Текст книги "Лапки прочь, ваше величество! (СИ)"

Автор книги: Алимран Абдинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

Я пришла на закате – меня заманили запиской «Вихрь странно держит крыло» (о, классика; я шла и улыбалась во весь рот). Конюшни были подметены до неприличия. Адриан стоял возле Вихря – парадный, бледный, решительный, как перед трибуналом, – и держал в руке стопку карточек.

– Василиса, – начал он голосом главнокомандующего. – Я должен сказать тебе нечто важное, и я... подготовился. – Он взглянул в первую карточку. – «С той минуты, как ты под дождём положила руку на клюв моего грифона...»

Вихрь, скосив золотой глаз, аккуратно, ювелирно вытянул шею – и сжевал карточки. Все восемь. Прямо из герцогской руки, одним неторопливым гурманским движением, глядя при этом мне в глаза с выражением глубочайшего морального удовлетворения.

Повисла пауза. Адриан посмотрел на пустую руку. На грифона. Грифон невозмутимо дожёвывал «нечто важное». Где-то на сеновале, не выдержав, хрюкнул спрятавшийся Лиам.

– Так, – сказал герцог Вэйланд. – Ладно. – Он сделал глубокий вдох, как перед прыжком с обрыва, шагнул ко мне, взял мои руки в свои – ладони у него, у грозы трёх границ, были ледяные, – и сказал просто: – Выходи за меня. Это не приказ. Это самая большая просьба в моей жизни.

Вихрь одобрительно клекотнул. С сеновала донеслись сдавленные аплодисменты одного зрителя.

– Так точно, ваша светлость, – сказала я. И, поскольку он ещё две секунды стоял по стойке смирно, не веря, добавила по-человечески: – Да, Адриан. Да.

Что было дальше – вас не касается. Скажу только, что целоваться его светлость умеет не в пример лучше, чем произносить речи, и что Лиам свалился с сеновала.

Да, и про тотализатор. В казармах, как выяснилось, на дату предложения ставило сорок человек, включая двух поваров и одного капеллана. Сорвала же банк – восемнадцать золотых – Магда, поставившая заочно, письмом из Эльстера, ещё месяц назад: «На первую неделю после моего приезда в столицу, дурни. Он при мне мяться не станет – я ему сама пинка дам». Пинка, клялась она потом, не давала. Но за два дня до предложения, по свидетельству очевидцев, сказала герцогу за ужином, глядя в тарелку: «Хорошая девка. Долго думать будешь – уведут». Считать ли это инсайдерской торговлей, тотализатор спорит до сих пор.

Глава 14. Кот, драконица и совсем другая история

Три недели спустя жизнь устоялась – настолько, насколько это слово вообще применимо к моей жизни.

Королевскую школу зверолечения отстроили и расширили; над входом, под высеченным девизом, повесили малую вывеску: «Приём ведут ученики. Дорого – у наставницы. Очень дорого – у наставницы срочно». Финн, произведённый в казначеи, ходил с чернильницей на поясе, как с оружием. Мирра вела птичий приём самостоятельно – виконт Ольберг прислал ей из имения инструменты дамасской стали и письмо, которое она никому не показывала, но неделю сияла. Брок принял конюшенный стационар, Тимо – то, что мы между собой звали «огненным отделением»: жар-птицы, саламандры и прочие пациенты, для осмотра которых требовались рукавицы. Из Эльстера пришло письмо от магистра Корнелиуса – три страницы ядовитейших юридических кружев, сводившихся к одному: Гильдия Целителей, «во исполнение Хартии», выражает готовность к сотрудничеству. Магда, гостившая у нас до сих пор («присмотрю, пока вы тут все не переженитесь окончательно»), прочла письмо, хмыкнула и вынесла вердикт: «Съел лимон. Целиком. С кожурой».

О нашей помолвке двор отгудел своё и смирился – тем более что король объявил о ней лично, тоном, не предполагающим дискуссий, а Цыпа с трона добавил золотого сияния. Изольда при встрече посмотрела на моё кольцо, на меня, вздохнула и сказала неожиданно мирно: «А знаете, милочка, я даже рада. Вэйланд невыносим. Мне всегда больше нравились мужчины, с которыми можно разговаривать о деньгах». Мужчина, с которым можно разговаривать о деньгах, обнаружился тут же – они с Лораном теперь появлялись всюду вдвоём, и наблюдать за этими двумя было одно удовольствие: два прирождённых стратега кружили друг вокруг друга, как дуэлянты, и оба явно наслаждались процессом. Бланш тем временем родила троих лисят; Изольда, забыв всю светскость, дневала и ночевала у гнезда и одного лисёнка – самого белого – назвала, к моему полному остолбенению, Васильком. «Не обольщайтесь, милочка. Просто красивое имя».

А в день зимнего солнцестояния, на закате, в Огненном зале собрались свои: я, Адриан, Финн, Мирра, Магда, Пельмень на моём плече и Цыпа над чашей.

– Готова? – спросил феникс.

– Готова.

Золотое пламя в чаше вытянулось, свилось кольцом – и в кольце, с тихим звоном, открылось окно. Маленькое, размером с кота, как заказывали. За окном была темнота, косой дождь, ржавые перила и знакомая до слёз лестничная клетка дома семь по Весенней улице.

– Борщ! – позвала я в окно, и голос у меня дрогнул. – Борщ, зараза, ты дома? Кис-кис-кис!

Секунд десять ничего не происходило. Потом из темноты под лестницей неторопливо, с достоинством сильно задержанного аванса, вышел кот. Чёрный, с белой грудкой, с рваным левым ухом. Он посмотрел на светящееся кольцо в воздухе. На меня в кольце. Зевнул, показав розовую пасть, – мол, где тебя носило, – и, не удостоив чудо межмирового переноса ни единым лишним взглядом, вошёл в него, как входят в собственную дверь.

Окно схлопнулось с музыкальным звоном. Посреди Огненного зала королевского дворца Драгенхольда, на плитах трёхсотлетнего святилища, стоял московский подъездный кот Борщ и брезгливо отряхивал с лапы дождевую воду.

Затем он провёл инвентаризацию. Обвёл жёлтым взглядом зал: колонны – сойдёт; чашу с Вечным Огнём – тепло, годится; феникса – птица, крупная, на потом; дракона на моём плече – Пельмень раздулся и приготовился производить впечатление – ...дракона Борщ рассматривал секунды полторы и вычеркнул. Просто вычеркнул, отвернулся и пошёл обтираться о сапоги Адриана, безошибочно опознав в нём человека, у которого самое тёплое в этом зале кресло и самый высокий статус.

Пельмень издал звук, которого я не слышала от него никогда. Что-то среднее между шипением и икотой.

«Оно... – он даже не сразу собрал мысль. – Женщина. ОНО МЕНЯ НЕ БОИТСЯ. Я дракон! Я принц! Я две недели назад был размером с башню, тому четыреста свидетелей! Почему ОНО МЕНЯНЕ БОИТСЯ?!»

«Мне нравится этот зверь, —восхищённо сказал Цыпа.– Триста лет живу – впервые вижу, чтобы кто-то поставил ящерицу на место без единого звука. Эй, усатый! Хочешь бульона?»

Борщ, не прекращая обтирать герцога, коротко муркнул. В переводе с борщовского это означало: «Неси. Посмотрим на твой бульон». Так в моей оранжерее стало трое бессмертных... простите, двое бессмертных и один кот, что, по сути, одно и то же, и вечерние скандалы за подоконник обрели третью сторону, неизменно побеждающую.

А я в тот вечер, глядя, как Борщ по-хозяйски устраивается в кресле Адриана (Адриан покосился, но сесть в собственное кресло не рискнул), вдруг поняла простую вещь: всё. Последний кусочек встал на место. Теперь я дома – целиком, без остатка, со всеми потрохами и котами.

Разумеется, ровно в этот момент всё и началось.

Сначала пришёл Теодор – поздно, без доклада, с лицом мрачнее архивной пыли. Он положил на мой стол два предмета. Первый – письмо от Лорана из южного порта, три строчки: «Закупки возобновились. Те же товары, те же объёмы. Плечо доставки – за море, в Империю. Продолжаю копать. Будьте осторожны. Л.» Второй – тонкую архивную папку.

– Опись бумаг Северина, – сказал архимаг. – Мы разбираем его архив третью неделю. Так вот, дитя моё: из его личных журналов вырваны страницы. Аккуратно, по корешку, задолго до ареста. Все – за одни и те же годы. Годы его переписки с кем-то, кого он в уцелевших записях называет одним словом: «Садовник». И ещё. Вчера комендант северной крепости доложил: заключённый Северин здоров, спокоен, много читает. И каждый вечер, перед сном, подолгу смотрит в окно на юг. И улыбается.

Мы помолчали.

– Ветвь, – сказала я. – Он говорил: я не корень, я ветвь. Я думала – красуется.

– Боюсь, дитя моё, он был скромен, – сказал Теодор.

А потом – Теодор ещё не ушёл – в камине моей оранжереи взвыло пламя.

Обычное, дровяное пламя встало торчком, позеленело – и свилось в воздухе над поленьями в вязь огненных рун. Пельмень, дремавший на подушке, взлетел так, будто его ткнули шилом, вытянулся в струнку перед камином и стал читать. И по мере чтения мой наглый, мой непрошибаемый дракон, переживший сеть, суд и смерть, менялся в лице так, как не менялся никогда.

– Пельмень. Что там?

«Это драконья почта, – сказал он замогильно. – Огненное письмо. Через Пелену их может послать только один дракон. Глава рода».

– Твоя мама?..

«Моя мама. – Он сглотнул. – Читаю дословно. „Сын. Вспышку твоего огня видели даже за Пеленой. Жив, вырос, отдал пламя фениксу – горжусь, паршивец. Вылетаю знакомиться с той, кто тебя приручил. Буду к весне. Приберитесь". – Пельмень медленно повернул ко мне голову, и в золотых глазах его плескался чистый, беспримесный ужас. – Женщина. Она вылетела. Изумрудная Королева. Моя мать. Сюда. Знакомиться. С тобой».

– Так это же... хорошо? – неуверенно сказала я. – Познакомимся. Я, вообще-то, нравлюсь мамам. Меня даже мама Дениса любила, а это, поверь, была крепость посерьёзнее вашей Пелены.

«Ты не понимаешь. – Дракон нервно захлопал крыльями. – Она старше этого королевства. Она съедает переговорщиков. Не в переносном смысле! Ей нельзя врать – она чует. Ей нельзя говорить правду – она обижается. Она сожгла последнего жениха моей сестры! То есть не сожгла, но подпалила! За то, что он неправильно поклонился! Прячьте столовое серебро. И, возможно, королевство. И – о нет. О НЕТ. – Он замер. – Она узнает, как меня зовут. Женщина. Она узнает, что единственного сына Изумрудной Королевы четыреста человек при дворе зовут В ЧЕСТЬ ЕДЫ».

– В честь любимой еды, – напомнила я. – Чувствуешь разницу?

«ЭТО НЕ ПОМОЖЕТ!»

За окном, далеко-далеко над зимними горами, у самого горизонта, по низким облакам прокатился слабый изумрудный отсвет – как зарница. Может, показалось. А может, и нет.

Я налила себе чаю, села в кресло – точнее, на краешек кресла, потому что кресло было занято Борщом, – и подвела итоги. Итак. Через три месяца – свадьба, к которой не готово ничего, кроме жениха. К весне прилетает будущая свекровь – древняя огнедышащая королева с непростым характером и претензией к имени сына. За морем, в Империи, некий Садовник продолжает выращивать тихую смерть для всего живого и волшебного, и теперь он знает про меня. А у меня на руках: школа, полсотни учеников, очередь пациентов на месяц, дракон-подросток в предпаническом состоянии, феникс-скандалист, кот с завышенной самооценкой и герцог, который вот прямо сейчас, я слышу, во дворе учит Финна и Мирру строиться в дымовую цепь – «на всякий случай, порядок лишним не бывает».

Знаете что? В Москве я о такой жизни даже мечтать не умела.

– Ладно, – сказала я вслух, и Борщ приоткрыл один глаз. – По порядку. Сначала – приём, у меня с утра мантикора на снятие швов. Потом – свадьба. Потом – свекровь. Потом – Империя.

«А обед?»– слабым голосом спросил Пельмень.

– Обед – по расписанию, ваше высочество. В этом доме всё по расписанию. Даже конец света.

Но это, друзья мои, уже совсем другая история.

Конец второй книги.