Текст книги "Лапки прочь, ваше величество! (СИ)"

Автор книги: Алимран Абдинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Лапки прочь, ваше величество!

Глава 1. Дракон раскрывает карты. Частично

Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть, даже если ты уже живёшь в другом мире, владеешь клиникой для магических зверей и почти поцеловалась с герцогом.

Например, к тому, что твой дракон врёт тебе с первого дня знакомства.

– Итак, – сказала я, устраиваясь поудобнее на подушках герцогской кареты, которая везла нас в столицу. – Ты обещал рассказать, кто ты такой на самом деле. Начинай. У нас четыре дня дороги, и не думай, что я забуду.

Пельмень, развалившийся напротив на бархатной подушке (он потребовал взять подушку с собой, «иначе я никуда не еду, а без меня вы все погибнете»), сделал вид, что дремлет. Изумрудная чешуя переливалась в солнечном луче, круглый после завтрака живот мерно вздымался. Картина «невинный зверёк на отдыхе». Я в эту картину не верила ни секунды.

– Пельмень.

«Я сплю».

– Ты только что мысленно сказал, что спишь. Спящие так не делают.

«Я очень талантливый».

Напротив меня, у другого окна, беззвучно усмехнулся Финн. Мой тринадцатилетний помощник ехал в столицу с таким лицом, будто его везли прямиком в рай: он впервые в жизни покидал Эльстер, впервые ехал в карете с гербами и впервые в жизни имел при себе целых пять серебряков собственных сбережений, которые пересчитывал каждые два часа. Слышать Пельменя он не мог – дракона по-прежнему слышала только я, – но по моему лицу давно научился понимать, когда эти двое препираются.

За окном мимо плыли холмы, перелески и деревеньки. Где-то над нами, в небе, летел Вихрь, а на нём – Адриан: герцог заявил, что «карета – это для багажа и гражданских», и мы с Финном и Пельменем, стало быть, официально числились багажом. Впрочем, каждые пару часов сверху раздавался клёкот, тень грифоньих крыльев накрывала дорогу, и Адриан снижался «проверить, всё ли в порядке». В порядке было всё, кроме его умения делать вид, что он не проверяет каждые два часа, всё ли со мной в порядке.

Я вздохнула и пустила в ход тяжёлую артиллерию.

– Финн, – сказала я, – достань-ка из корзины окорок. Тот, копчёный. Я, пожалуй, съем его сама. Весь.

Изумрудное веко дрогнуло. Приоткрылся золотой глаз.

«Это шантаж».

– Это переговоры. Рассказывай, Пельмень. Ты сам сказал тогда, в стойлах: «пришла пора рассказать тебе, кто я такой и почему я тебя ждал». Прошло три дня. Пора, по-моему, наступила.

Дракон сел на подушке, обвил лапы хвостом и вздохнул так тяжело, будто я требовала у него государственную тайну. Хотя, как выяснилось через минуту, примерно её я и требовала.

«Хорошо. Но окорок вперёд».

Окорок был выдан. Уничтожен. И только облизав лапы с тщательностью, достойной лучшего применения, Пельмень заговорил.

«Во-первых, я не детёныш. Мне двести четырнадцать лет».

– Двести… – Я поперхнулась. – Ты же размером с кошку! Ты молоко из тряпочки пил!

«Я был истощён! И вообще, для дракона двести лет – это... – он замялся, и я впервые видела, чтобы Пельмень мялся, – ...это юный возраст. По-вашему – лет шестнадцать».

Я медленно откинулась на спинку сиденья.

Шестнадцать. Вечно голодный. Наглый. Уверен, что мир крутится вокруг него. Дуется, если что не по нему. Спит до полудня.

– Господи, – сказала я. – Я усыновила дракона-подростка.

«Я попрошу без ярлыков», – оскорбился Пельмень. —«Во-вторых. Моя мать – Изумрудная Королева, владычица Сокрытых гор и последняя хранительница драконьего рода. А я, соответственно, её младший сын. Принц, если тебе так понятнее».

– Принц, – повторила я. – Принц Пельмень.

«Вот поэтому я и не хотел рассказывать», – буркнул он. —«В-третьих. Драконы не вымерли. Сто лет назад мы ушли за Пелену – это граница, завеса в Сокрытых горах, её не пройти и не найти, если ты не дракон. Ушли не от хорошей жизни. За тридцать лет до ухода драконы начали угасать. Не болеть – именно угасать. Сильнейшие из нас, существа из огня и магии, тускнели, как угли под пеплом, и умирали. Целители не находили ран. Мудрейшие не находили причин. Мы называли это Тихой гнилью. А потом моя мать поняла одно: гниль приходит туда, где много магии. Чем ярче пламя – тем быстрее его... выпивают. И она увела всех, кто остался, за Пелену. Спрятала наш огонь от того, что его пьёт».

В карете стало очень тихо. Даже Финн, не слышавший ни слова, перестал пересчитывать серебряки – почувствовал.

– А ты? – тихо спросила я. – Как ты оказался снаружи? В мешке у торговца?

Пельмень отвёл глаза. Долго разглядывал собственный хвост.

«Я сбежал», – признался он наконец. —«За Пеленой... безопасно. И скучно. Сто лет одних и тех же гор, одних и тех же морд, и мама, которая говорит „нельзя" чаще, чем дышит. Я хотел посмотреть мир. Я выскользнул наружу – это стоило мне половины сил, Пелена не любит выпускать. А через месяц я почувствовал... это».

– Что – это?

«Как рвётся небо». – Он поднял на меня золотые глаза, и в них не было ни капли обычного нахальства. —«Кто-то прорезал дыру между мирами, Василиса. Заклинание такой силы, что его почувствовал даже я, полудохлый на другом конце королевства. Древнее заклинание. Призыв. Кто-то звал кого-то – из-за грани. Я полетел посмотреть, кого позвали. По дороге меня накрыло отдачей от того же заклинания – остатки сил как корова языком слизала, я сжался до размера кошки и грохнулся в лесу под Эльстером. А дальше сеть, мешок, торговец, Финн – и ты».

«Я остался с тобой не потому, что ты меня молоком поила»,– добавил он, помолчав. —«Хотя молоко было приличное. Я остался, потому что от тебя пахнет той самой прорехой. Тебя позвали, женщина. Не случайно затянуло – позвали. Кто-то очень сильный и очень отчаявшийся потратил чудовищно много магии, чтобы вытащить из-за грани именно тебя. И я хотел понять – кто. И зачем».

– И? Понял?

«Начинаю понимать», – мрачно сказал Пельмень. —«И мне не нравится то, что я понимаю. Смотри сама. Феникс – сердце магии этого королевства, самое яркое пламя по эту сторону Пелены, – угасает. Точно так же, как угасали драконы. Тихая гниль добралась до дворца. И ровно в этот момент небо рвётся – и в мир падаешь ты. Существо, которое лечит без магии».

Меня продрало холодом, несмотря на тёплый день.

– Ты хочешь сказать, меня позвали лечить феникса?

«Я хочу сказать, что кто-то в этом королевстве знал про Тихую гниль всё, чего не знали драконьи мудрецы. Знал, что обычная магия против неё бессильна. И был в таком отчаянии, что порвал небо». – Пельмень свернулся на подушке и закрыл глаза, показывая, что аудиенция окончена. —«Разбуди, когда будет обед. И вот ещё что, женщина. Когда приедем во дворец – не говори никому, что я дракон. Виверн я. Комнатный. Декоративный».

– Ты же чуть не спалил конюшню, когда я тебя в прошлый раз так назвала.

«То было дело чести. А это – маскировка. Чувствуешь разницу? Драконов сто лет никто не видел. Если во дворце узнают, что я есть, – начнётся такое, что твой феникс покажется мелкой неприятностью. Кто-то станет молиться. Кто-то захочет посадить в клетку. А кто-то...»– он не договорил, но я поняла: а кто-то пьёт яркое пламя. И ярче дракона в этом мире не горит никто.

Вечером, на постоялом дворе, я пересказала всё Адриану – он имел право знать, в конце концов, дракон орал свою тайну при нём. Герцог выслушал молча, глядя в огонь камина, и сказал только:

– Значит, тот, кто тебя позвал, – во дворце. И тот, кто гасит магию, возможно, тоже.

– Возможно, это один и тот же человек, – сказала я. – А возможно, два разных. И мы не знаем ни того, ни другого.

– Знаем главное. – Адриан повернулся ко мне, и в серых глазах отражался огонь. – Тебя втянули в это без спроса. Дважды: сначала из твоего мира, теперь – в столицу. И если кто-нибудь там решит, что зверолекарь Василиса – удобная фигура, которой можно жертвовать... – Он не договорил. Желваки на скулах сказали окончание за него.

– Адриан. Я еду лечить птицу, а не воевать.

– Я знаю. Поэтому воевать, если понадобится, буду я. – Он помолчал и добавил, глядя в сторону, тем особым деревянным тоном, каким говорил всё личное: – Я обещал ухаживать без крыльев. Но охранять я буду со всеми крыльями, какие у меня есть. Это не обсуждается.

– Так точно, ваша светлость, – сказала я, пряча улыбку.

Он покосился на меня – проверить, не издеваюсь ли. Я издевалась, конечно, но нежно, а этого он пока не различал. Ничего. Научится.

Утром четвёртого дня дорога взобралась на гребень холма, и Финн, высунувшийся в окно кареты, ахнул так, что проснулся даже Пельмень.

Внизу, в широкой долине, в петле сверкающей реки, лежал Драгенхольд.

Белые стены. Белые башни. Черепичные крыши цвета старой меди, сотни шпилей, мосты, парки, королевский дворец на скале над рекой – весь из светлого камня, легкий, будто вырезанный из кости. Над самой высокой башней дворца, в резной каменной чаше размером с дом, горел огонь. Его было видно даже отсюда, за много вёрст, – Вечный Огонь, отражение пламени королевского феникса, маяк, который, как рассказал мне Адриан, не гас ни на мгновение уже триста лет. По нему сверяли часы. По нему моряки находили путь в устье реки. Про него говорили: «Пока горит Огонь – стоит королевство».

Я смотрела на маяк и чувствовала, как по спине ползёт холод.

Огонь горел. Но даже отсюда, издалека, было видно: он не пылал, а тлел. Дрожал. Приседал под ветром, как пламя свечи на сквозняке, – пламя, которому по всем легендам полагалось быть ровным, как рассвет.

А по дороге навстречу нам тянулись люди – телеги, семьи с узлами. Не беженцы ещё, но уже почти. И каждый, проходя мимо, оглядывался на дрожащий огонёк над городом.

«Плохо дело», – тихо сказал Пельмень у меня в голове, и впервые за всё наше знакомство в его голосе не было ни капли иронии. —«Я такой огонь уже видел. Сто лет назад. Так горела моя бабушка. За месяц до конца».

– Значит, месяца у нас нет, – сказала я вслух. – Финн, убери серебряки. Пельмень, ты виверн. Адриан... – я высунулась в окно кареты и махнула рукой всаднику на грифоне, кружившему над дорогой. – Едем быстрее!

Глава 2. Король, который зовёт феникса Цыпой

Королевский дворец Драгенхольда встретил нас так, как и положено встречать спасителей отечества: нас три часа мариновали в приёмной.

Точнее, мариновал нас один конкретный человек – мэтр Багль, главный церемониймейстер двора, сухой господин с лицом человека, у которого постоянно ноют все зубы разом. Мэтр Багль выяснил, что у меня нет ни титула, ни герба, ни рекомендательных писем от трёх благородных фамилий, и впал в тихую панику, потому что протокол не предусматривал приёма королём «просто Василисы».

– Может быть, – страдал он, листая толстенную книгу церемоний, – вас можно провести как «иноземную мастерицу»? Нет, мастериц принимают по четвергам... Как «просительницу»? Но просительниц не пускают дальше второй залы... Госпожа, ну должен же у вас быть хоть какой-нибудь статус!

– У неё есть статус, – сказал Адриан голосом, от которого в приёмной завяли цветы. – Её вызвал король. Лично. Указом. Спасать феникса. Какая страница вашей книги предусмотрена для этого?

– Для этого... – мэтр Багль полистал книгу и совсем поник. – Для этого не предусмотрено ни одной страницы. За триста лет феникса ни разу не приходилось спасать.

– Поздравляю, – сказала я. – Вы присутствуете при историческом моменте. Впишете новую страницу. А теперь, пожалуйста, отведите меня к пациенту, пока новая страница не превратилась в некролог.

Мэтр Багль побледнел, схватился за сердце, но с места сдвинулся. Правда, по дороге нас ждало ещё одно испытание: регистрация «животных, допущенных во дворец». Вихря вписали мгновенно – боевые грифоны кавалерии в списках значились. А вот на Пельмене, восседавшем у меня на плече, церемониймейстер завис.

– Это... что?

– Виверн, – сказала я ровно. – Комнатный. Декоративный.

Пельмень на моём плече окаменел. Я почти слышала, как трещит его самолюбие.

– Комнатный виверн, – повторил Багль, вписывая. – Окрас... изумрудный. Особые приметы...

«Скажи ему: особая примета – испепеляющий взгляд, от которого дохнут церемониймейстеры».

– Приметы: прожорлив, – сказала я.

Так единственный дракон по эту сторону Пелены был официально зачислен в реестр дворцовой живности между левреткой камергера и попугаем третьей фрейлины. Пельмень не разговаривал со мной до самого тронного зала. Это были лучшие двадцать минут дня.

Король Освальд Второй оказался совсем не таким, каким я представляла себе короля.

Я ждала кого-то вроде мэтра Багля, только в короне. А в огромном кресле у окна – не на троне, трон пустовал в глубине зала, – сидел большой, грузный, старый человек в простом тёмном камзоле, с седой гривой, с руками молотобойца и глазами человека, который неделю толком не спал. Перед ним стояла нетронутая тарелка с обедом. У ног лежали две старые гончие, положив головы ему на сапоги, – собаки всегда чуют, кому сейчас плохо.

– Зверолекарь Василиса, ваше величество, – начал Багль, – прибывшая по вашему указу из Эльстера, в сопровождении его светлости герцога Вэйланда...

– Багль, – сказал король, не поворачивая головы. – Выйди.

– Но протокол представления...

– Багль. – Король повернулся. – Вон.

Церемониймейстера сдуло. Король тяжело поднялся – он был на голову выше даже Адриана – и подошёл ко мне. Вблизи стало видно: глаза красные, у рта складки, как трещины в камне.

– Так это ты остановила грифонью чуму, – сказал он вместо приветствия. – Ту самую, которую сто лет считали карой богов.

– Это была не кара, ваше величество. Это был паразит. Кары богов не лечатся отваром золотолистника, а паразиты – вполне.

Король хмыкнул. Внимательно посмотрел на меня – так, наверное, он смотрел на новые мечи: годится или нет.

– Мне доносили, что ты дерзкая.

– Вам доносили правду, ваше величество. Хотите, чтобы я извинилась, или хотите, чтобы я посмотрела вашу птицу?

Позади меня тихо, обречённо выдохнул Адриан. Гончие у кресла подняли головы. А король Освальд Второй, гроза трёх сопредельных держав, вдруг усмехнулся – криво, устало, но по-настоящему.

– Птицу, – сказал он. – Дерзкая – это хорошо. Льстецов у меня полный дворец, а Цыпе они не помогли.

– Цыпе?..

– Фениксу. – Король отвернулся к окну, и голос у него сел. – Ему триста лет, у него титул длиной в милю – Августейший Пламень Династии, Свет Короны и что-то там ещё, спроси у Багля. А я зову его Цыпой. Мне было пять лет, я удрал от нянек в Огненный зал, а он... он спустился с жаровни и грел меня крылом, пока меня искали. Всю ночь. Знаешь, каково это – когда тебя, сопляка, греет крылом бессмертное существо, видевшее твоего прадеда? – Он помолчал. – Он грел всех нас. Три века. Моего отца. Моего деда. А теперь он умирает, и весь мой двор, все мои маги, все мои золотые горы не могут сделать ничего. Только смотреть.

Он повернулся ко мне, и я увидела то, что он прятал за грубостью: обыкновенное горе обыкновенного человека, у которого умирает самое старое и самое верное существо в его жизни.

Хозяин. Передо мной стоял не король. Передо мной стоял хозяин умирающего питомца. А с ними я работать умела.

– Ведите, – сказала я мягко. – Посмотрим, что можно сделать.

Огненный зал занимал всю вершину главной башни. Круглый, с высоченным куполом, с окнами на все стороны света, – и посреди него, на возвышении, стояла жаровня. Не жаровня даже – каменная чаша в человеческий рост, покрытая рунами, отполированная тремя веками огня.

В чаше, среди углей, сидел феникс.

Я видела его на гравюрах в книгах, которые успела проглядеть в Эльстере: огненная птица размером с лебедя, оперение – расплавленное золото с алым, хвост – хвост кометы, глаза – два солнца. Существо, при виде которого полагалось падать на колени.

В чаше сидела большая серая птица. Пепельные перья, местами до тусклой белизны, местами – просто голая кожа в проплешинах. Хвост, некогда огненный шлейф, свисал за край чаши грязноватой паклей. Огонь в чаше не горел – тлел: слабые язычки бродили по углям, как последние гости по опустевшему дому. И запах – я узнала его сразу, этот запах ни с чем не перепутаешь, я слышала его сотни раз в клинике у клеток тяжёлых пациентов: сухой, пыльный запах угасающего тела.

Феникс повернул голову на звук наших шагов. Медленно, с усилием, как очень старая, очень больная птица.

И посмотрел на меня.

Глаза у него остались прежними – не тронутые серостью, два озера расплавленного золота. И когда этот золотой взгляд встретился с моим, у меня внутри что-то ёкнуло – странно, невпопад, как будто я его уже... где-то...

Я моргнула. Наваждение прошло. Мало ли золотых глаз я видела – вон, на плече целый Пельмень сидит.

Пельмень, кстати, на плече окаменел снова – но уже не от оскорблённого самолюбия. Он смотрел на феникса, вытянувшись в струнку, и я чувствовала, как мелко-мелко дрожит его хвост у меня на спине.

«Так близко...»– прошептал он у меня в голове. —«Я думал, легенды врут. Женщина. Ты видишь то же, что и я? Это же...»

«Умирающая птица, – подумала я как можно твёрже, потому что дрожать сейчас было нельзя ни мне, ни ему. – Это умирающая птица, Пельмень. А я зверолекарь. Работаем».

Я подошла к чаше. Стража у дверей напряглась, король махнул рукой: пусть. Жрецы-огнехранители в алых балахонах – их было шестеро, они непрерывно молились по углам зала – уставились на меня с ужасом: к Пламени Династии никто не смел приближаться без обряда очищения, поста и трёхчасовой службы.

Я протянула руку к серой птице.

– Здравствуй, – сказала я тихо, тем самым голосом. – Я Василиса. Я пришла помочь. Можно?

Феникс смотрел на меня золотыми глазами. Потом – медленно, с трудом, как старик, кивающий головой, – наклонил шею и подставил её под мою ладонь.

Сзади ахнули жрецы. Кажется, за триста лет феникс не подставлял шею никому, кроме королей.

А я коснулась горячих – всё ещё горячих – перьев, и мой [Зверолекарь] развернулся в полную силу.

И я перестала понимать что бы то ни было.

Потому что феникс не был болен.

Я чувствовала его тело так же ясно, как чувствовала когда-то тимпанию у коровы Зорьки и сепсис у Вихря. И тело говорило: органы в порядке. Сердце – мощное, ровное. Лёгкие чистые. Ни воспаления, ни опухолей, ни инфекции, ни отравления. Ни-че-го. По всем признакам передо мной сидела здоровая птица.

Здоровая птица, которая умирала.

Единственное, что кричало тревогой, – это... как это описать... уровень. У любого живого существа, как я успела понять в этом мире, есть внутренний огонь – у кого-то крошечный, как у курицы, у кого-то побольше. У феникса этот огонь должен был быть океаном. А я чувствовала – лужицу. Мелкую, дрожащую лужицу на дне пересохшего океана. И лужица эта не пополнялась, хотя должна была: феникс сидел в солнечном зале, на священных углях, его кормили по всем канонам – а огонь всё равно убывал. По капле. Постоянно.

Я убрала руку и медленно выдохнула.

Знаете, на что это было похоже? На корову, которая ест за троих и тощает. На пса, которому дают лучший корм, а он – кожа да кости. Любой ветеринар вам скажет, что это значит: где-то внутри сидит нахлебник. Тот, кто ест твою еду раньше тебя.

– Ваше величество, – сказала я, поворачиваясь. – Скажите, как он ест? Аппетит есть?

– Ест? – Король растерялся. – Он... феникс питается светом и священным маслом. Масло принимает исправно, жрецы следят. Света – вон, весь зал.

– То есть кормление не нарушено, а он тощает. Точнее – тускнеет. – Я посмотрела на серую птицу. – Ваше величество, я скажу вам странную вещь, и прошу дослушать до конца. Ваш феникс не болен. У него ничего не отказало, ничего не воспалено, он не отравлен и не проклят – по крайней мере, в том смысле, который я могу нащупать. Он здоров. И при этом он угасает, потому что его огонь – его магия, его жизненная сила, называйте как хотите – куда-то утекает. Постоянно. Быстрее, чем он успевает её восполнять. Он не болен, ваше величество. Его – пьют.

В зале стало очень тихо. Жрецы перестали молиться. Король смотрел на меня, и лицо его медленно каменело.

– Пьют, – повторил он. – Кто?

– Вот это, – сказала я, – мы и будем выяснять. Мне нужно: доступ в этот зал в любое время дня и ночи. Журналы кормления за последний год – когда, кто, сколько масла, из какой партии. Список всех, кто входит в зал, – всех, включая вас, ваше величество, и уборщиков. И помещение под лабораторию где-нибудь неподалёку. Да, и ещё: с этого дня масло для феникса будете при мне вскрывать из запечатанных сосудов, выбранных мной наугад из кладовой.

– Это неслыханно! – взвился старший жрец, багровый, как его балахон. – Триста лет никто не смел...

– Триста лет он не умирал, – отрезала я. – Что-то изменилось, святой отец. И пока мы не найдём – что, менять придётся всё. Начиная с масла.

Жрец задохнулся. Король поднял ладонь – и стало тихо.

– Делайте, как она говорит, – сказал он. – Все. Всё. – Он повернулся ко мне, и в красных от бессонницы глазах было столько надежды, что мне стало страшно. – Моё слово в силе, зверолекарь. Спасёшь Цыпу – проси что хочешь. Любое желание. Хоть полкоролевства, хоть...

Он не договорил, но я услышала. И Адриан, стоявший у дверей, тоже услышал – я почувствовала его взгляд между лопаток.

Хоть дорогу домой. Король в силах вернуть меня домой!

– Сочтёмся, ваше величество, – сказала я. – Сначала – пациент.

Поздно вечером, когда меня наконец оставили в покое в отведённых мне покоях (покоях! у меня в жизни не было покоев, у меня была однушка в Бирюлёво), я не выдержала и вернулась в Огненный зал одна. Стража меня пропустила – королевский приказ уже разошёлся по дворцу.

Феникс не спал. Серая птица сидела в тлеющей чаше и смотрела в высокое окно, на звёзды.

– Не спится? – спросила я, подходя. – Мне тоже.

Я села на ступени возвышения, рядом с чашей. От углей шло слабое тепло – как от остывающей печки.

– Знаешь, – сказала я серой птице, – у меня в прошлой жизни был пациент. Кот. Старый-престарый, хозяйка его с рук не спускала. Все анализы в норме, а он гас. И знаешь, что оказалось? Хозяйкин зять втихаря кормил его своими таблетками – «от вредности», говорил. Мы зятя вычислили по волоску на свитере. – Я посмотрела на феникса. – Я к чему. Я ещё не знаю, кто твой «зять». Но я его найду. Я, честно говоря, довольно упрямая. Спроси у моего дракона, он подтвердит. Так что ты, пожалуйста, продержись. Ладно? Просто продержись, а остальное – моя работа.

Феникс медленно повернул голову.

И посмотрел на меня – золотым, невозможно золотым глазом. Внимательно. Осмысленно. Так, как не смотрят птицы – даже магические, даже трёхсотлетние.

Где-то я уже видела этот взгляд. Не «похожий». Этот самый.

Дождь. Переулок. Лужа у мусорного бака...

Мысль мелькнула и ушла, как рыба под корягу, – я не успела её ухватить. Феникс отвернулся к окну. Угли в чаше слабо вздохнули.

А я пошла спать, унося с собой странное, щекочущее чувство, что мой пациент знает о моём деле куда больше меня.

Как выяснилось довольно скоро – так оно и было.