловила себя на мысли, что смеюсь не для вида, не чтобы кому-то понравиться или создать видимость «нормальности». А потому что мне действительно было смешно и хорошо.

Когда они ушли, оставив после себя крошки на плед и ощущение тепла в маленькой квартире, я еще долго сидела на полу, обняв колени.

Одиночество больше не было пугающим, давящим грузом. Оно было выбором. Осознанным и правильным. А сегодня я выбрала компанию. И это тоже был мой выбор.

На следующее утро я проснулась с новым, странным, непривычным чувством. Не пустоты, не тревоги, а… спокойной, глубокой уверенности. Я заварила кофе в своей старой турке, села у окна на подоконник, поджав под себя ноги, и смотрела, как просыпается город. Первые машины, люди с собаками, разносчик с корреспонденцией. И подумала, что, возможно, счастье – это не какое-то грандиозное событие, не вечный праздник.

Это – утренний кофе в тишине, которая тебя не душит. Это – смех с подругами, от которого болят скулы. Это – веточка эвкалипа в букете, которую никто не заметит, но без которой все развалится.

Это – знание, что твой дом – это твоя крепость, и ты сама, своими руками, возводишь ее стены, кирпичик за кирпичиком, и никто не имеет права диктовать тебе, какой она должна быть.

Я достала блокнот, который купила еще в первые, самые темные дни после ухода. Раньше я боялась в него заглядывать, казалось, он обожжет меня пустотой. Сейчас я открыла его на первой странице. Чистый лист. Я взяла ручку и вывела: «План Айлы».

Пока там был только один, самый главный и самый сложный пункт: «Жить. Просто жить. Осознанно. Честно. Не оглядываясь».

Но для человека, который еще полгода назад забыл, что это значит, этот единственный пункт был целой вселенной. Вселенной, полной страхов, сомнений, но и бесконечных возможностей.

Я была подобна тому первому крокусу, что пробился сквозь промерзший асфальт. Хрупкая, еще не окрепшая, но невероятно упрямая. И я знала – весна обязательно придет. Она уже стучалась в мое окно легким ветерком и робким солнцем. И я была готова ее впустить.

Двадцать вторая глава. Корни и крылья

Недели плавно перетекали в месяцы, и моя новая жизнь понемногу обретала форму и плотность. Это уже не был хрупкий росток, пробивающийся сквозь асфальт; теперь это было молодое деревце, пускающее корни в новой почве и с каждым днем становящееся крепче.

Я все еще работала в цветочной лавке у Марьям, и это место стало для меня не просто работой, а своего рода храмом, где я постигала не только язык цветов, но и язык собственной души.

Однажды утром, разбирая новую поставку, я обнаружила в ящике с роскошными, бархатистыми розами несколько сломанных стеблей. Бутоны были еще прекрасны, полны жизни, но их поврежденные «шеи» обрекали их на скорую гибель.

В прежней жизни это вызвало бы во мне лишь раздражение – еще одна неудача, еще один изъян. Теперь я смотрела на них с иным чувством.

– Марьям, – позвала я, показывая ей сломанные цветы.

– Выбросить?

Она подошла, ее внимательные глаза заботливо осмотрели поврежденные стебли. Она взяла один из них в свои жилистые, испачканные землей руки, погладила его.

– Выбрасывать, Айла, – это всегда самое простое. И самое последнее дело. Смотри.

Она взяла острый нож и аккуратно, с хирургической точностью, сделала свежий срез под углом, удалила шипы и нижние листья, которые могли бы загнить в воде.

– Видишь? Жизнь еще здесь. Она просто хочет другого шанса. Другой формы.

Затем она нашла на полке небольшую, но изящную вазочку из матового стекла, налила в нее чистой, прохладной воды, капнула специального питательного средства.

– Теперь главное – найти им правильное применение. Подходящую среду. Ту, где их изъян станет их изюминкой.

Она расставила сломанные розы в вазе с такой искусной небрежностью, что они выглядели не браком, не несчастными калеками, а специально собранной миниатюрной, утонченной композицией. Они казались хрупкими, но не сломленными. Трогательными в своей уязвимости.

– Видишь? – улыбнулась Марьям, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

– Даже сломанное можно превратить в нечто прекрасное. Нужно лишь перестать видеть в изъяне – катастрофу. А увидеть в нем – особенность. Историю.

Ее слова, как всегда, попали точно в цель, отозвавшись во мне глухим, мощным стуком. Я ведь и была такой сломанной розой. Выброшенной из собственной жизни за ненадобностью, за «несоответствие стандарту».

Но Марьям дала мне «воду» – работу, покой, простые, но такие важные человеческие слова. А я… я нашла в себе силы «пустить корни» в этой новой, незнакомой почве. Научилась пить эту воду, тянуться к своему собственному солнцу.

Вечером того же дня я возвращалась домой и по дороге зашла в небольшой супермаркет у дома, чтобы купить йогурт и хлеб. Пока я стояла в молочном отделе, выбирая, я услышала за спиной сдавленный, неуверенный возглас:

– Айла?

Я обернулась. Передо мной стояла женщина лет сорока, с очень знакомым, милым лицом, которое сейчас было искажено растерянностью и легким испугом. Это была Лейла, жена старшего брата Магомеда, одного из самых уважаемых мужчин в их семье.

В прошлой жизни мы всегда хорошо общались; она была одной из немногих, кто относился ко мне не как к «молодой невестке», а как к человеку. Ее взгляд высказывал все: «Ты? Здесь? Одна?»

– Лейла, ассаламу алейкум, – вежливо, но без тепла поздоровалась я.

– Ва алейкум ассалам, Айла, – она автоматически ответила, ее глаза бегали по моей фигуре, по моей простой одежде, по корзинке в моих руках.

– Ты… я слышала… ты ушла от Магомеда.

«Слышала». Значит, в их семье это все еще была тема для обсуждений. Не закрытая книга, а раскрытый скандал.

– Да, Лейла, – подтвердила я спокойно.

– Я ушла.

– Но… почему? – в ее голосе прозвучала неподдельная, почти детская боль и непонимание.

– Вы же такая прекрасная пара были! Все вам завидовали! У вас был такой дом… такая жизнь!

Я посмотрела на ее искренне огорченное лицо и поняла, что она не враг. Она не пришла меня упрекать или осуждать. Она просто одна из многих, кто живет в рамках, установленных раз и навсегда, и любое отклонение от нормы воспринимает как личную трагедию или угрозу миропорядку.

– Мы были хорошей картинкой, Лейла, – тихо, но очень четко сказала я.

– Красивой открыткой. Но за картинкой… там не было ничего. Только пустота. Тишина.

Она покачала головой, отказываясь понимать.

– Но разве это важно? У всех свои трудности, свои недоразумения! Мужчины… они все такие. Надо терпеть, быть мудрее, молиться… Все наладится!

– А если терпеть уже нечего? – перебила я ее, но без злобы, скорее с усталой грустью.

– Если внутри уже все выгорело дотла? Ты можешь терпеть пепел, Лейла? Дышать им?

Она замолчала, в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на глубинное понимание, на тень собственных несбывшихся надежд или приглушенных обид, но она тут же отогнала эту тень прочь, как опасную ересь.

– Рашид-хаджи очень переживает, – перевела она разговор в более безопасное, по ее мнению, русло.

– Он постарел за эти месяцы. Магомед ходит как призрак, не свой. Он… он очень винит себя. Ты не думала… может, все еще можно исправить? Вернуться? Он изменился, я уверена!

В ее словах не было давления, лишь жалкая, отчаянная попытка склеить разбитую вазу, потому что «так правильно», «так принято». Потому что целая ваза – это красиво, а осколки – это стыдно и неудобно.

– Нет, Лейла, – сказала я мягко, но с той самой стальной твердостью, что выросла во мне за эти месяцы.

– Нельзя склеить пепел. И я не вернусь. Никогда. Передай им, и Рашиду-хаджи, и всем… что я жива. Что я здорова. И что я ни о чем не жалею.

Я повернулась, чтобы уйти, положить свой йогурт в корзинку и двинуться к кассе, но она снова окликнула меня, и в ее голосе послышались слезы.

– Айла!

Я обернулась в последний раз.

– А тебе не страшно? – прошептала она, и в ее глазах читался неподдельный ужас.

– Одной? Совсем одной? Без семьи? Без поддержки? Без… всего?

Я посмотрела на ярко освещенные полки, забитые едой, на людей, бездумно толкающих перед собой тележки, на светящуюся витрину со свежей выпечкой. Потом медленно перевела взгляд на нее, встретилась с ее полным страха взглядом.

– Было страшно, Лейла, – призналась я честно.

– Очень. Первые дни… это был животный, парализующий ужас. Как будто тебя выбросили из самолета в кромешную тьму, и ты не знаешь, есть ли внизу земля. Но потом… потом ты понимаешь, что падать-то некуда. Ты уже на дне. И это дно… оно становится твоим фундаментом. Ты отталкиваешься от него. – Я сделала паузу, подбирая слова.

– А теперь… теперь я чувствую себя птицей, которую выпустили из клетки. Да, на улице может быть холодно. Может быть голодно. Могут быть хищники и бури. Но небо… небо над головой – мое. Бесконечное. И это чувство… оно стоит любого страха.

Я улыбнулась ей на прощание – печальной, но твердой улыбкой – и пошла к кассе, не оглядываясь. Мое сердце билось ровно и спокойно. Я не чувствовала ни гнева, ни обиды на нее. Лишь легкую, щемящую грусть от осознания, что мы говорим на разных языках, живем в разных вселенных, разделенные не только пространством, но и пропастью в понимании.

Дома я поставила на стол тот самый йогурт, села на свой диван и стала смотреть в окно. Да, у меня не было больше огромной, роскошной квартиры, дорогих дизайнерских вещей и «статуса» замужней женщины из хорошей, уважаемой семьи. Но у меня была моя маленькая, но крепкая и светлая квартира, где каждая вещь была выбрана мной и несла в себе частичку моего «я».

У меня была работа, которая не только кормила меня, но и исцеляла душу, возвращая веру в красоту. У меня была подруга, с которой можно было смеяться до слез. И у меня было небо. Мое собственное, бесконечное небо, полное звезд и возможностей.

И впервые я подумала, что, возможно, сломанные розы, поставленные в правильную вазу, пахнут даже сильнее, трогают сердце глубже и живут в памяти дольше, чем те безупречные, идеальные цветы, что никогда не знали боли и не несли на себе шрамов своей истории.