Текст книги "Лапки прочь, ваше величество! (СИ)"

Автор книги: Алимран Абдинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Глава 3. Придворные питомцы и цветочная операция

Наутро выяснилось, что слухи во дворце разносятся быстрее, чем чума по грифоньим стойлам.

К полудню весь Драгенхольд знал: приехала та самая зверолекарь из Эльстера. Та, что спасла грифона герцога Вэйланда. Та, что остановила чуму. Та, к которой – шёпотом, за веерами – сам король обратился «на ты» и которой позволено трогать Пламя Династии голыми руками. Которая не из этих мест. Откуда вообще все всё знают?

А к вечеру у дверей моей свежеустроенной лаборатории (мне выделили бывшую оранжерею в двух шагах от главной башни – светлую, просторную, я в неё влюбилась с порога) выстроилась очередь.

Нет, не с фениксами. С левретками.

– Милочка, – проворковала первая же дама, вплывая в оранжерею с крошечной собачкой на бархатной подушке (подушку нёс отдельный лакей), – говорят, вы просто чудодейка. Взгляните на мою Жужу, она третий день так печально вздыхает...

Жужа не вздыхала печально. Жужа отлично себя чувствовала и вздыхала так, как вздыхает всякая собака, которую двадцать часов в сутки таскают на подушке и не дают побегать.

– Диагноз, – сказала я, ощупав Жужу. – Тоска по земле. Лечение: спускать с подушки. Гулять. Час утром, час вечером, по траве. Бегать, нюхать, копать. Да, копать, сударыня, это собака, а не брошь.

– Но её лапки!..

– Её лапки для этого и созданы. С вас три серебряка за консультацию.

Дама поперхнулась – не от суммы, суммы для этих людей не существовали, а от самой идеи, что за разговор о Жуже надо платить, как сапожнику. Но заплатила. А на выходе, я слышала, шепнула следующей в очереди: «Три серебряка, дорогая! Настоящая столичная цена! Сразу видно серьёзную мастерицу, не то что эти дешёвые знахарки».

Так я узнала главный закон столичного рынка: в Драгенхольде дорого – это не препятствие. Это реклама.

За первую же неделю через мою оранжерею прошли: павлин канцлера, который «утратил волю к жизни и роняет хвост» (сезонная линька, канцлер, ваш павлин здоров, а хвост отрастёт); кот вдовствующей тётушки короля, древний, как сама тётушка, Маркиз Пятый («он стал так много спать!» – сударыня, ему по кошачьим меркам сто лет, ему положено; тёплый подоконник, мягкая еда и любовь – вот весь рецепт); «проклятая» лошадь молодого графа, которая «шарахается от левого поворота, не иначе сглаз» (сглаз обнаружился в виде криво вбитого ковочного гвоздя – я выдрала его, показала графу и взяла за снятие проклятия как за снятие проклятия, вдвое; ну а что, гвоздь-то был действительно проклятый, я сама слышала, как конюх его проклинал).

Деньги потекли рекой. Я завела приходную книгу, отдельный сундучок и Финна при сундучке – мой посыльный на глазах превращался в завхоза с хваткой портового менялы.

А ещё через мою оранжерею прошла графиня Изольда де Врен.

Про Изольду мне успели нашептать всё в первые же дни: первая красавица двора, богатая вдова двадцати шести лет, «съела трёх женихов и не поморщилась», нынешняя цель – герцог Вэйланд, потому что «грифоний волк» был единственным мужчиной двора, который не падал к её ногам, а Изольда коллекционировала именно непадающих.

Она вплыла ко мне в облаке духов, шелка цвета ночного неба и ледяного очарования, с белоснежной снежной лисицей на руках.

– Так вот вы какая, – сказала она, оглядывая меня с той же ласковой цепкостью, с какой я оглядываю новых пациентов. – Знаменитая зверолекарь. Как... мило. Как самобытно. Взгляните на мою Бланш, милочка. Она стала беспокойной. Ничего серьёзного, я уверена, просто мне важно, чтобы к ней прикасались лучшие руки. Я всегда выбираю лучшее. – Пауза, улыбка, укол: – И, как правило, получаю.

Мы обе понимали, что речь не о лисице.

Я взяла Бланш на руки. Снежная лисица – прелестное создание с глазами цвета льда – обнюхала мои пальцы, пахнущие после приёма всем зверинцем сразу, блаженно вздохнула и разлеглась у меня на руках кверху пузом, всем видом показывая: наконец-то в этом дворце появился приличный человек.

Лицо Изольды на миг утратило безупречность. Бланш, как я узнала позже, не шла на руки ни к кому, кроме хозяйки. Даже к хозяйкиным женихам. Особенно к женихам.

– Беспокойство есть, – сказала я, прощупывая. – Гнездо строит? Тряпки таскает, копает в углах?

– Откуда вы... Да, представьте, изгрызла мою шаль и свила из неё безобразие под кроватью!

– Поздравляю, ваше сиятельство. Через месяц у вас будут лисята.

Изольда посмотрела на меня. На Бланш. Снова на меня.

– Это невозможно, – отчеканила она. – Бланш не... она приличная лисица! Она не покидает моих покоев!

– Значит, кто-то неприличный посещал ваши покои, – не удержалась я. – Ищите среди песцов, лис и мелких собак, окно или балкон. Судя по срокам – конец месяца бурь.

Изольда медленно порозовела. По её лицу было видно, как она перебирает в памяти конец месяца бурь – и находит. Какой-нибудь бал, распахнутый балкон и, подозреваю, чьего-нибудь наглого рыжего кобелька.

– Об этом, – сказала она ледяным тоном, забирая Бланш, – не должна узнать ни одна живая душа. Сколько стоит ваше молчание, милочка?

– Молчание входит в стоимость приёма, – сказала я. – Пять серебряков. Врачебная тайна – это святое. А вот наблюдение беременности, роды и первый осмотр лисят – это уже отдельный прейскурант, и рекомендую не экономить: первородящая лисица – дело тонкое.

Изольда швырнула на стол золотой, развернулась, дошла до двери – и у самого порога обернулась.

– А вы не так просты, милочка, – сказала она задумчиво. – Но хорошо, ведь простых устранять скучно.

И выплыла.

«Мне нравится эта самка», – заметил Пельмень с подоконника, где возлежал в лучах солнца, изображая декоративного виверна. —«У неё повадки дракона. Присмотрись: возможно, вы подружитесь».

– Она собирается меня устранять.

«Я и говорю – подружитесь. У драконов это называется „ухаживание"».

Адриан тем временем осваивался в столице по-своему: инспектировал столичные грифоньи казармы, пропадал на смотрах – и вёл свою кампанию.

Именно так. Кампанию.

На третье утро меня разбудил грохот во дворе оранжереи. Выглянув, я обнаружила: телегу. Целую телегу цветов. Море пионов, от которого поднимался одуряющий запах, а поверх моря – записку, придавленную камнем. Твёрдым командирским почерком на ней значилось:

«Приказ № 1. Принять цветы. Возражения не принимаются. – А.»

Я стояла в дверях в халате, смотрела на цветочную телегу, перегородившую вход в моё медицинское учреждение, и хохотала так, что перепугала утреннюю очередь с левретками.

Вечером явился и сам главнокомандующий – деревянный, при параде, с лицом человека, идущего на штурм крепости.

– Цветы, – начал он, – были уместны?

– Цветы были прекрасны, Адриан. Все двести сорок штук. Мы поставили их во все вёдра, банки и одну поилку для грифонов. Пациенты в восторге. Один козёл съел три пиона, пришлось промывать желудок, я выставлю тебе счёт.

Он моргнул. Потом до него дошло, что я смеюсь не над ним, а от радости, и уголок рта дрогнул.

– В трактате сказано: «Дама должна быть осыпана цветами», – сообщил он с достоинством.

– В каком трактате?!

Он замялся. Из внутреннего кармана мундира был извлечён – я не поверила глазам – маленький потрёпанный томик: «Трактатъ о галантномъ обхожденіи съ благородными дѣвицами», издание столетней давности. На полях – я успела заметить, прежде чем он отдёрнул книжку, – карандашные пометки его рукой: «выполнено», «уточнить», «проверить на местности».

– Лиам дал, – сказал он мрачно. – Сказал, помогает.

– Лиам издевается над тобой, Адриан. Этой книге сто лет.

– Я догадывался, – ещё мрачнее сказал герцог. – Там в главе третьей сказано серенады петь. Под окном. Я две ночи готовился, потом решил провести разведку и послушал, как поёт Лиам. И понял, что если я спою, ты вызовешь стражу.

– А ты поёшь хуже Лиама?

– Василиса. Я пою хуже осадной катапульты.

Вот в такие моменты – я ничего не могла с собой поделать – у меня внутри всё таяло. Грозный «грифоний волк», гроза трёх границ, стоял передо мной и честно, как на военном совете, докладывал о провале операции «Серенада». Денис вот пел красиво. Под гитару. Всем моим подругам по очереди, как потом выяснилось.

– Знаешь что, – сказала я. – Давай без трактата. Приказ номер два: сегодня вечером ты просто зайдёшь за мной, и мы пойдём гулять по набережной. Без плана кампании. Без этапов. Просто гулять и разговаривать. Справишься?

Он посмотрел на меня с сомнением полководца, которому предложили наступать без карты.

– Разговаривать. О чём?

– О чём угодно. О грифонах можно.

– О грифонах я могу долго, – предупредил он.

– Я знаю, – сказала я. – Мне нравится.

Гуляли мы, кстати, чудесно – если не считать того, что за нами на почтительном расстоянии следовали двое гвардейцев, а на набережной нам «совершенно случайно» встретилась Изольда в умопомрачительном платье и с таким прицельным декольте, что им можно было брать крепости. Она щебетала с Адрианом четверть часа, дважды назвала меня «наша дорогая мастерица» и один раз – «милочка, вы не подержите Бланш». Адриан всю беседу смотрел на неё с вежливым недоумением человека, которому докладывают о делах чужого гарнизона. Когда она наконец отчалила, он повернулся ко мне и спросил совершенно искренне:

– Чего она хотела?

– Тебя, – сказала я.

– Меня? – Он нахмурился, обдумал. – Зачем?

И вот за это – за это невозможное, чугунное, искреннее «зачем» – я его, кажется, и... Так. Стоп. Не отвлекаться. У меня феникс.

А с фениксом было странно.

Всю неделю я вела наблюдения по всем правилам: температура углей, уровень пламени в чаше, масло – я лично вскрывала случайные сосуды, к ужасу жрецов, – свет, режим, посетители. Финн, произведённый в старшие наблюдатели, важно дежурил в Огненном зале посменно с двумя приставленными пажами и вёл журнал: каждый час – отметка, как горит Огонь. Шкалу я нарисовала сама, от единицы до десяти, и повесила на стену зала, чем довела старшего жреца до нервного тика: «Измерять Пламя Династии! Цифрами! Как удой!»

– Именно как удой, святой отец, – подтвердила я. – Удои, знаете ли, не врут. В отличие от молитв, у них есть динамика.

И динамика появилась. Через неделю, разложив журналы на столе в оранжерее, я увидела её собственными глазами – и у меня по спине пробежал знакомый холодок. Тот самый, охотничий.

Огонь феникса угасал не ровно.

Днём он держался: пять-шесть по моей шкале, стабильно. Вечером чуть проседал – усталость, нормально. А вот после полуночи, в самые глухие часы, между второй и четвёртой стражей, кривая каждый раз ныряла вниз – до двойки, до полутора. К рассвету – отползала обратно.

Каждую. Ночь. В одни и те же часы.

Болезни так себя не ведут. Болезнь – она как погода, у неё нет расписания. По расписанию работают только две вещи: люди – и кормёжка.

– Финн, – сказала я, глядя на кривую. – Собирай фонарь и одеяла. Сегодня ночью мы с тобой и Пельменем идём в засаду.

«В засаду», – оживился Пельмень, отрываясь от миски. —«Наконец-то достойное занятие. Что берём из провизии? Предлагаю окорок, сыр, того холодного каплуна с кухни, пирог с почками – и это только на первую половину ночи...»

– Пельмень. Мы идём ловить того, кто по ночам пьёт феникса.

«Я слышал», – невозмутимо ответил дракон. —«Именно поэтому – и пирог с почками. На голодный желудок я никого не ловлю. Я, может, сам кого хочешь выпью на голодный желудок».

Знала бы я, кого мы поймаем в ту ночь, – взяла бы, честное слово, два пирога.

Глава 4. Ночная засада и медовые коржики

Засада – дело серьёзное. Мы подготовились как следует: я – с фонарём под колпаком, журналом и полной сумкой инструментов; Финн – с одеялами и рогаткой (я велела оставить, он не оставил); Пельмень – с провизией, которую тащил, разумеется, Финн.

Расположились мы на верхней галерее Огненного зала – узком балкончике под самым куполом, откуда чаша с фениксом была как на ладони, а нас снизу видно не было. Стражу у дверей я предупредила: до рассвета в зал никого, кроме как по моему сигналу. Жрецов на ночную службу отправила молиться в боковую молельню – под их пение, честно говоря, отлично думалось, а из зала оно никого не спугнёт: пели они там каждую ночь.

К полуночи дворец затих. Феникс дремал в чаше – серый ком в слабом рыжем свечении углей. Кривая в журнале стояла на пятёрке.

– Тётенька Василиса, – прошептал Финн (он так и не отучился от «тётеньки», я смирилась), – а кого мы ждём? Вора?

– Не знаю, Финн. Может, вора. Может, зверя. Может, вообще ничего – и тогда я неправа, а это тоже результат.

«Ты права», – вдруг очень тихо сказал Пельмень.

Он сидел на перилах галереи неподвижно, как изумрудная горгулья, и не притрагивался – я только сейчас заметила – ни к окороку, ни к пирогу. Зрачки в золотых глазах развернулись во всю радужку.

«Что-то идёт. Я чую. Оно уже близко, оно приходит сюда каждую ночь, а я, дурак, спал в твоей оранжерее и не чуял, потому что оно... оно очень тихое, женщина. Оно тише мыши. Тихая гниль – теперь я понимаю, почему её так назвали».

У меня по рукам побежали мурашки.

– Где?

«Ждём», – одними губами, точнее, одной мыслью выдохнул дракон. —«Не шевелись. Оно не любит движения и света. Смотри на пламя».

Прошёл час. Другой. У Финна слипались глаза, он героически таращил их, ущипывая себя за руку. Внизу тлели угли. Пели за стеной жрецы.

А потом дверь Огненного зала тихо-тихо приоткрылась.

Я напряглась. Пельмень – нет.

В щель просунулась... корзинка. Потом рука с корзинкой. Потом – большое, грузное тело в простом тёмном плаще с капюшоном. Человек воровато оглянулся, прикрыл за собой дверь, косолапо, стараясь ступать тихо (получалось у него как у медведя на цыпочках), подошёл к чаше – и стянул капюшон.

Финн издал сдавленный писк. Я зажала ему рот ладонью.

У чаши, воровато оглядываясь, стоял его величество король Освальд Второй.

– Цыпа, – хрипло прошептал король, разворачивая корзинку. – Цыпа, я это... я тебе принёс. С корицей, как ты любишь. Только жрецам ни-ни, они говорят, тебе нельзя, у тебя пост, диета, то-сё... А я говорю – триста лет было можно, и сейчас можно.

Из корзинки были извлечены медовые коржики. Феникс приоткрыл золотой глаз, приподнял голову – и осторожно, деликатно взял коржик из королевской ладони. Потом второй.

– Вот, – растроганно бормотал властелин полумира, почёсывая серую птицу под клювом. – Вот. Ешь, маленький. Ты ешь и держись, слышишь? Эта, новенькая, зверолекарка – она дельная, она злая как оса и никого не боится, она разберётся. Ты только держись, Цыпа. Ты подожди помирать. Я же без тебя... я же вообще без тебя никак, ты ж понимаешь...

Голос у него сорвался. Король Освальд Второй, гроза трёх держав, стоял в ночном зале и плакал в серые перья своего умирающего феникса, скармливая ему запрещённые коржики.

Я отвернулась. Есть вещи, которые нельзя подсматривать даже в засаде.

«Вот, значит, кто у нас нарушает диету», – прокомментировал Пельмень, но даже у него вышло без обычного яда.

Король ушёл через четверть часа, унося пустую корзинку и старательно делая беззаботное лицо. Дверь прикрылась. Феникс вздохнул и опустил голову на угли.

И почти сразу – будто оно пережидало человека – пришло оно.

Сначала изменился свет. Не потемнело, нет, – просто угли в чаше словно подёрнулись плёнкой, как глаз больного животного. Потом я увидела: от дальнего окна, из ниши, где тень лежала гуще всего, отделился лоскут серого.

Он летел. Медленно, вкрадчиво, беззвучно – как хлопья пепла летят над костром, только вверх ногами: не от огня, а к огню. Размером с две мои ладони. Больше всего это было похоже на мотылька – если бывают мотыльки, сотканные из сумерек и пыли, полупрозрачные, с крыльями, сквозь которые видно, но видно как-то неправильно, будто мир за ними линяет.

Мотылёк подлетел к чаше. Завис над тлеющими углями – над самым пламенем, которое ему полагалось бы опалить крылья.

И сел на огонь.

И огонь – просел. Я видела это своими глазами: язычки пламени вокруг серого мотылька легли, потускнели, съёжились, а сам мотылёк налился изнутри слабым рыжеватым свечением – как насосавшийся клещ наливается бурым. Феникс во сне вздрогнул, слабо, жалобно курлыкнул – так скулит спящая собака, которой снится боль.

Стрелка моего внутреннего термометра рухнула. Двойка. Полторы.

– Пельмень, – выдохнула я.

Но дракона на перилах уже не было.

Изумрудная молния пала с галереи беззвучно, как сова. Мотылёк почуял в последний миг – сорвался с углей, метнулся к тёмной нише, – но Пельмень был быстрее. В воздухе полыхнуло короткое, яростное зелёное пламя – я впервые видела, чтобы мой дракон дышал огнём по-настоящему, – и серую тварь смело им, как тряпку струёй кипятка.

Вспышка. Шипение – гадкое, как будто плюнули на раскалённую сковороду. И запах – тонкий, ледяной запах пустоты, от которого заныли зубы.

Когда мы с Финном скатились с галереи вниз, Пельмень сидел на полу над горсткой серого пепла и осевшим, дымящимся лоскутом – уцелевшим обрывком крыла. Сидел и смотрел на него, оскалившись, прижав рожки, и хвост его хлестал по плитам.

«Гаснец», – сказал он, и мысленный голос его был страшен. —«Пустоглот. Тварь, которой не должно быть. Женщина, слушай меня внимательно и не перебивай. Этих тварей помнят только самые старые из нас. Они не водятся в природе – то есть водятся, но не такие: дикий гаснец размером с ноготь, он живёт в мёртвых землях и сосёт крохи магии из камней, он падаль, а не хищник. А это... это выкормленное. Выведенное. Кто-то взял падальщика и вырастил из него волка. Сто лет назад точно такие же твари выпили моих сородичей – только их никто никогда не видел, потому что они приходят самой глухой ночью, в час, когда спят даже часовые, и не оставляют следов. Тихая гниль – это не болезнь, Василиса. Это стая. И у стаи есть хозяин».

Я присела на корточки над серым лоскутом. Достала пинцет – руки, отметила я про себя, не дрожали, спасибо многолетней привычке. Подняла обрывок крыла на свет фонаря. Полупрозрачная перепонка с сизыми прожилками, на ощупь сквозь пинцет – как холодная зола. По краю – микроскопические крючочки. Ротовой аппарат я не нашла – сгорел, – но по строению крыла, по крючкам, по всей этой конструкции опыт вопил мне в оба уха знакомое слово.

– Паразит, – сказала я вслух. – Финн, банку. Плотную, с притёртой крышкой.

Финн, бледный до зелени, но не потерявший головы – мой мальчик, – метнулся к сумке.

Я опустила обрывок в банку, закрыла, подняла к свету. Внутри, на стекле, обрывок слабо, едва заметно светился остаточным рыжим – крадеными крохами фениксова огня.

– Итак, – сказала я. – Подведём итоги ночи. У нас не больной, Пельмень. У нас место преступления. И знаешь, что самое интересное? Паразиты не выбирают жертву по титулу. Дикий гаснец, говоришь, сосёт крохи из камней. А этот прилетел через весь дворец, мимо конюшен, мимо зверинца, мимо магической башни, – точно в эту чашу. Как по нитке. – Я повертела банку. – Его не просто вывели. Его навели. А наводят, дорогие мои, только на одно.

– На что? – шёпотом спросил Финн.

– На запах, – сказала я. – Или на то, что тут у вас вместо запаха. Значит, где-то есть тот, кто этим тварям запах феникса... скормил.

Пельмень медленно повернул ко мне голову.

«А ты страшная женщина, когда думаешь», – сказал он с уважением. —«Ладно. Раз пошла такая ночь – доставай пирог с почками. Военный совет объявляю открытым».

Глава 5. Паразитология тьмы и мантикора с флюсом

Утром я потребовала – и получила – закрытую аудиенцию у короля. Присутствовали: сам Освальд, Адриан, архимаг Теодор – глава дворцовых магов, пышный господин с бородой, уложенной волнами, – и, по настоянию короля, магистр Северин, королевский архивариус.

Северина я к тому моменту уже знала: тихий, сутуловатый человек лет шестидесяти, в вечном сером сюртуке, с мягким голосом и удивительно добрыми глазами за стёклышками пенсне. Он единственный во дворце с первого дня не глазел на меня, как на диковину, а просто помогал: сам принёс в оранжерею летописи о фениксах, сам разыскал для меня журналы кормления за десять лет, сам предложил: «Обращайтесь в любое время, дитя моё, архив – это память дворца, а память лечит не хуже трав». Мне он нравился. В мире, где половина двора смотрела на меня как на говорящую левретку, магистр Северин разговаривал со мной как с коллегой.

Я выложила на стол банку с обрывком крыла и рассказала всё: ночная засада, серый мотылёк, просевшее пламя. Про коржики промолчала – незачем.

Дольше всех молчал Теодор. Архимаг взял банку, поднёс к глазам, побледнел под своей волнистой бородой и поставил банку на стол так осторожно, будто она могла взорваться.

– Этого не может быть, – сказал он. – Это гаснец. Пустоглот-переросток. Они описаны в единственном источнике – в «Бестиарии запретных тварей» Малума, и Малум писал, что вывести боевого гаснеца невозможно: маточному гнезду нужен постоянный источник живой магии для прокорма, а любой источник они высасывают за неделю и дохнут. Их нельзя наколдовать. Их можно только... разводить. Годами. Как – не знает никто.

– Кто-то знает, – сказала я. – Больше того. Помните грифонью чуму в Эльстере? Кровяные черви. Я тогда решила – природный паразит, разносится мухами. А теперь смотрю на эту тварь и думаю: а с чего я взяла, что природный? Пельм... мой анализ говорит, что от червей и от этого крыла пахнет одинаково. Пустотой. Что, если черви – это личиночная стадия? Или ранний выводок? Проба пера. Кто-то сначала проверил своих тварей на грифонах в провинции – а теперь выпустил взрослых на главную цель.

– Тогда это не злодейство, – тихо сказал Адриан. – Это война. Спланированная, с разведкой боем.

Король сидел неподвижно, положив на стол тяжёлые кулаки. Потом спросил – тихо, и от этой тишины было страшнее, чем от крика:

– Кто?

– Не знаю, ваше величество. Пока – не знаю. Но знаю, что нужно искать. – Я загнула палец. – Первое: гнездо. Маточник. Теодор сказал главное: гнезду нужен постоянный источник живой магии для прокорма. Значит, оно не может быть далеко – тварей нельзя разводить за тридевять земель от кормушки. Оно здесь. Во дворце или рядом. Второе, – я загнула второй палец, – тот, кто ходит к гнезду. Твари сами себя не кормят и на цель сами не наводятся. Третье: мотив. Кому выгодно, чтобы погас феникс?

– Никому! – взорвался Теодор. – Феникс – сердце охранных плетений! Погаснет он – за год расползутся все щиты королевства, магия ослабнет повсеместно, целители, маяки, обереги... Это безумие, это никому не может быть выгодно!

– Простите великодушно, – раздался мягкий голос.

Все обернулись. Магистр Северин виновато поправил пенсне.

– Я лишь архивная крыса, господа, куда мне до высоких материй... Но раз уж речь зашла о выгоде и безумии. Сто двенадцать лет назад по королевству прокатился великий звериный мор – я поднимал хроники для госпожи зверолекаря. Тогда же, любопытное совпадение, прекратились последние достоверные встречи с драконами. И тогда же – я нашёл это в судебных архивах – прошёл процесс над некой сектой. Они называли себя «Тихое Небо». Проповедовали, что магия – это болезнь мира. Что боги создали мир простым и чистым, а магия – язва на нём, и всякий, кто гасит её, – целитель. Секту разогнали, вожаков казнили, бумаги сожгли... почти все. – Он развёл руками. – Я не смею ничего утверждать. Сказки, вероятнее всего. Но раз уж мы ищем безумцев с мотивом – вот вам безумцы, и вот вам мотив, милостью старых архивов.

В кабинете стало тихо.

– «Тихое Небо», – повторил король. – Теодор. Адриан. Поднять всё, что есть. Тихо. Без шума. А ты, зверолекарь... – он посмотрел на меня. – Ищи гнездо. Что тебе нужно?

– Доступ, – сказала я. – Везде, где есть живая магия. Начну с самого очевидного. Ваше величество, у вас ведь есть зверинец?

Королевский зверинец Драгенхольда занимал целый парк за восточным крылом и был, как мне гордо сообщил смотритель, «величайшим собранием магических тварей по эту сторону моря». Собрание встретило меня рёвом, свистом, клёкотом и одним плевком (плюнул двугорбый пламенный тапир, и я вовремя увернулась – плевался он кипятком).

Я шла вдоль вольеров, и мой [Зверолекарь] работал без остановки, как счётчик на кассе. Пара единорогов – самочка прихрамывает, застарелый ушиб, посмотрим. Виверны – упитанные, вот тут перекорм, привет, Лютик. Русалка в пруду – не рыба и не человек, система честно выдала «вне компетенции, но чешуя тусклая». Мелкий кракен в садке – здоров и всем недоволен. Жар-птицы – младшие сёстры феникса, три штуки...

И вот тут я остановилась.

Жар-птицы должны гореть. Не буквально – светиться изнутри, я видела одну на ярмарке в Эльстере, от неё было светло, как от лампы. Эти три сидели на жёрдочках тусклые, как курицы в ноябре. Смотритель, перехватив мой взгляд, вздохнул: «Захандрили с осени, госпожа. Думали, линька...»

Я пошла дальше уже целенаправленно, глядя не на лапы и зубы, а на огонь. И везде – везде, где было магии больше напёрстка, – я видела одно и то же. Тусклость. Лёгкую, ползучую, на четверть, на треть ниже нормы. Единороги. Жар-птицы. Пламенный тапир, который, по словам смотрителя, «раньше плевался куда дальше». Даже русалка.

Зверинец не болел. Зверинец доили.

– Пельмень, – тихо сказала я дракону у себя на плече. – Чуешь?

«Чую», – мрачно отозвался он. —«Здесь пахнет пустотой. Слабо, старо – но повсюду. Твари прикормлены на этом месте, женщина. Зверинец – их пастбище. Кормовая база. Гнездо где-то рядом – день полёта мотылька, не больше».

– То есть в границах дворца.

«То есть в границах дворца».

Закончить осмотр спокойно мне не дали: в дальнем конце парка обнаружился отдельный каменный вольер, из которого неслось утробное, страдальческое рычание, а вокруг топтались пятеро смотрителей с баграми и лицами приговорённых.

– Что там у вас?

– Мантикора, госпожа, – убитым голосом доложил старший. – Гроза. Третий день не жрёт, ревёт, на стены кидается. Целителя... то есть, простите, коновала нашего она в прошлом годе покалечила, теперь к ней никто не заходит. Думаем вот... стрелять, может, пока сама не околела.

Я заглянула сквозь решётку. В глубине вольера металось существо размером с быка: львиное тело, кожистые крылья, скорпионий хвост с жалом – и человекоподобная жуткая морда, перекошенная, с раздутой левой щекой.

С раздутой. Левой. Щекой.

– Так, – сказала я, снимая сумку с плеча. – Стрелять отставить. У вашей Грозы флюс.

– Чего у неё?..

– Зуб у неё болит, вот чего. Абсцесс. Видите, щёку разнесло? Она не бешеная, она третьи сутки на стенку лезет от зубной боли – я бы тоже лезла. Мне нужны: ведро мясного бульона, тёплого, костей не надо. Маковый отвар – у аптекаря дворцового есть, скажите, для меня. И два часа тишины: уберите отсюда всех с баграми, она от ваших багров ещё злее.

– Госпожа, туда нельзя! Она ж вас...

– Господа, – сказала я, – Я в своей жизни лечила питона по кличке Геннадий, который душил всё, до чего дотягивался, включая ветеринарного фельдшера, собственный хвост и один раз батарею отопления. После Геннадия ваша Гроза – это большая несчастная кошка с зубной болью. Бульон сюда.

Через час опоенная маковым бульоном мантикора дремала на боку, похрапывая и подёргивая скорпионьим хвостом (хвост мы на всякий случай – на всякий! я не самоубийца – примотали к бревну). Ещё через час я вскрыла абсцесс над больным клыком, вычистила – «как единорогу графа Ольма, – приговаривала я, – только зубов побольше и морда пострашнее», – промыла, обколола дёсны остатками отвара и вышла из вольера под беззвучный, восхищённый ужас смотрителей.

– Кормить неделю мягким, – распорядилась я, стягивая перчатки. – Бульон, фарш, каша. Через три дня посмотрю. И вот ещё что, любезные: кто у вас ходит по зверинцу ночью?

Смотрители переглянулись.

– Никто, госпожа. Ночью зверинец заперт. Ключи у меня да у смотрителя парка.

– И никто никогда не просил ключей? Не появлялся в неурочный час? Подумайте. Это важно.

Старший поскрёб в затылке.

– Дак... из господ-то никто. Учёный один ходит, было дело, с дозволения – травки собирает по ночам у вольеров, говорит, при луне сила в них. Тихий такой, обходительный, завсегда смотрителям по монетке...

– Что за учёный?

– Дак из дворца, госпожа. Старенький. В сером сюртуке ходит, в стёклышках этих... как их...

– В пенсне, – сказала я.

Во рту у меня стало сухо.

– Во-во, – обрадовался смотритель. – В пенсне. Магистр из архива. Душевный господин.

Вечером того же дня, вернувшись в оранжерею, я застала на пороге корзину. В корзине – засахаренные фрукты, бутыль южного вина и записка размашистым весёлым почерком:

«Лучшему зверолекарю– от скромного поставщика её пациентов. Прибыл в столицу по делам, наслышан о ваших подвигах, склоняюсь в восхищении. Есть разговор – деловой и странный. Завтра буду иметь честь. – Лоран».

– Лоран в городе, – сказала я Пельменю. – С деловым и странным разговором.

«Фруктовый самец», – опознал Пельмень, инспектируя корзину. —«Одобряю. У него хорошие поставщики. А что за странный разговор?»

– Завтра узнаем. – Я села у стола, на котором стояла банка с серым крылом, и придвинула к себе журнал наблюдений. – Знаешь, Пельмень, что мне не даёт покоя? Смотритель говорит: тихий обходительный магистр собирает по ночам травки у вольеров. И тот же тихий обходительный магистр сегодня – сам, первым, заметь, никто его за язык не тянул, – рассказал нам про секту гасителей магии. Сам подкинул версию.

«И что? Может, он полезный».

– Может. А может, я двадцать восемь лет наблюдаю одну и ту же сценку: когда в клинику приносят отравленную собаку, знаешь, кто из домашних первым и громче всех предлагает версии, кто бы это мог сделать? – Я постучала пальцем по банке. – Тот, кто сыпал.

«...Ты страшная женщина», – повторил Пельмень с ещё большим уважением, чем в прошлый раз. —«Но у тебя нет доказательств. Только чутьё».

– Поэтому мы никому ничего не скажем, – согласилась я. – Чутьё к делу не подошьёшь. Будем наблюдать. А наблюдать, дорогой мой, я умею лучше всего на свете.