Текст книги "Лапки прочь, ваше величество! (СИ)"

Автор книги: Алимран Абдинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Глава 8. Школа, кречет и фальшивый трактат

Следующие две недели я жила тройной жизнью, и не спрашивайте, когда я спала.

Жизнь первая, дневная и публичная: королевский зверолекарь Василиса открывала школу.

Идея выросла сама, из очереди. Ко мне записывались за две недели; я физически не успевала; а между тем половина «столичных» случаев была проста, как мычание, – их мог бы вести любой толковый человек, умеющий отличить наминку от перелома и знающий, что виверна нельзя кормить конфетами. Таких людей в этом мире не существовало – потому что их никто никогда не учил.

Значит, надо учить.

Король подписал хартию за один вечер – я подозреваю, во многом потому, что затея была отличной ширмой: пока «зверолекарка возится со своей школой», никому и в голову не придёт, что она возится с заговором. Под школу отдали пустующее крыло возле оранжереи; над входом, по личному настоянию его величества, высекли в камне девиз, который он подсмотрел на моей эльстерской вывеске и от которого пришёл в восторг:

«ДОРОГО, НО ОНИ ВЫЖИВАЮТ»

– Лучший девиз из всех, что я утверждал, – сказал король, любуясь. – Честный. Надо будет предложить казначейству.

Первый набор Королевской школы зверолечения составили: Финн (заместитель директора по всему, гроза поставщиков); Мирра (о ней чуть позже); Брок – седой ветеран грифоньей кавалерии, списанный по увечью, с руками нежными, как у повитухи, – его привёл Адриан со словами «он выхаживал грифонят, которых бросали матери»; и Тимо – юный жрец-огнехранитель, тот самый, что единственный из всей братии не проклинал мои журналы, а тайком их перерисовывал. Старший жрец отлучил его от служения за «переход к еретичке»; Тимо пришёл ко мне с узелком и красными глазами, и был зачислен на полное довольствие в тот же час.

Плату я установила по эльстерскому принципу: богатые платят за всё, и платят втридорога. Бедные не платят ничего. Каждое утро перед школой выстраивались две очереди: справа – кареты с гербами, слева – горожане с козами, котами и певчими птицами в клетках. Кареты косились на коз. Козы жевали каретные кисти. Идиллия.

С Миррой всё выяснилось на десятый день, и выяснилось громко.

В разгар утреннего приёма двери школы распахнулись от удара, и на пороге воздвигся немолодой господин в дорожном платье, с лицом цвета спелой сливы и голосом, от которого попадали клетки с канарейками:

– ГДЕ ОНА?!

За его спиной маячили двое слуг и – я сразу приметила – большая дорожная клетка, наспех укрытая попоной, из-под которой слышалась какая-то очень нехорошая, бьющаяся возня.

Мирра за соседним столом стала белее своего фартука.

– Отец...

– Виконтесса Мирра Ольберг! – прогремел господин. – Три месяца! Три месяца моя дочь, по официальной версии, гостит у тётки в Приморье! И где я нахожу её милостью добрых людей?! В столице! В фартуке! По локоть в... в... что это на тебе?!

– Это козье, отец. Оно отстирывается.

– Она ещё и дерзит! Собирайся. Немедленно. Ты возвращаешься домой, и мы забудем этот позор, как страшный...

Клетка за его спиной издала жуткий сдавленный хрип и забилась.

Я уже шла туда – на такие звуки я иду раньше, чем успеваю подумать.

– Что у вас в клетке, виконт?

– Не ваше... – начал он и осёкся, потому что хрип стал захлёбывающимся. Слива на его лице сменилась мелом. – Кречет. Ловчий кречет, лучший в трёх графствах, вёз показать столичным знатокам... с утра бился, а теперь... Сокольничий остался в имении, я...

Я сдёрнула попону. В клетке, распластав крыло, бился белоснежный кречет; зоб его был раздут, клюв судорожно разевался, и с каждой попыткой вдоха птица слабела на глазах. Закупорка зоба, увидела я. Плотный ком – судя по всему, скормили цельную мороженую тушку, второпях, в дорогу, – и ком встал намертво, пережимая дыхание.

Минуты. У нас были минуты, и заняты были обе мои руки – я держала бьющуюся птицу.

– Мирра. Инструмент.

Она уже стояла рядом. Не спрашивая – какой: за десять дней она вызубрила укладку моей сумки лучше меня. Зонд с оливой. Масло. Корнцанг.

– Держу голову, – сказала я. – Крыло прими. Отец ваш пусть отойдёт и не дышит... Виконт! Отойти и не дышать – это медицинское назначение!

Дальше мы работали вдвоём, молча, четыре руки – как одна пара. Мирра фиксировала, подавала, промывала зонд – по учебнику, по моему учебнику, который она переписывала по ночам своим бисерным виконтесским почерком, – и когда злосчастный ком наконец подался, сдвинулся и птица судорожно, со всхлипом, задышала, – в школе было так тихо, что я слышала, как капает масло с зонда.

Кречет обмяк у меня в руках – живой, дышащий, оскорблённый до глубины души. Мирра, не дожидаясь команды, уже устраивала его в тёплый бокс, уже писала на табличке режим выпаивания – и руки у неё не дрожали. У её отца – дрожали.

– Она... – виконт Ольберг сглотнул. – Она всегда была... с птицами, с лошадьми, с детства, я думал – блажь, пройдёт... Виконтессе не пристало...

– Виконт, – сказала я, снимая перчатки. – Ваша дочь только что спасла лучшего кречета трёх графств. Через год она будет лучшим птичьим лекарем королевства – говорю вам как человек, который видел много рук. Вы, конечно, можете увезти её домой, выдать замуж и похоронить этот дар под вышиванием. А можете через год принимать у себя в имении королевского зверолекаря Мирру Ольберг, гордость рода, о которой пишет столичная хроника. Мода, знаете ли. – Я понизила голос до доверительного. – Сам его величество считает зверолечение благороднейшим из искусств.

(Его величество, проходивший в этот момент мимо школы с прогулки, был немедленно приобщён: «Ольберг! Твоя девчонка? Золотые руки! Горжусь такими подданными!» – король подмигнул мне из-за виконтского плеча совершенно по-мальчишески.)

Виконт Ольберг уехал в тот же день – один, оставив дочери содержание, слугу и наказ «писать матери дважды в неделю». Мирра проплакала полчаса в чулане с перевязочным материалом, вышла с сухими глазами и попросила разрешения остаться на ночное дежурство.

Жизнь вторая, ночная и тайная, шла своим чередом: Пельмень дежурил у Соколиной башни.

Сообщник в сером плаще больше не появлялся – после ночной стычки залёг. Зато через ночь, в глухой час, к башне приходил другой. Сутулый. В сюртуке. Он отпирал смазанный замок своим ключом, поднимался наверх, проводил там час – и Пельмень, распластавшийся на карнизе, видел через щель в ставне, как тихий добрый магистр Северин ходит между рядами коконов с ведром краденого света, как заботливо, по-хозяйски, доливает плошки, поправляет сбившийся теневой шёлк – точь-в-точь садовник в парнике. Один раз он остановился у большого кокона, положил ладонь на дышащую серую поверхность и что-то долго, ласково говорил – Пельмень не расслышал слов.

«Он с ней разговаривает, женщина», – доложил дракон, и его передёрнуло от загривка до хвоста. —«С королевой. Как ты – с пациентами».

Доказательство? Да. Для нас. А для суда – слово «боевого виверна», переведённое безродной зверолекаркой. Адриан был прав: нужно было брать с поличным, у гнезда, при свидетелях из большого круга – и мы готовили эту ловушку на предпоследнюю ночь перед затмением, когда Северин, по всей логике, придёт к гнезду в последний раз.

Логика – отличная штука. Жаль, что у противника она тоже была.

Первый ход Северин сделал изящно и почти любя. В один прекрасный вечер он явился ко мне в оранжерею сам – с извинениями, с коробочкой засахаренного имбиря («слышал, вы любите сладкое, дитя моё») и с толстым фолиантом в переплёте, от старости похожем на кору.

– Я рылся в дальних хранилищах, – сказал он, сияя добрыми глазами поверх пенсне, – и нашёл нечто, что, возможно, спасёт всех нас. «Уложение об огненном пресуществлении», список третьего века! Здесь описано пред-возрождение феникса, дитя моё! Оказывается, угасание перед перерождением – не смерть! Это кокон! И наши предки знали обряд, как помочь птице переродиться: в ночь наибольшей слабости пламя следует полностью погасить – священной водой, с молитвами, вот тут перечислены, – дабы «старая зола не мешала новой искре». Одна ночь тьмы – и наутро из остывшей чаши восстаёт обновлённый феникс! Я уже показал старшему жрецу – он в восхищении, он готов провести обряд...

Он говорил ещё долго – увлечённо, светло, с дрожью подлинной надежды в голосе, и это было лучшее актёрское исполнение, какое я видела в жизни. Я слушала, кивала, листала фолиант – пергамент, вязь, печати, всё чин по чину, – и внутри у меня работал холодный счётчик.

Погасить пламя полностью. На всю ночь. За чем? – за три дня до затмения, как я быстренько прикинула по «ночи наибольшей слабости» из его же таблиц.

Знаете, как это звучит для ветеринара? «У вашего пациента сильный жар. Рекомендуем на ночь заморозить пациента в леднике – жар гарантированно пройдёт». Жар пройдёт, ага. Вместе с пациентом.

Любую болезнь тело побеждает, пока в нём есть чем гореть. Единственное, что держало феникса, – та самая последняя лужица на дне. Погасить её своими руками, освящённой водичкой, с молитвами – и тварям в Чёрный полдень даже трудиться не придётся. Приходи и собирай пепел. Не возрождение – гарантия смерти, оформленная как спасение. И подписана она будет не Северином, нет. Жрецами. Мной, если я поведусь. Королём, если поведутся все.

– Это невероятно, магистр, – сказала я, поднимая на него сияющие (надеюсь) глаза. – Вы, возможно, спасли королевство. Оставите мне список? Хочу выверить всё до буквы – сами понимаете, ответственность.

– Разумеется, дитя моё, разумеется! – Он растрогался, кажется, до слёз. Мастер. Какой мастер пропадал.

Ночью над фолиантом собрался консилиум: я, Адриан, Пельмень и Финн, которого я подняла с постели, сунув ему в руки лупу.

– Финн. Ты у нас в прошлой жизни, до честного трудоустройства, каким промыслом жил? Только честно, амнистия давно объявлена.

Финн шмыгнул носом.

– Бумажным, тётенька Василиса, – сказал он с достоинством. – Прошения писал за неграмотных. Ну и... подправлял кое-что. По мелочи. Даты там, печати... Я завязал!

– Знаю, что завязал. Расчехляйся на одну ночь. Скажи мне как мастер мастеру: это писано в третьем веке?

Финн склонился над фолиантом. Понюхал. Поскрёб ногтем уголок. Посмотрел страницу на свет. Лизнул (я вздрогнула) краешек чернильного росчерка. Хмыкнул. Ещё раз посмотрел на свет – под другим углом.

– Не-а, – сказал он наконец с полной профессиональной уверенностью. – Пергамент – да, старый, настоящий, небось из архива пустой лист выдрали, там на задах цельные книги чистых листов гниют. А писано – свежее. Года не будет. Чернила орешковые, правильные, состаренные – уважаю, грамотная работа, – но связку-то он на рыбьем клею делал, а рыбий клей за триста лет знаете как стеклянеет? А тут пружинит. И вот тут, где буквица золочёная, – золото на современном грунте лежит, старые мастера так не грунтовали. Красивая работа, тётенька. Дорогая. Но новодел.

В оранжерее повисла тишина. Пельмень уважительно присвистнул – мысленно, но все почувствовали.

– Итак, – сказал Адриан ровным голосом, каким он, я подозреваю, командовал «залп». – Он сделал ход. Подделка, жрецы в восторге, обряд гашения за три дня до затмения. Если мы промолчим и не проведём обряд – жрецы и полдвора нас же обвинят, что мы уморили птицу, отвергнув спасение. Если проведём – птица мертва. Ловушка на обе двери.

– Значит, откроем третью, – сказала я. – Мы согласимся на обряд. Назначим его, объявим, подготовим – всё как он хочет. Пусть расслабится и считает дни. А в ночь перед обрядом возьмём его у гнезда – с ведром, с ключом, с руками в теневом шёлке. При короле и свидетелях. Обряд отменится сам собой – по причине ареста автора.

Адриан посмотрел на меня долгим взглядом.

– Знаешь, – сказал он, – Лиам как-то спросил меня, не страшно ли жениться на женщине, которая вскрывает мантикор. Я ему сказал: страшно не это.

– А что?

– Играть против неё в стратегии, – сказал герцог и впервые за вечер улыбнулся.

(Про «жениться» я, разумеется, расслышала. И он расслышал, что я расслышала. И мы оба сделали вид, что никто ничего не расслышал, потому что в комнате был Финн, дракон и поддельный фолиант, а для таких разговоров полагается обстановка получше. Но щёки у меня горели до утра, вот что я вам скажу.)

План был хорош. Честное слово, хорош.

Мы просто не знали, что у магистра Северина в запасе был ещё один ход. И сделал он его первым.

Глава 9. Арест

За пять дней до затмения, на рассвете, в мою оранжерею постучали. Так стучат только люди, которым разрешено ломать дверь, если не откроют.

На пороге стоял капитан дворцовой стражи – немолодой, с несчастным лицом порядочного человека при поганом деле, – а за ним десяток гвардейцев и, чуть поодаль, старший жрец в парадном багровом облачении и с выражением триумфа на постном лице.

– Госпожа зверолекарь. По повелению Королевского совета – досмотр помещений. Поступил донос.

– Какой донос, капитан?

– Анонимный, – с отвращением сказал капитан. – О том, что вы... – он заглянул в бумагу и споткнулся, – «сами разводите тварей, коими губите Пламя Династии, дабы, исцелив опосля, стяжать награду и власть».

Логика доноса была старой, как мир, и оттого – убийственной: поджигатель, который «первым заметил пожар». Явилась ниоткуда, ровно когда птице стало хуже. Единственная «видела» тварей – по её же словам. Требует неограниченного доступа. Копается в журналах. Прикормила короля...

– Ищите, – сказала я, отступая от двери. – Мне скрывать нечего.

Мне действительно было нечего скрывать. Беда в том, что за меня уже постарались.

Их нашли через десять минут – в леднике при оранжерее, за коробами с вакцинными склянками: холщовый свёрток, а в нём три серых кокона. Живых. Тёплых той самой изнаночной нетеплотой. Я смотрела на них и вспоминала, как позавчера у ледника крутился незнакомый истопник, «присланный заменить прогоревшую решётку», и как я, по уши в приёме, махнула рукой: меняй.

– Это не моё, – сказала я. – Это подброшено. Позавчера здесь был чужой работник...

– Разумеется, подброшено, – светло согласился старший жрец. – Все так говорят. Капитан, исполняйте.

А дальше всё покатилось быстро и страшно, как телега с горы. Гвардейцы шагнули ко мне. Финн с воплем повис на ком-то из них. Мирра встала в дверях приёмной, раскинув руки, – виконтесса до мозга костей, её отодвигали вчетвером и очень вежливо.

А Пельмень...

Пельмень, спавший на своей подушке, взвился в воздух изумрудной пружиной, встал между мной и стражей – и полыхнул.

Не в людей – выше голов, в потолок, – но полыхнул по-драконьи, длинно, гулко, с рёвом, от которого вылетели два стекла, и в это короткое зелёное зарево вместился весь его драконий гнев и вся его драконья суть, и спрятать её было уже невозможно.

В наступившей звонкой тишине кто-то из гвардейцев сказал слабым голосом:

– Мамочки. Дракон.

– Тварь! – взвизгнул старший жрец, тыча пальцем. – Вот! Вот её тварь! Ручное чудовище! Хватайте!!

На Пельменя набросили сеть – специальную, глушащую, из обоза жрецов; я успела заметить, как заботливо, заранее она была приготовлена, – и когда плетёные свинцовые нити коснулись изумрудной чешуи, мой дракон закричал. Не в голове у меня – вслух, тонко, по-звериному, как кричит зверь в капкане, и от этого крика во мне что-то оборвалось.

– Не сметь! – Я рванулась к нему. – Ему больно! Это глушилка, она его выпивает, снимите, он не сопротивляется, НЕ СМЕЙТЕ!..

Меня держали трое. Хорошо держали, профессионально, без синяков – спасибо, капитан. В свинцовой сети, придавленный к полу, хрипел и бился мой дракон. По оранжерее летал пух из распоротой подушки. За окнами уже гудела, собираясь, толпа: «Дракон! У зверолекарки – дракон! Живой!»

Последним, что я увидела, когда меня выводили, был Финн – он стоял белый, со сжатыми кулаками, и смотрел на меня.

– Финн! – крикнула я через плечо. – Школа на тебе и Мирре! Приём не отменять! Стрелу барона перевязать в полдень!

Потому что – что бы ни горело – приём не отменяют. Это, если хотите, всё, что я знаю о жизни.

Дальнейшее я стану пересказывать коротко, потому что подробно – противно.

Меня поместили «под охранное содержание» в башню – не в подземелье, спасибо королю: его величество, говорят, при известии о моём аресте разнёс кулаком дубовый стол, но против единогласного Совета, доноса, вещественных улик и – главное – обезумевшего от «дракона в сердце дворца» двора не мог сделать ничего. Точнее, мог: он пришёл ко мне в башню в первый же вечер, сел на единственный табурет, долго молчал и сказал:

– Я тебе верю, девочка. Но я король. Королю верить нельзя – королю можно только знать. Дай мне что-нибудь, что можно знать.

– Дайте мне три дня и одну ночь у Соколиной башни в западном парке, ваше величество. С вами и десятком верных людей.

– Соколиная башня заперта двадцать лет.

– Вот именно, – сказала я. – Спросите у архива, у кого ключ.

Король ушёл, тяжело ступая, и по его спине я видела: услышал.

Пельменя держали этажом ниже – в клетке, обмотанной той же свинцовой сетью, под охраной жрецов. Мне выхлопотали – Адриан выхлопотал, наорав, по слухам, на весь Совет так, что тряслись гобелены, – право «ухода за животным-уликой» дважды в день. Я приходила, просовывала сквозь прутья миски, меняла воду и смотрела, как гаснет мой дракон: сеть пила его так же, как твари пили феникса, медленно, подло, по капле. Чешуя тускнела. Золотые глаза стали медными.

«Не реви», – сказал он мне на второй день еле слышно. —«Ты не ревёшь, когда лечишь. Значит, и сейчас не смей. Значит, лечи».

– Ты мой пациент, понял? – Я просунула руку сквозь прутья и положила ладонь на тусклый изумруд. – А пациентам умирать запрещено. Расписанием. Вон, на стенке висит.

«На стенке висит молитва об изгнании скверны».

– Значит, у жрецов такое расписание. Держись, принц. Три дня.

Адриан приходил каждый вечер – его пускали: попробовали бы не пустить. Он садился по ту сторону решётки, докладывал коротко, по-военному: Лиам с верными людьми скрытно стережёт Соколиную башню («туда никто не входил – он затаился, но твари летают каждую ночь, гнездо живо»); Лоран землю роет по своим каналам, обещал бумаги со дня на день; Теодор изучил подброшенные коконы и готов присягнуть, что им месяц от роду, а меня во дворце – сорок дней, и это уже что-то; Финн и Мирра держат школу, очередь с козами не уменьшилась ни на одного козла, горожане в мою виновность не верят и шумят.

– А двор?

– Двор верит в то, во что удобно, – сказал Адриан. – Суд назначен. Совет постановил... – он на мгновение сжал челюсти, – рассмотреть дело безотлагательно, «дабы очистить дворец от скверны до священного затмения». Заседание – утром Чёрного полудня.

Я сидела на койке и слушала, как в ушах у меня медленно, ледяно щёлкает мозаика.

Донос – за пять дней до затмения. Арест, дракон, скандал, весь дворец стоит на ушах, все верные люди – кто стережёт башню, кто роет бумаги, кто держит оборону в Совете. Суд – утром затмения. Все – король, стража, маги, жрецы, двор до последнего пажа – утром Чёрного полудня будут сидеть в судебной палате и смотреть на меня.

Спиной к Огненному залу.

– Адриан, – сказала я медленно. – Он не собирается меня осудить. Посмотри на расписание. Я – не обвиняемая. Я – представление. Он собрал весь дворец в одну залу на утро затмения и дал им смотреть увлекательный процесс. Суд – это не удар. Суд – это ширма. Пока вы все будете спасать меня... – у меня пересохло в горле, – его твари будут в четырёхстах шагах, в пустом зале, убивать моего пациента. При зрителях, но без свидетелей.

Адриан молчал долго. Потом сказал – тихо и страшно:

– Значит, дадим ему представление. Ты выиграешь суд, Василиса. Быстро. Потому что в полдень занавес – и нам всем нужно быть совсем в другом зале.

Глава 10. Суд второй, гораздо хуже первого

Судили меня в Палате Королевского совета – с колоннами, с ярусами скамей, с гербами до потолка. Народу набилось – как когда-то в эльстерскую ратушу, только вместо тётки Бруны в первом ряду сидели герцогини, а на возвышении – сам король, мрачнее тучи, и пятеро советников.

Обвинял, разумеется, не Северин – что вы, магистр Северин был слишком скромен для трибуны. Обвинял старший жрец при поддержке казённого законника; Северин сидел сбоку, в рядах «учёных экспертов», сложив на коленях сухие ручки, и смотрел на меня с состраданием. Искренним, я почти уверена. Он вообще, я думаю, искренне меня жалел – как жалеют славную собаку, которую приходится усыпить, потому что она не вписалась в планы.

Обвинение было выстроено на совесть: явилась ниоткуда – ровно к беде. Тварей никто не видел, кроме неё. Коконы – вот они, в её леднике. Дракон – вот он, скрывала чудовище в сердце дворца. И финальный аккорд, от которого ахнули ярусы: «а когда честные слуги Пламени отыскали в архивах древний обряд спасения – обвиняемая, по свидетельству жрецов, тянула и препятствовала!»

Я поднялась, когда мне дали слово, и в который раз в этой жизни подумала, что все суды одинаковы, что в Москве, что в Эльстере, что здесь: выигрывает не тот, кто прав, а тот, кто лучше подготовил документы.

У меня документы были подготовлены.

– Высокий Совет. Меня обвиняют в том, что беда пришла со мной. Проверим по бумагам – здесь любят бумаги, я тоже. – Финн и Мирра внесли и разложили на столе перед советниками стопки журналов. – Вот городские хроники маяка: смотрители Вечного Огня триста лет отмечают его силу. Извольте: тускнеть маяк начал одиннадцать месяцев назад. Я въехала в ворота Драгенхольда сорок четыре дня назад – вот подорожная с датой. Либо я гашу вашего феникса из Эльстера силой мысли, либо обвинение путается в числах. Далее: коконы из моего ледника. Архимаг Теодор!

Теодор поднялся – пышный, важный, злой.

– Подтверждаю под присягой: исследованным коконам не более месяца от роду. Заложены они, судя по стадии, существом взрослым и давно кормленым. Госпожа зверолекарь не могла ни привезти их, ни вывести за срок своего пребывания. Тот, кто их вырастил, живёт при дворце давно. Годы.

По ярусам пополз шёпот. Старший жрец пошёл пятнами:

– Слова! А дракон? Дракона она тоже не скрывала?!

– Скрывала, – сказала я. – Признаю. Скрывала, потому что вы, святой отец, при виде него сделали ровно то, что я предвидела: сеть и клетку. Этот дракон – детёныш, последний известный дракон этого мира, и он – не улика. Он свидетель. Жаль, что суд не слышит зверей... Впрочем. – Я повернулась к советникам. – Высокий Совет, у меня есть свидетели, которых суд услышит. Ваша воля – вызвать их.

– Кого же? – устало спросил старейший советник.

– Во-первых, смотрителей королевского зверинца – они расскажут, кто годами ходит туда ночами «за травками». Во-вторых, купца Лорана, поставщика двора, – у него при себе торговые расписки: кто в этой столице три года скупает через подставных лиц теневой шёлк и лунный воск, единственное на свете сырьё для гнездовой выстилки пустоглотов.

Двери отворились. Лоран – ослепительный, в лучшем камзоле, с поклоном ровно той глубины, какая положена Совету, и ни дюймом ниже, – внёс и выложил на стол кожаную папку.

– Копии заверены гильдией менял, ваши милости. Платежи шли через семь посредников, но золото, как вода, всегда где-то вытекает. Вытекало оно... – он выдержал паузу профессионального рассказчика, – из фонда закупок Королевского архива. Подписи распорядителя прилагаются.

И тут – на этих словах – по палате пронёсся общий вздох, и все головы, одна за другой, начали поворачиваться к скромной фигурке на скамье экспертов.

Магистр Северин снял пенсне. Протёр его – тем самым домашним жестом. Надел обратно.

– Какая великолепная работа, – сказал он с искренним, тёплым восхищением. – Нет, правда, дитя моё. Великолепная. Я говорил им, что вас надо было устранять сразу, ещё в Эльстере, но мне, старику, сказали: не суетись... – Он поднялся – маленький, серый, аккуратный – и палата почему-то замерла, хотя он не повысил голоса ни на волос. – Высокий Совет желает знать правду? Извольте, время как раз подходящее. Правда в том, что сорок один год назад в городке Юглене случился поединок двух благородных магов. Не поделили, кажется, наследство. Огненный шар одного отклонился от щита другого – так бывает, магия капризна, – и упал на рыночную площадь. В базарный день. Моя жена торговала там мёдом. Дочка помогала ей. Девять лет. – Он аккуратно поправил манжету. – Гильдия принесла мне извинения. Письменные. И виру – сорок золотых. По двадцать за душу, стало быть. Мага же оправдали: «неумышленное высвобождение стихии». Стихии, господа. Понимаете? Не человек убил – стихия. Магия. И я подумал: а ведь верно. Виноват не маг. Виновата магия. Она – язва этого мира. Она делает обычную человеческую подлость – всесильной, обычную небрежность – смертоносной. Вы зовёте её даром. Я сорок лет зову её болезнью. И сорок лет – лечу. – Он обвёл палату кротким взглядом. – Тихое Небо – это не секта, господа. Это диагноз. И рецепт.

– Взять его, – негромко сказал король, и голос его был страшен.

– Разумеется, ваше величество, – согласился Северин, не двигаясь с места, пока стража шла к нему через зал. – Только взгляните прежде в окна.

Все обернулись к высоким окнам палаты.

На улице, в разгар ясного утра, умирал свет. Не по-вечернему – неправильно, серо, словно кто-то прикручивал фитиль у солнца. По белым фасадам ползла ржавая мгла. Далеко внизу, в городе, начинали – сначала вразнобой, потом всё слитнее – выть собаки.

– Астроном из меня скромный, – кротко сказал магистр Северин, протягивая руки навстречу страже, – но, сдаётся мне, господа, Чёрный полдень нынче несколько раньше расписания. Видите ли, расписание составлял тоже я. Берите, берите меня, ваше величество. Я своё дело сделал ещё вчера. Теперь его доделает небо.