Текст книги "Наследник для Миллиардера. Ты (не) сбежишь (СИ)"
Автор книги: Алиса Громова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
Дамиан вышел первым. Обошел машину, открыл мне дверь и протянул руку.
– Идем, – сказал он. – Покажешь мне этого твоего… Мишу.
У меня внутри все оборвалось.
Это конец.
Глава 2
Цена ошибки
Запах больницы ударил в нос, стоило автоматическим дверям разъехаться в стороны. Эта тошнотворная, ни с чем не сравнимая смесь хлорки, дешевого столовского супа, старой пыли и человеческого страха. Запах беды.
Меня повело. Ноги, которые еще минуту назад казались ватными, теперь налились свинцом. Я споткнулась о резиновый коврик, и если бы не рука Дамиана, железным кольцом сжимающая мой локоть, я бы распласталась прямо на грязном кафеле приемного покоя.
– Соберись, Смирнова, – его голос прозвучал над ухом не как просьба, а как приказ офицера солдату в окопе. – Ты нужна племяннику дееспособной.
Он не отпустил меня. Наоборот, притянул ближе к своему боку, создавая иллюзию защиты. Или контроля? С ним никогда нельзя было понять наверняка.
Мы вошли внутрь, и гул приемного отделения на секунду стих.
Картина была привычной для любого бюджетного учреждения: очередь из уставших, озлобленных людей на пластиковых стульях, крик какого-то ребенка, замученная медсестра за стойкой регистрации, которая печатала одним пальцем, словно мстила клавиатуре за свою маленькую зарплату.
И посреди этого унылого серо-зеленого хаоса – Дамиан Барский. В своем идеально скроенном черном пальто, расстегнутом, чтобы был виден костюм, стоивший больше, чем все оборудование в этом холле вместе взятое. Он выглядел здесь инородным телом. Хищником из другой экосистемы, случайно забредшим в загон для овец.
– Дамиан Александрович, – я попыталась высвободить руку, но его пальцы лишь сжались крепче. – Пожалуйста, вам не нужно… Вы же заняты. Я сама. Правда. Спасибо, что подвезли, но дальше я…
– Где регистратура? – перебил он, игнорируя мой лепет. Его взгляд сканировал помещение, не задерживаясь на людях, словно они были мебелью.
– Вон там, но там очередь, и… – начала я, надеясь, что вид очереди из пятнадцати человек отпугнет миллиардера.
Наивная.
Дамиан не стоял в очередях. Очереди рассасывались перед ним сами, повинуясь законам физики денег.
Он потянул меня к стойке, бесцеремонно огибая бабушку с палочкой и мужчину с перевязанной рукой.
– Мужчина, вы куда⁈ – взвизгнула женщина в пуховике. – Тут люди стоят!
Дамиан даже не повернул головы. Он подошел к стеклянной перегородке и постучал костяшками пальцев по мутному стеклу. Звук вышел сухим, властным.
Медсестра подняла на него глаза, полные профессионального раздражения, открыла рот, чтобы гаркнуть «Ждите!», но осеклась.
Что-то в его лице заставило слова застрять у неё в горле. Может быть, ледяной холод серых глаз. Может быть, та самая аура власти, которую невозможно подделать.
– Смирнов Михаил, – произнес он четко. – Поступил по скорой полчаса назад. Три года. Подозрение на аппендицит. Где он?
Я замерла, чувствуя, как сердце колотится о ребра, пытаясь сломать грудную клетку. Он назвал фамилию. Мою фамилию.
Да, это логично. Я сказала «племянник». Значит, сын сестры или брата. Фамилия может совпадать.
Но он назвал его возраст. Три года.
Дамиан умел считать. Три года назад была та самая ночь.
«Успокойся, – приказала я себе, кусая губу до крови. – У половины страны фамилия Смирновы. А детям свойственно рождаться. Это совпадение. Просто совпадение. Он не догадается».
– Вы кем приходитесь ребенку? – спросила медсестра, наконец справившись с оцепенением и натягивая маску вахтера. – Информацию даем только законным представителям.
– Я спонсор, – отрезал Дамиан. – А это, – он кивнул на меня, бледную как смерть, – его тетя. И единственный представитель, который сейчас в состоянии говорить. Где ребенок?
– Он в смотровом боксе номер четыре. Врач сейчас подойдет. Ждите в коридоре.
– Нет, – Дамиан достал из кармана бумажник. Не толстый, но из кожи аллигатора. Вытащил визитку – черную, матовую, с золотым тиснением. Положил на стойку. – Мы не будем ждать в коридоре. Мне нужна платная палата. Одноместная. Лучшая, что у вас есть. И заведующий отделением. Сейчас.
Медсестра взяла визитку двумя пальцами, словно это была радиоактивная пластина. Прочитала. Её глаза округлились.
– Барский? Тот самый… «Астра Холдинг»?
– У вас одна минута, – он посмотрел на свои часы. – Время пошло.
Она схватила телефонную трубку, забыв про очередь, про правила, про всё на свете.
– Алло? Сергей Викторович? Тут… тут к Смирнову пришли. Да. Нет, не родители. Спонсоры. Очень… очень серьезные. Да, я поняла.
Я стояла рядом, чувствуя себя марионеткой. Моя воля была парализована страхом. Я должна была остановить это. Я должна была крикнуть: «Не смейте! Это мой сын! Уходите!».
Но я молчала. Потому что у меня в кармане вибрировал телефон с пятьюстами тысячами рублей, которые спасут жизнь моему ребенку. И потому что часть меня – та слабая, испуганная женская часть – была безумно благодарна, что кто-то большой и сильный взял этот кошмар на себя.
– Идем, – Дамиан снова взял меня под локоть, уводя от стойки.
– Куда? – пискнула я.
– В четвертый бокс. Ты же слышала.
Паника накрыла меня цунами. Четвертый бокс. Там Миша.
Миша, у которого такие же глаза. Миша, который в три года уже умеет хмурить брови точь-в-точь как мужчина, который сейчас тащит меня к нему.
– Нет! – я уперлась ногами в пол, тормозя подошвами туфель. – Дамиан Александрович, вам нельзя туда! Там… там инфекция! Карантин! И вообще, это детский бокс, вы… вы в пальто!
Он остановился, глядя на меня с недоумением, смешанным с раздражением.
– Смирнова, ты бредишь? Какой карантин при аппендиците?
– Я… я сама, – затараторила я, чувствуя, как по спине течет холодный пот. – Вы сделали достаточно. Более чем. Вы оплатили палату, вы договорились с врачом. Спасибо вам! Огромное спасибо! Но дальше… это семейное дело. Понимаете? Семейное. Ребенок испугается чужого дяди.
Я говорила слишком быстро, слишком громко. Мой голос срывался на визг.
Дамиан прищурился. Он сканировал мое лицо, и я видела, как в его мозгу крутятся шестеренки. Он чувствовал ложь. Он чуял страх, который был глубже, чем просто тревога за здоровье.
– Ты чего-то боишься, – произнес он медленно, понизив голос. – Чего именно, Лена?
Он впервые назвал меня по имени. Не «Смирнова». Лена.
От этого звука у меня подогнулись колени.
– Я боюсь за него, – прошептала я правду, которая была лишь верхушкой айсберга. – Ему больно. Ему страшно. Он маленький. Он хочет к ма… к тете.
Дамиан молчал долгую секунду. В его глазах что-то мелькнуло. Тень сочувствия? Или воспоминание?
– Хорошо, – кивнул он наконец. – Иди. Я подожду здесь врача и оформлю документы на палату. Но если через десять минут мне не доложат, что его перевели в VIP – я разнесу эту богадельню по кирпичику.
Я едва не расрыдалась от облегчения.
– Спасибо. Я… я быстро.
Я развернулась и побежала по коридору, стуча каблуками. Мимо каталок, мимо медсестер.
Четвертый бокс. Дверь приоткрыта.
Я влетела внутрь, как ураган.
Маленькая комната, кафель, кушетка. На кушетке, свернувшись калачиком под казенным одеялом, лежал мой сын. Рядом сидела мама – моя мама, которая, видимо, успела приехать на такси раньше.
– Леночка! – мама вскочила, прижимая руки к груди. Она плакала. – Господи, ты приехала! Врачи говорят, нужно резать, но у них нет анестезиолога хорошего, говорят, ждать надо, а у него температура…
Я не слушала. Я бросилась к кушетке.
– Миша… сынок…
Он открыл глаза. Серые. Любимые. Затуманенные болью.
– Мама… – прошептал он сухими губами. – Животик болит.
– Сейчас, мой хороший, сейчас все пройдет, – я гладила его по горячему лбу, по слипшимся волосикам. – Мама здесь. Мама все решит.
Я оглянулась на дверь. Дамиан был там, в коридоре. В десяти метрах.
Если он войдет…
– Мама, – я схватила свою мать за руку. – Слушай меня внимательно. Там в коридоре мужчина. Высокий, в черном. Это мой босс. Он оплатил лечение.
– Святой человек! – всплеснула руками мама. – Надо пойти поблагодарить…
– НЕТ! – я сжала её руку так, что она охнула. – Мама, ни слова. Ты не выходишь отсюда. Ты сидишь с Мишей. Если этот мужчина спросит – ты не бабушка. Ты… няня. Поняла? Няня! И Миша… он не мой сын. Он племянник. Сын моей сестры.
Мама смотрела на меня как на сумасшедшую.
– Лена, какой сестры? У тебя нет сестры! Ты что несешь? У тебя горячка?
– Мама, просто делай, как я говорю! – зашипела я. – От этого зависит моя работа! И жизнь Миши! Этот человек… он опасен. Он не должен знать, что Миша мой сын. Пожалуйста!
Дверь бокса скрипнула.
Я замерла, чувствуя, как сердце падает в пятки.
Обернулась.
В проеме стоял не Дамиан.
Врач. Молодой, замученный, в очках.
– Смирновы? Кто тут буянит в коридоре и требует заведующего?
Я выдохнула. Но воздух застрял в легких.
Потому что за спиной врача, маяча черной тенью, стоял он.
Дамиан не остался в холле. Он подошел к боксу.
Он не входил. Пока. Он стоял у косяка, скрестив руки на груди, и смотрел.
Смотрел прямо на Мишу.
Я инстинктивно шагнула в сторону, закрывая собой ребенка. Моя спина стала щитом. Но я знала, что это бесполезно.
Если Миша сейчас заговорит… Если он крикнет «Мама»…
– Доктор, – раздался голос Дамиана из-за спины врача. Спокойный, как удав. – Мы переводим пациента в платное отделение. Прямо сейчас. Я оплачиваю лучшую бригаду. Вы оперируете?
Врач обернулся, поправил очки.
– Я. Но у нас протокол…
– К черту протокол, – Дамиан вошел в бокс.
Он сделал два шага. Комната сразу стала крошечной.
Я стояла между ним и кушеткой, раскинув руки, как птица, защищающая гнездо.
– Смирнова, отойди, – сказал он мягко, но в этой мягкости была сталь. – Я хочу поговорить с врачом и посмотреть на пациента. Я плачу за него, я имею право знать, за что плачу.
– Не надо, – прошептала я. – Пожалуйста, Дамиан… не подходи.
Он остановился в полуметре от меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом переместился на мою маму, которая застыла статуей в углу.
Потом он попытался заглянуть мне за спину.
В этот момент Миша завозился на кушетке и тихо застонал.
– Мама… пить…
Слово повисло в тишине, тяжелое, как камень.
Мама.
Не «тетя». Не «Лена». Мама.
Я увидела, как расширились глаза Дамиана.
Он перевел взгляд на меня.
– Мама? – переспросил он.
Слово «Мама» повисло в стерильном воздухе бокса, тяжелое и плотное, как кусок свинца. Казалось, оно эхом отскакивает от кафельных стен, умножаясь, заполняя собой все пространство, не оставляя мне места для вдоха.
Дамиан не сводил с меня глаз. В его взгляде, остром, как скальпель хирурга, плескалось темное, нечитаемое выражение. Он ждал. Он не просто слышал. Он слушал меня. Мою реакцию. Мой пульс, который, казалось, бился уже не в венах, а прямо в горле, перекрывая кислород.
Я чувствовала, как по спине, прямо между лопаток, ползет ледяная капля пота. Вкус во рту стал металлическим, горьким. Это был вкус страха. Животного, первобытного страха самки, загнанной в угол.
– У него жар, – мой голос прозвучал чужим, хриплым карканьем. Я заставила себя не отводить взгляд, хотя каждый инстинкт вопил: «Беги! Прячься!». – Тридцать девять и пять. Он бредит, Дамиан Александрович. Он… он всех сейчас так называет. Меня. Няню. Даже врача скорой.
Это была жалкая ложь. Тонкая, как папиросная бумага. Миша никогда никого не называл мамой, кроме меня. Но Дамиан не знал Мишу. Он знал только цифры, отчеты и биржевые сводки.
Барский медленно перевел взгляд с моего побелевшего лица на ребенка, который метался на кушетке, сжимая в кулачке край простыни.
– Бредит? – переспросил он ровным тоном, в котором, однако, звенело недоверие. – Он смотрит прямо на тебя, Лена.
– Потому что я его воспитываю! – выпалила я, чувствуя, как защитная агрессия закипает в крови. – Потому что его настоящая мать… моя сестра… она сейчас далеко. Я для него – единственный близкий человек. Когда детям больно, они зовут маму. Любую маму. Вы что, никогда не болели в детстве?
Я била по больному, била наугад, надеясь, что его собственное детство было достаточно травматичным, чтобы этот аргумент сработал. И, кажется, попала.
Тень пробежала по его лицу. Что-то дрогнуло в уголке жесткого рта.
В этот момент моя мама – святая женщина, которая до этого стояла, вжавшись в угол и изображая предмет интерьера, – вдруг подала голос.
– Елена Дмитриевна правду говорит, – произнесла она дрожащим, но твердым голосом, поправляя сбившуюся шаль. – Мальчик совсем плох. Горит весь. Вы бы, господин хороший, врача поторопили, а не допросы устраивали. Не время сейчас.
Я мысленно послала небесам благодарность. Мама включила режим «строгой няни». Это было рискованно, но это переключило фокус внимания Дамиана.
Он повернул голову к ней. Осмотрел ее с ног до головы своим сканирующим взглядом: старенькое пальто, стоптанные сапоги, тревога в выцветших глазах.
– Вы кто? – коротко спросил он.
– Няня, – ответила я за неё, делая шаг вперед и снова перекрывая ему обзор на Мишу. – Ольга Петровна. Она сидит с ним, пока я… работаю на вас.
Дамиан хмыкнул.
– Няня, значит.
Он явно хотел сказать что-то еще, может быть, спросить, почему у «няни» и «тети» одинаковый разрез глаз, но в этот момент в бокс ворвался заведующий отделением. Тучный мужчина с одышкой и красным лицом, за которым семенила наша медсестра из регистратуры.
– Дамиан Александрович! – задыхаясь, просипел заведующий, протягивая руку, которую Барский проигнорировал. – Простите, ради бога! Не знали, не признали! У нас тут такой поток… Сами понимаете, эпидемия гриппа, персонал на износ…
– Мне плевать на ваши оправдания, – холодно отрезал Дамиан, мгновенно переключаясь в режим «Босс». – Я плачу за сервис, а не за ваши жалобы на жизнь. Палата готова?
– Да-да, конечно! Люкс на пятом этаже. Лучшее оборудование. Профессор Войцеховский уже моется в операционной, он лучший детский хирург в городе, я лично его вызвал с конференции…
– Каталку, – приказал Дамиан.
– Сейчас, санитары уже бегут…
– Не надо санитаров, – вдруг тихо простонал Миша. – Ма… Лена… больно…
Он исправился. Мой маленький, умный мальчик, даже сквозь пелену жара и боли, он почувствовал мой ужас. Он назвал меня Леной.
У меня сердце разорвалось на части в этот момент. Какую цену платит мой сын за мои ошибки?
Дамиан резко обернулся к кушетке. Он услышал. «Лена». Это подтверждало мою версию. Это было алиби.
Напряжение в его плечах чуть спало. Он шагнул к кушетке, оттесняя меня плечом.
– Я сам, – сказал он.
– Что? – я опешила. – Нет, вы испачкаете пальто…
Но он уже наклонился. Его большие руки осторожно, с какой-то невероятной, пугающей нежностью подхватили маленькое, горячее тельце моего сына вместе с казенным одеялом.
Миша вскрикнул от движения, но тут же затих, оказавшись прижатым к широкой мужской груди.
– Тише, пацан, – пророкотал Дамиан низким грудным голосом. – Я тебя держу. Сейчас поедем в нормальное место. Там не воняет хлоркой.
Я стояла, парализованная этой картиной.
Отец и сын.
Дамиан держал его на руках так естественно, словно делал это всю жизнь. Черная дорогая ткань пальто и старенькое байковое одеяло в синюю клетку. Властный профиль мужчины и бледный, заостренный профиль мальчика.
Они были похожи как две капли воды.
Одинаковый изгиб бровей. Одинаковая форма ушей. Даже родинка на шее у Миши была там же, где у Дамиана – чуть ниже линии волос.
Я посмотрела на врача. Тот протирал очки и не смотрел на ребенка.
Я посмотрела на маму. Она прижала ладонь ко рту, глядя на них расширенными от ужаса глазами. Она тоже видела.
– Дамиан… – я дернулась к ним, движимая инстинктом разорвать этот контакт, спрятать, укрыть. – Дайте мне его. Он тяжелый.
– Четырнадцать килограмм? – усмехнулся Барский, не глядя на меня. Он смотрел на лицо мальчика, который затих у него на руках, уткнувшись носом в лацкан пиджака. – Смирнова, я жму от груди сто двадцать. Открывай дверь.
Он пошел к выходу. С моим сыном на руках.
И Миша… Миша не плакал. Он, который боялся чужих мужчин до истерики, вдруг обмяк в руках этого «чужого дяди» и засопел. Кровь не обманешь. Генетика – это не просто набор хромосом, это магия, которую я пыталась отрицать три года.
Мы двинулись странной процессией по коридору. Впереди Дамиан с драгоценной ношей, за ним семенящий и потеющий заведующий, потом я, белая как мел, и мама, замыкающая шествие с пакетом вещей.
Люди в коридоре расступались. Медсестры провожали Дамиана восхищенными взглядами. А я видела только затылок моего сына и широкую спину мужчины, который мог уничтожить мой мир одним щелчком пальцев, если бы только посмотрел чуть внимательнее.
– Пятый этаж, лифт для персонала! – командовал заведующий.
В лифте мы снова оказались заперты в тесном пространстве. Только теперь нас было больше, а воздуха – еще меньше.
Дамиан смотрел на мальчика. В упор. Изучал.
Я видела, как его взгляд скользнул по лицу Миши, задержался на ресницах (длинных и черных, как у него самого), потом спустился к подбородку с характерной ямочкой.
– Как, говоришь, зовут твою сестру? – спросил он вдруг, не поднимая головы.
Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба.
– Что? – я поперхнулась воздухом.
– Сестру. Мать ребенка. Как ее зовут? – он наконец поднял на меня глаза. Они были холодными и ясными. Слишком ясными. – И почему она не приехала, когда ее сын попал в реанимацию? Где она, Лена? На Мальдивах? В коме? В тюрьме?
Меня загнали в угол. Снова.
Я должна была придумать имя. Историю. Легенду. Прямо сейчас, пока лифт ползет на пятый этаж.
– Марина, – выпалила я первое попавшееся имя. – Ее зовут Марина. Она… она работает вахтовым методом. На Севере. Связи нет. Она не знает. Я не смогла дозвониться.
– На Севере, – медленно повторил он. – Вахтовым методом. А отец?
Я сглотнула.
– Отца нет.
– Совсем нет? – он прищурился. – Или он тоже «на вахте»?
– Он умер, – отрезала я. – Еще до рождения Миши. Марина одна. Я помогаю. Это преступление?
Дамиан молчал. Лифт звякнул, останавливаясь на пятом этаже.
– Нет, – наконец произнес он, выходя из кабины. – Это не преступление. Это… удобно. Слишком удобно, Смирнова.
Он не поверил.
Я поняла это по интонации. По тому, как дернулась мышца на его скуле.
Он не поверил ни единому слову. Но у него не было доказательств. Пока.
Мы вошли в VIP-крыло. Здесь было тихо, пахло дорогими моющими средствами и цветами. Ковры на полу глушили шаги.
Нас встретил профессор Войцеховский – седовласый мужчина с умными глазами.
– Давайте пациента сюда, – он указал на каталку, которую уже подкатили санитары в чистой форме.
Дамиан бережно опустил Мишу на белые простыни. Мальчик захныкал, потеряв источник тепла. Его рука инстинктивно потянулась вверх, хватая Дамиана за палец.
Маленькая ладошка сжала большой палец мужчины.
Дамиан замер. Он смотрел на эту руку, на это сцепление, и на его лице проступило странное выражение. Растерянность? Шок?
Он не отдернул руку. Он позволил Мише держать себя.
– Мы забираем его на осмотр и подготовку к операции, – мягко сказал профессор. – Вам придется подождать в холле.
Санитары покатили каталку. Дамиан сделал шаг следом, словно не хотел отпускать, но потом остановился. Мишина рука разжалась, выпуская его палец.
Двери операционного блока закрылись.
Я прислонилась к стене, чувствуя, что сейчас сползу по ней вниз. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь и тошноту.
Мама села на кожаный диванчик и беззвучно заплакала.
Дамиан стоял посреди холла, глядя на закрытые двери. Он достал платок, вытер руки (хотя они были чистыми), потом убрал его обратно.
Медленно повернулся ко мне.
– Операция займет час-полтора, – сказал он. Его голос звучал глухо. – У нас есть время.
– Время для чего? – прошептала я.
Он подошел ко мне. Близко. Нарушая все границы.
– Для правды, Лена. Настоящей правды.
Он достал из кармана телефон.
– Я только что отправил запрос в свою службу безопасности. Насчет твоей сестры Марины, которая работает на Севере. И насчет свидетельства о рождении Михаила Смирнова.
У меня перехватило дыхание.
– Зачем?
– Потому что я не идиот, – он наклонился к моему уху. – У мальчика родинка на шее. Точно такая же, как у меня. И у моего отца. Это генетический маркер Барских. Рецессивный ген, который передается только по мужской линии.
Он отстранился и посмотрел мне в глаза с торжествующей жестокостью.
– У тебя есть ровно пять минут, чтобы рассказать мне все самой. До того, как мне пришлют файл. Если соврешь сейчас – я уничтожу тебя. Если скажешь правду… возможно, мы договоримся.
Пять минут.
Это много или мало? Чтобы выпить чашку кофе – мало. Чтобы разрушить жизнь, которую я строила по кирпичику три года, – более чем достаточно.
Телефон в руке Дамиана коротко вибрировал, отсчитывая секунды. Экран загорался, гас, снова загорался. С каждым этим миганием моя надежда на спасение таяла, как снег на раскаленном асфальте.
Я посмотрела на маму. Она сидела на диване, закрыв лицо руками, маленькая, испуганная фигурка в старом пальто. Она не могла меня защитить. Никто не мог. Я была одна против катка, который звался Дамианом Барским.
– Две минуты, – произнес он. Его голос был пустым, лишенным эмоций. Это пугало больше, чем крик. – СБ работает быстро. Они уже нашли записи из роддома. Через минуту у меня будет скан карты роженицы.
– Не надо, – прошептала я. Горло саднило, словно я наглоталась битого стекла.
– Тогда говори. Сама.
Я закрыла глаза. Глубокий вдох. Воздух пах стерильностью и дорогим парфюмом моего палача.
Бежать некуда. Врать – значит подписать себе смертный приговор. Если он узнает все из бумаг, он уничтожит меня за ложь. Если я скажу сама… Может быть. Один шанс на миллион. Может быть, в нем есть хоть капля человечности.
– Марины не существует, – слова падали с губ тяжелыми камнями. – У меня нет сестры. Я единственный ребенок в семье.
Дамиан не шелохнулся. Только мышца на его челюсти дернулась, выдавая напряжение.
– Дальше.
– Миша… – голос сорвался, и я зажмурилась, чтобы сдержать слезы. – Миша – мой сын. Мой. Я родила его три года и два месяца назад. В роддоме номер шестнадцать.
– Отец? – хлесткий удар словом.
Я открыла глаза и посмотрела прямо на него. В эти серые, невозможные глаза, которые я видела каждое утро в лице своего ребенка.
– Ты знаешь ответ, Дамиан. Ты сам его назвал. Родинка.
Тишина.
Она была такой плотной, что казалось, у меня лопнут барабанные перепонки. Слышно было только гудение ламп дневного света и далекий писк какого-то прибора за дверями операционной.
Дамиан медленно опустил руку с телефоном. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Не как на сотрудницу. Не как на женщину, которую можно зажать в лифте. А как на врага, который нанес удар в спину.
– Три года, – произнес он тихо. В этом шепоте было столько яда, что можно было отравить океан. – Ты скрывала моего сына три года. Где мы встретились?
– Ты не помнишь, – горькая усмешка искривила мои губы. – Конечно, ты не помнишь. Это был экономический форум. Банкет в «Астории». Я была волонтером, разносила бейджи. Ты был… уставшим. И пьяным. Ты перепутал меня с кем-то из эскорта. Или просто не стал разбираться.
Его брови сошлись на переносице. Он пытался вспомнить. Я видела, как он перебирает файлы в своей памяти. Безуспешно. Для него это была просто ночь. Эпизод. Для меня – вся жизнь.
– Я пыталась сказать тебе утром, – продолжила я, чувствуя, как прорывается плотина обиды, которую я держала годами. – Я оставила записку с номером телефона. Но ты не позвонил. Я пришла в твой офис через месяц, когда узнала о беременности. Меня даже на порог не пустили. Твоя охрана сказала: «Вас таких у Дамиана Александровича десяток в неделю, идите лесом, девушка».
Я шагнула к нему, движимая отчаянием.
– Что я должна была сделать? Броситься под твою машину? Подать в суд? У меня не было денег даже на адвоката! Я выбрала растить его сама. Тихо. Мирно. Не требуя от тебя ни копейки!
– Ты украла у меня три года, – перебил он. Его голос стал громче, жестче. Он наступал на меня, заставляя вжаться лопатками в стену. – Ты лишила меня права знать. Права видеть, как он делает первый шаг. Как он говорит первое слово. Ты решила за меня, Смирнова. Кто дал тебе такое право?
– Я его мать! – крикнула я ему в лицо. – Я защищала его! От твоего мира! От таких, как та стерва в приемной, которая вышвырнула меня! От скандалов! Я хотела ему спокойной жизни!
– Спокойной жизни? – он ударил ладонью о стену рядом с моей головой. Я вздрогнула. – В съемной квартире? В долгах? Когда он мог иметь все? Лучших врачей, лучшие школы, безопасность! Сегодня он мог умереть в районной больнице, если бы я случайно не оказался рядом! Это твоя «защита»?
Его слова били наотмашь. Потому что он был прав. Отчасти. Моя гордость чуть не стоила Мише здоровья.
– Я… я справлялась… – прошептала я, но уверенности в голосе уже не было.
Дамиан навис надо мной. Его лицо было в сантиметре от моего. Я видела каждую пору на его коже, видела ярость, клокочущую в глубине его зрачков.
– Справлялась? – он усмехнулся. Зло. – Ты живешь от зарплаты до зарплаты. Ты врешь всем вокруг. Ты создала карточный домик, Лена. И сегодня я его сдул.
Он отстранился, резко, словно мое присутствие стало ему противно. Прошел по холлу, расстегивая ворот рубашки, словно ему не хватало воздуха.
– Что теперь? – спросила я в пустоту. – Вы уволите меня? Отберете его?
Дамиан остановился у окна. За стеклом сгущались сумерки. Дождь усилился, превращая город в размытое серое пятно.
– Отобрать? – он повернулся. Его лицо снова стало непроницаемой маской бизнесмена. Холодной. Расчетливой. – Суды длятся годами. Грязь в прессе. Скандалы. Это повредит акциям холдинга. И психике… Миши.
Он произнес имя сына с странной интонацией. Собственнической.
– Тогда что? – я сжала руки в замок, чтобы унять дрожь.
– Мы поступим иначе, – он подошел ко мне. Теперь в его движениях не было ярости, только холодная целеустремленность. – Ты хотела сохранить работу? Ты ее сохранишь. Ты хотела денег? Ты их получишь.
– В чем подвох? – я не верила ему. Бесплатный сыр только в мышеловке, а Дамиан Барский был самым опасным конструктором мышеловок.
– Подвох в том, что ты больше не принадлежишь себе, Смирнова, – он взял меня за подбородок, заставляя поднять голову. Его пальцы были жесткими. – Мой сын не будет расти «безотцовщиной». И он не будет жить в хрущевке.
Он наклонился, и его шепот обжег мне губы:
– Ты переезжаешь ко мне. Сегодня же. Вместе с Мишей.
– Что⁈ – я попыталась вырваться, но он держал крепко. – Нет! Ни за что! Я не стану твоей… содержанкой!
– Ты не поняла, – его глаза потемнели. – Это не предложение. Это ультиматум. Либо мы играем в счастливую семью, я признаю отцовство, и ты живешь в моем доме на правах матери моего наследника. Либо…
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
– Либо я задействую юристов. Я докажу, что ты подвергла жизнь ребенка опасности, отказавшись от госпитализации из-за отсутствия денег. Я докажу, что твои жилищные условия не соответствуют нормам. Я уничтожу тебя в суде, Лена. Я заберу его, и ты будешь видеть сына по выходным. Под присмотром охраны.
Слезы брызнули из моих глаз. Это был удар ниже пояса. Жестокий. Подлый. Эффективный.
– Ты чудовище, – прошептала я.
– Я отец, который защищает свои интересы, – парировал он. – Выбирай. Прямо сейчас. Пентхаус, полная обеспеченность, лучший уход для Миши и ты рядом с ним 24/7. Или война, которую ты гарантированно проиграешь.
Я посмотрела на закрытые двери операционной. Там был мой мальчик. Мой смысл жизни.
Если я соглашусь – я попаду в золотую клетку к хищнику.
Если откажусь – я потеряю сына.
Выбор без выбора.
Я сглотнула комок в горле. Подняла глаза на Дамиана.
– Я согласна.
Уголок его губ дрогнул в победной усмешке.
– Умная девочка.
В этот момент двери операционной открылись. Вышел профессор Войцеховский, стягивая маску.
– Операция прошла успешно. Мальчик просыпается. Жить будет.
Дамиан выдохнул. Впервые за этот час я увидела, как напряжение покидает его плечи.
Он повернулся ко мне, и на секунду, всего на долю секунды, в его взгляде не было холода. Только облегчение.
– Идем, – сказал он, протягивая мне руку. Не как пленнице. Как партнеру. – Идем к нашему сыну.
Я посмотрела на его ладонь. Широкую. Сильную. Ладонь, которая могла раздавить меня или защитить.
Я вложила в неё свои дрожащие пальцы.
Капкан захлопнулся.
