Текст книги "Лапки прочь, ваше величество! (СИ)"

Автор книги: Алимран Абдинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Глава 11. Тьма над Драгенхольдом

Дальше всё было очень быстро.

Стража скрутила Северина – он не сопротивлялся, он стоял среди хаоса с лицом человека, который наконец-то сдал долгожданный экзамен. Когда его вели мимо нас, он приостановился, посмотрел на меня добрыми глазами поверх пенсне и сказал почти нежно:

– Не вините себя, дитя. Вы были великолепным противником. Просто вы лечите одного зверя, а я – целый мир, и мой пациент...

Договорить он не успел, потому что Адриан ударил его. Один раз, коротко, без замаха – как ставят точку. Магистра унесли. Никто в палате, включая короля, включая стражу, включая, по-моему, самого Господа Бога этого мира, не сделал герцогу замечания.

– Слушать меня! – Голос короля перекрыл нарастающую панику, как таран перекрывает ворота. – Совет – по регламенту осады! Теодор – щиты! Вэйланд...

– Уже, – сказал Адриан. Он уже разворачивался, уже бросал команды подбежавшему Лиаму: гвардию – к Огненной башне, кавалерию – в воздух, оцепить купол...

– Клетку! – закричала я, проталкиваясь через мечущихся советников туда, где у стены палаты, между вещественными доказательствами, стояла завешенная дерюгой клетка с «главной уликой». – Откройте клетку! Мне нужен мой дракон!

– Не положено!.. – пискнул было судебный пристав и увял под взглядом короля.

Ключей от свинцовой сети у пристава не оказалось – ключи были у старшего жреца, а старший жрец, воспользовавшись суматохой, куда-то очень удачно делся (его найдут к вечеру в винном погребе, но это отдельная история). И тогда вперёд шагнул Финн, мой честный Финн, на ходу вытягивая из-за пазухи свёрнутую тряпицу с тонкими блестящими штучками.

– Я завязал, – сказал он мне с достоинством, опускаясь на колени перед замком. – Но инструмент порядочный человек не выбрасывает.

Замок глушащей сети сдался за двадцать секунд. Я содрала с Пельменя свинцовую дрянь – он был тусклый, медный, страшно лёгкий, – и прижала к себе, и он слабо ткнулся рогатой головой мне в подбородок.

«Долго же ты», – прошелестел он в моей голове. —«Я тут чуть не умер со скуки. И немножко просто чуть не умер... Что у нас по расписанию?»

– По расписанию конец света, – сказала я. – Ты со мной?

«Обижаешь».

Мы выбежали из палаты в умирающий день.

Это было самое жуткое, что я видела в двух мирах. Полдень – и сумерки. Ржавые, больные сумерки без заката; солнце в небе съедала чернота, аккуратно, по дуге, как гигантский откушенный пряник. По дворцовым дворам метались люди и тени, где-то сыпалось стекло, ржали кони. Магические светильники вдоль галерей – вечные, негасимые – умирали гроздьями, один за другим, как гаснут окна в засыпающем доме. Со стороны зверинца нёсся многоголосый звериный вой, от которого шевелились волосы. А над всем этим, над главной башней, в темнеющем небе металось, съёживалось рыжее пятнышко маяка – и к нему, со всех сторон, из всех теней, стекалось серое.

Они летели, как пепел наоборот. Сотни. Тот выводок из Соколиной башни, четыреста шестнадцать коконов, вскрылся – и весь, целиком, шёл на прорыв к чаше.

– Не успеем по лестницам! – Адриан уже свистел, закинув голову, и с неба, из ржавой мглы, падал, распахнув крылья, Вихрь. – Василиса! Летала когда-нибудь на грифоне?

– Нет!

– Всё когда-то в первый раз! Финн – к Магде! Скажи ей...

– Сама скажу! – рявкнули сзади.

Через двор, распугивая придворных, катилась знакомая сухонькая фигура в дорожном платке – а за ней двое школьных служителей волокли тюки. Магда. Магда, приехавшая накануне с обозом трав для школы, – Финн выписал у неё припасы на год вперёд, и старуха, разумеется, не доверила груз никому и притащилась за ним сама, ворча на всю дорогу, – Магда, самое прекрасное явление этого чёрного полдня.

– Золотолистник! – крикнула я ей, пока Адриан забрасывал меня в седло позади себя. – И серебряный мох! Весь, что есть! Наверх, в Огненный зал, и жаровни, много жаровен!

– А то я не поняла! – огрызнулась Магда. – Чай, не первый год твои паразиты, девонька!

Вихрь оттолкнулся от плит – и мир ухнул вниз.

Полёт на грифоне сквозь затмение к осаждённой башне – это, доложу я вам, средство от любых сомнений в реальности происходящего. Ветер, ржавая мгла, серые лоскуты, шарахающиеся от грифоньих крыльев, каменный кулак башни всё ближе, – и руки Адриана поверх моих, и его голос сквозь ветер: «Держу».

Мы влетели в Огненный зал через верхнюю галерею – ту самую, нашу засадную.

Внизу шёл пир.

Чашу феникса облепило серое. Твари сидели на краях, на углях, друг на друге – гроздьями, шевелящимся ковром; всё новые протискивались в щели ставен, и с каждым мгновением слабый рыжий свет в центре этого копошения становился слабее. Феникс не бился. Феникс лежал, распластавшись на углях, накрытый серым, и только голова его с золотым, всё ещё золотым глазом была свободна – и глаз этот смотрел вверх, на нас, спокойно и почти виновато. Так смотрят старые собаки, когда им очень плохо и им неловко, что хозяин это видит.

А на груди его, там, где у птиц бьётся сердце, сидела она. Королева. Она вышла из кокона – тварь размером с кошку, полупрозрачная, серо-жемчужная, почти красивая, с крыльями, как два лоскута ночи, – и она не суетилась, как её выводок. Она вросла. Хоботок – я видела его, тонкий, как игла, длиной с моё предплечье – уходил под перья, в грудь птицы, и по нему, мерно пульсируя, поднималось вверх, в раздувающееся брюшко, тёплое рыжее свечение. Последнее.

Дальше я плохо помню порядок – помню картинками, как всегда в самой тяжёлой работе.

Помню, как распахнулись главные двери и в зал вкатилась Магда со своим воинством: тюки, жаровни, кадила, Тимо в подвёрнутой рясе, Мирра с охапкой пучков, Финн, Брок. Как я орала сверху: «Периметр! Дым по периметру, гнать к окнам, к чаше не подпускать!» – и Магда орала на своих, и первые горсти золотолистника легли на угли жаровен, и едкий, горький, благословенный дым пополз по полу.

Помню, как серое взвыло. Беззвучно – но взвыло, всем роем: твари шарахнулись от дымных струй, как от кипятка, смялись, потеряли строй. Помню Адриана, который строил гвардейцев с жаровнями в цепь – «шире фронт! держать интервалы! дыма не жалеть!» – так, словно всю жизнь командовал не кавалерией, а гигантской пасекой. Помню Лиама за окнами – грифоны его крыла ходили каруселью вокруг купола и крыльями, ветром, сбивали, расшвыривали серых, не давая новым протиснуться внутрь.

Помню жреца – из тех, что молились по углам, – который вцепился мне в рукав: «Это кара! Кара за гордыню, мы все погибнем!» – и как я взяла его за плечи и сказала в белое лицо: «Отставить кару. Паника снижает выживаемость на двенадцать процентов. Кадило в руки – и в цепь, святой отец. Быстро». И он пошёл. И махал кадилом так, что расчистил сектор лучше любого гвардейца.

Дым сделал своё: выводок отхлынул от чаши, забился под купол, к окнам – рой редел, таял, твари, наглотавшиеся дыма, падали и скукоживались в серую труху.

Но королева не двинулась.

Королева сидела на груди феникса, под самым его горлом, куда не достигал дым – его собственное слабое тепло отгоняло дымные струи, – и пила. Брюшко её светилось уже вполнеба... вполчаши. А рыжая искра под ней была уже не искра. Так, воспоминание об искре.

И вот тогда – сквозь грохот, дым и вой – я услышала его.

Не так, как Пельменя. Тише. Глубже. Не слова – сразу образы, они распустились у меня в голове, как круги на воде:

Дождь. Ночной московский дождь, лужа у мусорного бака, и я – я сама, увиденная снизу вверх, мокрая, злая, с бесполезным зонтом. Тепло чужих ладоней. «Стой, дурак, я тебе помочь хочу!» Серебристая прореха в воздухе. И золотые глаза чёрного котёнка – изнутри.

Я застыла.

– Это был ты, – сказала я вслух, вниз, в дым и серую смерть. – Котёнок. Это был ты. Ты меня привёл. Ты меня – позвал.

Тепло. Виноватое, старое, бесконечно усталое тепло – как кивок.

И ещё образ, последний, из самой глубины: сотни серых теней над миром, гаснущие огни – один, другой, третий, – и посреди этой тихой гибели одна-единственная фигурка с сумкой через плечо, от которой тварям нет никакого проку. Женщина, чьё лекарство – не огонь. Женщина, которую нельзя выпить.

– Ты знал, что сам не справишься, – прошептала я. – Ты искал не мага. Ты искал того, кого твари не видят. Ты триста лет грел чужих детей, а когда пришла твоя беда – потратил последнее не на себя. На дверь. Для меня.

Тепло. И – тьма по краям образа. Извиняющаяся, отступающая тьма: «прости, я больше не могу держать».

– Нет уж, – сказала я. – Держи. Это медицинское назначение.

Я повернулась к своим. Дым, цепь, Адриан с подпалённым рукавом, Магда, врукопашную добивающая кочергой недобитого гаснеца, – и Пельмень. Пельмень, который всё это время сидел на перилах галереи неподвижно, как изумрудное изваяние, и смотрел вниз, на чашу. Только кончик хвоста ходил ходуном.

«Женщина», – сказал он, не поворачивая головы, и голос его в моей голове был незнакомый. Взрослый. —«Снимай клеща. Только очень чисто, понимаешь? Мне нужен будет чистый очаг».

– Что ты задумал?

«То, для чего вообще существуют драконы», – сказал принц Пельмень. —«Мы не украшение мира, что бы там ни думала моя матушка. Мы – его спички».

Глава 12. Огонь Пельменя

Королеву нельзя было просто сжечь – она сидела на груди умирающего, и любой огонь, способный взять её, добил бы его. Её нельзя было отравить дымом – она вросла хоботком в самый источник, дым до неё не доставал. Её нельзя было рвануть силой – оторви клеща рывком, и хоботок останется в ране; а этот хоботок, я чувствовала, ушёл не в мышцы. Он ушёл в то, чем феникс был.

Её можно было только снять. Руками. Правильно.

– Мне нужно три минуты тишины и две пары рук, – сказала я, спускаясь с галереи и на ходу перетряхивая сумку. – Мирра – со мной. Магда – дымовую завесу вокруг чаши, кольцом, но чтобы на нас не тянуло. Адриан...

– Я рядом.

– Ты рядом, – согласилась я. – Всё остальное – рядом с тобой.

Мы поднялись на возвышение. Вблизи королева была ещё красивее и ещё гаже: под жемчужной полупрозрачной кожей ходили, переливаясь, краденые огненные токи, крылья мерно, сыто вздрагивали. От неё веяло тем самым изнаночным холодом – теперь густым, как из погреба.

Феникс лежал тихо. Только золотой глаз следил за моими руками.

– Так, маленький, – сказала я ему привычной скороговоркой, натягивая перчатки, пропитанные Магдиным отваром. – Сейчас будет неприятно, потом легче. Мирра: крыло и корпус, держим мягко, но насмерть. Дёрнется – не отпускать... Погнали.

Хоботок я нащупала пальцами сквозь перья – тугой, ледяной шнур, уходящий вглубь. Сама королева, почуяв прикосновение, недовольно заворочалась, крылья её пошли волной – и холод от неё рванул вверх по моим запястьям, сквозь перчатки, сквозь отвар: тварь пробовала пить меня.

И не смогла.

Не за что было ухватиться. Всё, что во мне было, – анатомия, сотни ночных смен, руки, помнящие тысячи швов, – всё это не горело. Это было выучено, а не наколдовано. Я почувствовала её замешательство – секундное, слепое замешательство паразита, наткнувшегося на несъедобное, – и в это самое замешательство сказала себе привычное, эльстерское, спасительное:

– Это просто очень странный арбалетный болт.

И начала выводить хоботок.

Медленно. По миллиметру. По ходу залегания, чуть проворачивая, не дёргая, как выводят глубокую занозу, как я когда-то выводила обломок болта из-под крыла грифона на площади под дождём, – только там были мышцы и кость, а здесь под моими пальцами подавалось, отпуская, что-то, чему нет названия в учебниках, тёплое, светлое, живое. Королева билась. Мирра держала. Феникс молчал – только глаз его горел, не отрываясь, и я говорила с ним, не переставая, всю дорогу, весь этот бесконечный ледяной миллиметраж: «хороший, умница, почти, ещё чуть-чуть, дыши, кому сказала, дыши...»

Хоботок вышел с тихим, тошнотворным звуком – как игла из воска.

– Короб! – рявкнула я.

Мой стальной инструментальный короб – Финн подсунул его снизу в ту же секунду, выстеленный, как я велела, толстым слоем серебряного мха, – захлопнулся над бьющейся тварью. Изнутри ударило – раз, другой, – потом мох сделал своё, и удары стихли до слабой, злой возни. Финн сел на крышку сверху. Для верности.

А на груди феникса, там, где только что сидела королева, осталась крошечная, уже не рыжая – белёсая искорка. Она мигала. Так мигает лампочка, когда напряжение на исходе.

– Всё, – сказала я, и голос у меня сел. – Чисто. Пельмень. Очаг твой.

Он спустился на край чаши неторопливо, вперевалку, по-хозяйски – маленький, тусклый, отощавший за неделю в свинцовой сети дракон размером с кошку. Оглядел зал: дымовое кольцо, цепь закопчённых гвардейцев, короля, застывшего в дверях (его величество прорвался-таки наверх и стоял, стиснув кулаки, не смея подойти к чаше), грифоньи крылья за окнами, меня.

«Значит, так», – сказал он деловито. —«Драконий огонь – это не пламя, женщина, что бы вы, двуногие, себе ни воображали. Пламя – это его тень. Драконий огонь – это сама жизнь, которая горит. Мы носим её в себе, копим всю жизнь и один раз можем отдать. Обычно мы отдаём её своим детям. У меня детей нет, я, по меркам мамы, сам ещё ребёнок, так что...»– он примерился к белёсой искре, —«...так что этой курице сегодня повезло стать моим единственным наследником».

– Пельмень. – У меня перехватило горло. – Что с тобой будет?

«Понятия не имею», – честно сказал он. —«Такого никто не пробовал. Может, ничего. Может, останусь размером с кошку навсегда. Может...»– он не договорил.

– Я запрещаю. Как твой лечащий врач – я запрещаю, слышишь?!

«А я – принц», – сказал он и вдруг ухмыльнулся во всю зубастую пасть, нахально, по-пельменьи, как в первый день. —«Перекрываю чином. И вот ещё что, женщина... Если я не вернусь – съешьте за меня всё, что найдёте в кладовой. Нет, стой. Отставить. Ничего не ешьте. Я вернусь и съем сам».

И выдохнул.

Я думала, драконий огонь – это рёв и ад. А это был выдох. Долгий, тихий, бесконечный выдох чистого изумрудного света – он тёк из маленькой груди в чашу, как течёт вода, как переливают кровь, и с каждой секундой Пельмень тускнел, а искра на груди феникса разгоралась: белая, золотая, зелёно-золотая, – и вот она уже не искра, вот уже вся чаша полна дрожащего зелёного золота, вот серые перья занимаются по краям, как занимается бумага, – не сгорая, а вспоминая, – и Пельмень, отдав последнее, качнулся и молча, тряпочкой, повалился с края чаши.

Адриан поймал его у самого пола.

А чаша – вспыхнула.

Я не смогу это описать. Не берусь. Скажу только, что тьма Чёрного полудня лопнула, как лопается лёд на реке, – сразу, во всё небо; что свет ударил из купола башни таким столбом, что его, как потом рассказывали, видели с моря; что серые твари – весь недобитый рой, все до единой, и в зале, и под куполом, и над городом – осыпались в этом свете невесомым пеплом, чисто и разом, как осыпается иней; и что по всему Драгенхольду, по всему, как потом выяснилось, королевству, прокатилась тёплая волна – и вечные светильники вспыхнули заново, и у целителей в лазаретах ожили под руками угасшие заклинания, и тусклые жар-птицы в зверинце заорали дурными голосами и засветились, как три люстры, и где-то в горах, далеко-далеко, дрогнула и пошла рябью древняя Пелена.

А в чаше, в облаке золотого пламени, встала птица.

Молодая. Огромная. Немыслимая. Оперение – рассвет и расплавленное золото, хвост – комета, и глаза... глаза те же самые. Старые, добрые, всё на свете видевшие золотые глаза на новеньком, сияющем, юном фениксе.

Зал упал на колени. Весь. Король – первым, и по каменному лицу его величества катились слёзы, и он не думал их прятать.

А я не упала. Мне было некогда.

Я сидела на полу за возвышением, и у меня на коленях лежал маленький серый дракон, и он не дышал.

– Нет, – сказала я. – Нет-нет-нет. Даже не думай. Мирра, сумку!

Если вы спросите меня, как делать закрытый массаж сердца дракону размером с кошку, я вам теперь отвечу: двумя пальцами, в нижнюю треть грудины, сто нажатий в минуту, и плевать, что по нему не писано ни одного учебника, сердце – оно сердце и есть. Я качала, и дула в жёсткие ноздри, и снова качала, и ругалась – Адриан был прав, я всегда ругаюсь, когда мне страшно, а мне никогда в жизни не было так страшно, – я ругалась на него последними словами, на наглую, прожорливую, самовольную ящерицу, которая не смеет, слышишь, НЕ СМЕЕТ, я тебя не для того молоком отпаивала, у тебя приём не окончен, у тебя обед не съеден, у тебя мама, в конце концов, ты у мамы один такой бестолковый, дыши, ваше высочество, ДЫШИ...

На плечо мне легло крыло.

Золотое. Огромное. Тёплое, как июльский полдень.

Возрождённый феникс стоял надо мной – он сошёл с чаши, и весь зал смотрел, не дыша, – и голос его вошёл в мою голову уже не образами. Словами. Молодыми, звонкими и оглушительно самодовольными:

«Отойди-ка, лекарка. Ты своё сделала – теперь моя очередь. У нас, у огненных, это называется – вернуть долг. А у тебя это, кажется, называется...»

Он склонился над серым комком у меня на коленях, и из клюва его скатилась одна-единственная капля жидкого золотого огня – прямо в приоткрытую драконью пасть.

«...переливание. Да. Мне нравится это слово».

Секунду не происходило ничего.

Потом серая чешуя дрогнула. По ней, от носа к хвосту, прокатилась изумрудная волна – раз, другой, – цвет возвращался, как возвращается румянец, – маленькая грудь поднялась, судорожно, глубоко...

А потом Огненный зал тряхнуло.

Тело у меня на коленях рванулось вверх и – выросло. Просто выросло, мгновенно, как раскрывается парашют: вспышка, порыв ветра, грохот опрокинутых жаровен – и под куполом башни, заслонив окна, развернулся дракон. Настоящий. Изумрудный исполин с крыльями от стены до стены, с гребнем, царапающим фрески, с глазами, как два золотых блюда; гвардейцы шарахнулись, король сел мимо приступки, мэтр Багль, только что прорвавшийся в зал с протоколом церемонии благодарения, посмотрел вверх, сказал «комнатный виверн» и очень аккуратно упал в обморок.

Дракон моргнул. Оглядел зал с высоты. Посмотрел на собственную лапу размером с телегу.

«Ух ты», – сказал он моим привычным, родным, наглым пельменьим голосом. —«Ничего себе меня раздуло».

И – схлопнулся обратно. Пыхнуло, свистнуло, и на моих коленях снова сидел дракон размером с кошку, изумрудный, блестящий, целый и страшно собой довольный.

«Так, – деловито сказал он в звенящей тишине. – Во-первых: я всё видел, ты по мне ревела, теперь ты вечная должница, с тебя окорок. Во-вторых, большая форма пока не держится, сил маловато – но она есть, женщина, она ЕСТЬ, я вернул её... В-третьих...»– он завертел головой, —«...я что-то пропустил? Обед был?»

И вот тут я его схватила, прижала и разревелась окончательно – под всеобщие крики, под золотые крылья, под хохот и рыдания вперемешку, – а он висел у меня в руках недовольным изумрудным полотенцем и бухтел, что слёзы – это солёно, а он предпочитает копчёное.

Где-то на краю зрения, в воздухе, знакомо развернулись золотые буквы – я не видела их с самого первого дня в этом мире:

Достижение: спасено бессмертное существо.

Глава 13. Любое желание

Неделя после Чёрного полудня прошла как один длинный, шумный, золотой день.

Соколиную башню выжгли дотла – грифоны Лиама три часа носили туда огонь, а потом Тимо с братией (старшего жреца тихо отправили «на покой в дальнюю обитель», и братию возглавил, к всеобщему изумлению, вчерашний отлучённый) освятили пепелище. Королеву в моём коробе, обложенную мхом, забрал под тройную печать Теодор – «для изучения, дитя моё, мы обязаны понять, как их выводят, чтобы знать, как их убивать» – и я была с ним совершенно согласна.

Северина судили тихо, без зрителей. Он во всём сознался – спокойно, обстоятельно, с готовностью лектора; назвал схроны, тайники, рецептуры. Не назвал только одного: имён. «Помилуйте, – говорил он с мягким сожалением, – какие имена. Я одинокий старик». Ему определили пожизненное заточение в северной крепости, и увозили его на рассвете, и я – не спрашивайте зачем, сама не знаю, наверное, затем же, зачем приходят к тяжёлым пациентам, – пришла к тюремной карете.

– Пришли позлорадствовать, дитя моё? – Он выглядел выспавшимся и почти умиротворённым. – Не похоже на вас.

– Пришла сказать одну вещь, магистр. Как лекарь лекарю, раз уж вы себя так называете. Нельзя вылечить пациента, убив в нём живое. Это не лечение. У этого есть другое название, и вы его знаете.

Он посмотрел на меня поверх пенсне – долго, внимательно, – и впервые за всё время в добрых глазах мелькнуло что-то похожее на трещину.

– Жена бы с вами согласилась, – сказал он наконец тихо. И, уже из кареты, обернулся: – Знаете, а ведь вы напрасно думаете, что вырвали сорняк. Я не корень, дитя моё. Я – ветвь. Тихое Небо – это небо. Оно везде, – он улыбнулся своей мягкой улыбкой, – куда ни посмотри.

Карета укатила. Настроение она мне, признаться, подпортила – но ненадолго, потому что дома меня ждал скандал: их сиятельство феникс и его высочество дракон делили мою оранжерею.

Эти двое возненавидели... нет, неправильно. Эти двое полюбили друг друга той особой любовью, какой любят друг друга два единственных в мире бессмертных подростка. Возрождённый феникс – юный, ослепительный и невыносимый – на второй же день перебрался из Огненного зала ко мне («Там скучно, там жрецы, а тут наливают бульон и происходит жизнь»), занял верх шкафа с перевязочным материалом и потребовал, чтобы к нему обращались полным титулом: Люминар, Третье Пламя Династии, Свет Короны и Утешение Правящего Дома.

– Длинно, – сказала я. – Король триста лет зовёт тебя Цыпой. Я, пожалуй, тоже.

«ЧТО?! Я – Третье Пламя!..»

«Цыпа», – с наслаждением подтвердил Пельмень со своей подушки. —«Цыпа-цыпа-цыпа».

«Молчать, ящерица-переросток! Тебя назвали в честь ЕДЫ!»

«Меня назвали в честь ЛЮБИМОЙ еды. Чувствуешь разницу, курица? Хотя откуда. У куриц вместо чувств – яйца всмятку».

«Я тебя высижу, недоразумение чешуйчатое!»

– ТИХО! – рявкнула я, и оба заткнулись. – В этом заведении режим. Кто нарушает режим – у того диета. Обоих касается.

Угроза диетой действовала на бессмертных безотказно. За неделю мы выработали устав: шкаф – фениксу, подушка – дракону, подоконник – нейтральные воды, бульон – по расписанию, взаимные оскорбления – не громче мысленного шёпота и не при пациентах. Пациенты, к слову, от такого соседства пришли в состояние перманентного восторга: очередь к «зверолекарю, у которой живут дракон и феникс» растянулась на месяц вперёд, и Финн уже прикидывал, не брать ли отдельную плату «за посмотреть».

А ещё Цыпа рассказал мне всё. Вечером, вдвоём, когда Пельмень усвистал на кухню инспектировать ужин, феникс слетел со шкафа, сел рядом на стол – тёплый, как печка, – и заговорил тихо, без обычного пафоса.

«Я почувствовал их за год до того, как начал гаснуть. Тихие укусы по ночам – сначала думал, старею... А когда понял – понял и другое: мне не отбиться. Их нельзя сжечь – они пьют сам замах. Нельзя показать – они приходят, когда все спят. И я стал искать – не воина, не мага. Того, кого они не увидят. Я смотрел сквозь грань – у нас, у огненных, это есть, последний дар... Я долго смотрел, лекарка. В вашем мире много умелых. Но мне нужен был умелый, который пойдёт. Не за наградой – награду я тогда пообещать не мог. Просто – пойдёт. И однажды я увидел женщину, которая после двух смен, под ливнем, в новых туфлях полезла под мусорный бак за драным котёнком».– Он повернул ко мне золотой глаз. —«Тот, кто идёт в грозу за котёнком, пойдёт и за миром. Это, если хочешь, весь мой расчёт. На дверь между мирами ушло почти всё, что во мне оставалось, – потому я и рухнул так быстро... Прости, что не спросил тебя. Умирающие невежливы».

– Ты извиняешься? – Я почесала его под клювом, и трёхсотлетнее Пламя Династии зажмурилось, как кот. – За то, что подарил мне... – я обвела рукой оранжерею, шкаф, подушку, окно, за которым Мирра гоняла по двору выздоравливающую Стрелу, а Адриан, приехавший с учений, спорил о чём-то с Финном, размахивая свёртком (в свёртке, я знала, был окорок – герцог теперь въезжал во двор не иначе как с данью для дракона), – за всё вот это? Знаешь, Цыпа... давай будем считать, что мы в расчёте.

«Не совсем», – сказал феникс. —«За тобой ещё желание. Королевское. Завтра, между прочим. Ты уже решила?»

Я не ответила. Я смотрела в окно, на двор, и внутри у меня было тихо-тихо – как в операционной за секунду до первого разреза.

Церемонию назначили в тронном зале, при полном дворе – король настоял: «Пусть все слышат. Королевское слово даётся громко». Трон, гербы, тысяча свечей; Цыпа в золотом великолепии на спинке трона, Пельмень у меня на плече («по протоколу дракону положено на плече, я узнавал»), и весь двор – от Изольды в фиалковом шёлке до смотрителей зверинца, которых я потребовала пустить, – в затаившем дыхание полукруге.

– Зверолекарь Василиса, – сказал король, и голос его наполнил зал до потолка. – Ты спасла Пламя Династии, а с ним – королевство. Моё слово было дано при свидетелях: любое желание. Корона слушает. Проси.

И стало очень тихо.

Я знала, о чём думает зал. О сундуках золота. О титуле. О землях. Я видела, как побелели пальцы Адриана на эфесе – он стоял в первом ряду, прямой, как клинок, и смотрел на меня, и вот он-то думал не о золоте. Мы говорили об этом накануне – точнее, молчали об этом весь вечер, пока он не выдержал первым.

«Феникс может открыть дверь домой, – сказал он тогда глухо, глядя в стену. – Я спрашивал у него. Один раз, до солнцестояния – потом грань окрепнет на годы. Василиса. Я хочу, чтобы ты знала: я не стану держать. Не буду давить, не буду смотреть вот так... как сейчас смотрю, прости... Если твой дом там – проси дверь. А если... – он сглотнул, – если останешься, то я всю жизнь, сколько её будет, стану учиться говорить тебе то, что чувствую. Без крыльев. Без приказов. Как получится. Получается у меня, сама знаешь, скверно, но я обучаемый, мне все так говорят...»

Я тогда не дала ему договорить. А сейчас, в тронном зале, я смотрела на него и проговаривала про себя – последний раз, для порядка, как проговаривают перед операцией анамнез, – всё, что осталось за той дверью. Москва. Съёмная однушка. Ипотека, до которой я так и не доросла. Клиника, где меня, наверное, уже уволили за прогулы. Денис – тьфу. Мама... мама умерла три года назад, и это единственное, что там по-настоящему болело. И кот Борщ под лестницей, который считал, что я ему должна.

А здесь у меня была школа с козами и герцогинями. Дракон-подросток и феникс-скандалист. Магда, Финн, Мирра, Лоран, ворчливый король и грифон, который кладёт голову мне на колени. Дело, которое до меня в этом мире не делал никто. И мужчина, который полез за меня под кинжал и на Совет, и который умеет сказать «я боюсь тебя потерять» только словами «это не обсуждается».

Дом – это не точка на карте, вот что я вам скажу. Дом – это где твои любимые.

– Ваше величество, – сказала я, и голос мой разнёсся по залу неожиданно ровно. – У меня одно желание, и оно... боюсь, оно вас разочарует. Мне не нужно золота – я, простите, и так неплохо зарабатываю, спросите у казначейства, я плачу налоги. Мне не нужен титул – «королевский зверолекарь» мне нравится больше герцогини, он честнее заработан. Я прошу другого. – Я развернула заготовленный свиток; Финн писал его под мою диктовку три вечера, высунув язык. – Я прошу Хартию зверолекарского дела. Королевский закон, по которому лечение зверей объявляется в этом королевстве искусством и ремеслом – вольным, почётным и подсудным только Короне. Чтобы школа моя стала Королевской школой навечно, с казённым содержанием, и чтобы двери её были открыты всякому, у кого есть руки и голова, – дворянину, простолюдину, мужчине, женщине, без различия. Чтобы ни одна гильдия, ни один храм, ни один магистрат отныне не смел запретить зверолекарю лечить, а больному зверю – быть вылеченным. И чтобы в каждом городе королевства, – я перевела дух, – рано или поздно, был свой зверолекарь. Вот моё желание, ваше величество. Всё.

Зал молчал. Потом где-то в задних рядах, среди смотрителей зверинца, кто-то начал хлопать – неуверенно, по-простецки, – и через три удара сердца хлопал, гремел, топал весь тронный зал, и король смеялся на троне во весь голос, утирая глаза:

– Нет, вы поглядите на неё! Ей предлагали полкоролевства – она просит хартию! Хартию, господа!

– Полкоролевства я и сама заработаю, ваше величество, – сказала я, когда стихло. – Вот увидите. А хартиюможете выдать только вы.

– Быть по сему! – Король грохнул ладонью по подлокотнику. – Хартию – составить, читать по всем площадям! Школе – содержание из казны, вдвое против прошенного, и не спорь со мной, женщина, я король или кто! И довесок от меня лично, раз уж ты такая бессребреница: дом. Тот, с оранжереей, где твоя школа, – в вечное владение, тебе и делу твоему. Всё! Разойдись!.. То есть – церемония окончена, Багль, как там у тебя по протоколу...

Вечером того же дня, когда отгремело, я поднялась в Огненный зал. Цыпа сидел в своей чаше – он теперь делил время между чашей и моим шкафом – и явно меня ждал.

– Слушай, – сказала я, забираясь на приступку. – Про дверь. Один раз до солнцестояния, да?

«Передумала?»– Он повернул голову, и в золотом глазу не было насмешки. Только внимание.

– Нет. Но у меня там остался должник. Точнее, я – должница... В общем, это сложные отношения. – Я вздохнула. – Скажи, вот эта твоя дверь... она обязательно должна быть большая? Или можно... маленькую? Совсем небольшую. Скажем... – я показала руками, – вот такую. Размером с кота.

Феникс моргнул. Потом в моей голове раздался звук, которого я от него ещё не слышала, – Цыпа хихикал.

«Размером с кота – осилю, – сказал он. – Диктуй приметы, лекарка. Сделаем в лучшем виде».

– Значит, так. Пиши. Кот. Чёрный с белой грудкой, наглый, левое ухо рваное. Отзывается на «Борщ» – в основном презрительным взглядом. Проживает под лестницей дома семь по Весенней улице, город Москва... это большой город, я покажу тебе через ту твою штуку с образами... Особые приметы: считает, что весь мир ему должен. Характер скверный.

«Принято, – торжественно сказал феникс. – В солнцестояние доставим. И, лекарка... одобряю. Наглых надо держать вместе – так за ними проще присматривать».

А предложение мне сделали через три дня, и сделали, разумеется, не так, как планировалось.

Планировалось – я узнала все подробности позже, от Лиама, который не мог не разболтать, – следующее: столичные грифоньи конюшни, закат, начищенный до зеркала Вихрь, и речь. Настоящая, писаная речь на восьми карточках, которую его светлость сочинял четыре вечера, дважды порвал и один раз, по свидетельству денщика, репетировал перед Вихрем, на что Вихрь смотрел «с большим сочувствием».