Текст книги "Лапки прочь, ваше величество! (СИ)"

Автор книги: Алимран Абдинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Глава 6. Бал, гончая барона и Чёрный полдень

Разговор с Лораном вышел действительно и деловой, и странный.

Купец явился с утра – всё такой же солнечный, лёгкий, в дорогом дорожном платье, – расцеловал мне руки, торжественно вручил Финну кулёк леденцов «для лучшего управляющего Драгенхольда», выразил почтение «его изумрудному высочеству» (Пельмень милостиво принял в дар копчёного угря) – и, когда любезности кончились, посерьёзнел так резко, будто снял маску.

– Василиса, я к вам не только с фруктами. Мои люди возят товар с юга, из-за моря, вы знаете. И последние месяцы на южных рынках творится странное. Кто-то скупает вещи, которые никому не нужны. Теневой шёлк – паутина сумеречных пауков, из неё не шьют, она расползается на свету, её берут только некроманты, по золотнику в год. Лунный воск. Пепел выгоревших магических жил. Всё это – вагонами, Василиса. Через десяток подставных посредников. Уже года три. Мои люди попробовали проследить цепочку из любопытства – торговец всегда следит, куда текут странные деньги, – и знаете, где она оборвалась? – Он подался вперёд. – В Драгенхольде. Деньги приходили отсюда. Из столицы.

– Лоран, – медленно сказала я. – А для чего может быть нужен теневой шёлк, лунный воск и пепел мёртвых жил? Гипотетически?

– Понятия не имею. Я торговец, не маг. Но я спросил у одного знакомого некроманта – не спрашивайте, откуда у меня знакомый некромант, – и он сказал занятную вещь. Сказал: из этого набора можно свить только одно – гнездовую подстилку. Выстилку для садка, в котором держат тварей, не выносящих живого света. – Лоран посмотрел на меня. – Я ведь не просто так это рассказываю, да? По вашему лицу вижу, что не просто так.

– Не просто так, – согласилась я. – Лоран, вы понимаете, что если вы сейчас продолжите тянуть эту ниточку, то можете дотянуться до людей, которые уже отравили половину королевского зверинца и убивают феникса?

Купец откинулся на стуле. Улыбка у него стала тонкой и совсем не солнечной.

– Госпожа зверолекарь. Я торгую редкими зверями. Если в этом мире погаснет магия – я разорён. Так что считайте, что мной движет чистейшая корысть, мне так спокойнее. Что нужно делать?

– Имена. Мне нужно, на кого в столице выводят платежи. Бумаги, расписки, что угодно. Только, ради всех богов, тихо.

– Обижаете. Тихо – моё второе имя. Первое – Очень.

На том и порешили. А вечером мне принесли приглашение с золотым обрезом, от которого у Финна отвисла челюсть: большой королевский бал в честь «укрепления надежды» – двор изо всех сил делал вид, что всё идёт на лад, и королю нужна была я, живой символ этой надежды, «непременно и без отговорок».

– Я не пойду, – сказала я Пельменю. – У меня из парадного – платье, в котором я принимаю козлов. Буквально.

Проблема решилась с двух сторон сразу и с четвёртой неожиданной. Сначала прибыла коробка от Изольды с запиской «милочке, дабы не смущалась средь достойных людей» – внутри лежало платье горчичного цвета с рюшами, фасона «поминки в провинции», расчётливо на два размера больше. Пельмень предложил его торжественно сжечь, Финн – продать, я – отправить обратно с припиской «носите на здоровье». Пока мы спорили, явился Лоран с двумя швеями и рулоном шёлка цвета тёмного изумруда: «Простите за дерзость, но я торговец тканями в том числе, а слухи о доброте графини де Врен бегут впереди неё». А потом из-за швейного стола внезапно раздался голос Мирры – моей новенькой ученицы, тихой девочки с загрубевшими не по-крестьянски аккуратными руками, про которую я всё собиралась выяснить, откуда у «дочки шорника» такая осанка:

– Позвольте мне. Я умею кроить по фигуре. Нас... нас учили.

К полуночи платье было готово. Изумрудный шёлк, строгий крой, ни единой рюши. Мирра орудовала булавками, как я скальпелем, и по тому, как она машинально скомандовала швеям «подколите шлейф, любезные», я окончательно поняла, что никакая она не дочка шорника. Ладно. Захочет – расскажет.

Бал был... балом. Тысяча свечей, оркестр, зеркала, и я в изумрудном шёлке под руку с герцогом Вэйландом – можете себе представить, какой поднялся шёпот. Мэтр Багль, объявляя нас, споткнулся на моём титуле, выдал «зверолекарь... э-э... Василиса... просто Василиса», и король рявкнул со своего возвышения на весь зал: «КОРОЛЕВСКИЙ зверолекарь, Багль! Учи протокол!» – чем одним махом решил проблему моего статуса навсегда.

Адриан танцевал так, как я и предполагала: технически безупречно и с лицом человека, форсирующего реку под обстрелом. На третьей фигуре я не выдержала:

– Адриан. Это вальс, а не штурм. Расслабь плечи. Смотри на меня, а не поверх голов.

– Я контролирую периметр.

– Периметр контролируют твои гвардейцы у всех шести дверей, я их видела. А ты танцуешь. Со мной. Попробуй получить удовольствие, это не больно.

Он посмотрел на меня. Сфокусировался. И на четвёртой фигуре я вдруг почувствовала разницу: рука на моей талии перестала быть строевым упражнением. Мы провальсировали мимо обмершей Изольды, мимо ухмыляющегося Лорана, мимо Лиама, который что-то строчил в записную книжечку (тотализатор, я знала, у них там был тотализатор, и после этого танца, судя по лицу Лиама, ставки поменялись), – и на последнем круге Адриан наклонился к моему уху и сказал совершенно серьёзно:

– Докладываю. Удовольствие получено. Прошу занести в протокол.

Я расхохоталась на весь бальный зал, шокировав трёх графинь и одного епископа.

А потом мы вышли на балкон – подышать, и был вечерний сад внизу, и его рука рядом с моей на балюстраде, мизинец к мизинцу, и он повернулся, и я повернулась, и расстояние между нами стало стремительно сокращаться, и...

– А-а, вот ты где, Вэйланд! – прогремело сзади.

...и на балкон вывалился багровый, сильно нетрезвый господин с бокалом. Барон Гульд, как мне потом сказали. Обладатель лучшей псарни юга и худших манер севера.

– Прячешься! – обрадовался барон. – А это, стало быть, и есть твоя знаменитая коновалка? – Он навёл на меня бокал, расплёскивая. – Слышь, милая, глянь-ка мою Стрелу, а? Лучшая гончая королевства, восемь побед! А теперь хромает, псарь говорит – всё, спета песенка. Может, заговоришь ей ногу, ты ж у нас, хе-хе, ведьма из простых...

– Барон, – голос Адриана упал до температуры, при которой замерзает ртуть. – Извинитесь. Сейчас.

– А чего я такого... Я ж любя! Коновалка и коновалка, чего...

Рука Адриана легла на эфес. На балконе резко стало тесно, тихо и предгрозово. За стеклянными дверями уже собирались зрители – двор обожает дуэли, особенно чужие.

И тут я сделала шаг вперёд.

– Стрела, говорите, – сказала я громко и профессионально скучно. – Восемь побед. Хромает. На правую переднюю, полагаю?

Барон моргнул.

– Э... да. А ты почём...

– Потому что она у вас сейчас внизу, в гостевой псарне, я проходила мимо перед балом и видела. Сука палевая, поджарая, держит правую переднюю на весу, на рыси заметно бережёт. И знаете, что я вам скажу, барон? Песенка её не спета. У неё не нога. У неё лапа. Наминка и трещина когтя, запущенные, – потому что ваш псарь, судя по тому, как она у него шарахается от поднятой руки, лечит её вожжами. Уберёте псаря, дадите мне лапу на две недели – Стрела возьмёт вам девятую победу. Оставите как есть – через месяц она захромает на всю жизнь, и виноваты будете вы, а не ведьмы. Всё это, – я мило улыбнулась, – я говорю вам бесплатно, любя. А теперь извинитесь перед его светлостью за «коновалку», потому что его светлость сейчас сделает из вас вырезку, а у меня, честное слово, нет настроения вас зашивать.

Секунды три на балконе было очень тихо. Потом за стеклянными дверями кто-то отчётливо хрюкнул от смеха, и плотину прорвало: хохотал, кажется, весь бальный зал, а громче всех – король, которому уже пересказывали.

Барон Гульд, побагровев до сливового, пробормотал извинения и ретировался. Наутро, забегая вперёд, он прислал мне Стрелу с нижайшей просьбой и задатком в три золотых – и через две недели гончая была здорова, а барон стал самым громким моим поклонником в среде охотничьего дворянства, что бы это ни значило.

Адриан смотрел на меня со странным выражением.

– Я собирался вызвать его, – сказал он.

– Я знаю. Спасибо. Но, Адриан, если ты будешь вызывать на дуэль каждого, кто назовёт меня коновалкой, тебе придётся вырезать половину геральдической книги. Я – новое явление. Новому явлению положено сначала хамить, потом привыкать, потом хвастаться знакомством. Барон уже перешёл ко второй стадии, я ускорила.

– Ты сражаешься словами лучше, чем я сталью, – признал он. И добавил, тише: – Но если кто-то перейдёт от слов к большему – он мой. Это не обсуждается.

– Так точно, ваша светлость.

...Момент на балконе, увы, был безнадёжно упущен: в зале начался фейерверк политесов, меня растаскивали на десять сторон. В какой-то момент, спасаясь от маркизы с вопросом о несварении у её ручной выхухоли, я нырнула в боковую галерею – полутёмную, прохладную, уставленную старыми доспехами.

И услышала голоса.

Говорили за поворотом, тихо, – и я бы прошла мимо, если бы не узнала первый голос. Мягкий, добрый, с извиняющимися интонациями. Магистр Северин.

– ...терпение, друг мой, терпение. Осталось недолго.

Второй голос – глухой, из-под капюшона, я осторожно выглянула из-за доспеха и увидела только серый силуэт:

– Она копает. Зверинец, журналы. Она нашла крыло.

– Она умна, – согласился Северин, и в его голосе была искренняя, тёплая печаль. – Умна, добра и совершенно не на своём месте, бедное дитя. Тем важнее не суетиться. Кормить чаще. Удвойте. Птица должна дойти до нижнего предела к сроку.

– К какому сроку?

– К Чёрному полудню, друг мой. Всё должно завершиться в Чёрный полдень. Такой случай выпадает раз в столетие, и это, если угодно, знак: само небо за нас. Тихое, тёмное небо.

Шаги. Я вжалась за доспех, сердце грохотало, кажется, на весь дворец. Мимо проплыла серая тень капюшона – и, чуть погодя, в другую сторону, сутулая фигура в сером сюртуке. У поворота Северин приостановился, снял пенсне, протёр – обычным, стареньким, домашним жестом – и исчез в бальном сиянии.

Я стояла за доспехом и дышала. Паника снижает выживаемость на двенадцать процентов. Вдох. Выдох.

Чёрный полдень. Где-то я это уже слышала – сегодня, недавно... Точно: Теодор. Архимаг за ужином хвастался, что грядёт великое солнечное затмение, «Чёрный полдень, какого не видели сто лет», и что он рассчитал его до секунды и напишет об этом трактат.

Я нашла Теодора у стола с закусками.

– Архимаг, простите невежду. Ваше затмение. Когда точно?

– О, дитя моё, это будет грандиозно! – Теодор просиял. – Через двадцать два дня, в самый полдень! Диск скроется полностью, звёзды выступят средь бела дня! Тьма на четыреста девять секунд!

Двадцать два дня.

Я поблагодарила, взяла с подноса бокал и выпила залпом, глядя через зал туда, где в толпе мягко улыбался, беседуя с епископом, тихий добрый человек в пенсне, который только что назначил дату смерти моего пациента.

Двадцать два дня, магистр. Что ж. Посмотрим, кто из нас лучше умеет работать по расписанию.

Глава 7. Соколиная башня и один поцелуй

– Северин, – повторил Адриан.

Мы сидели в моей оранжерее за полночь: он, я и Пельмень на столе между нами, в кои-то веки не жующий. Я пересказала подслушанное слово в слово – дважды.

– Магистр Северин, – сказал Адриан в третий раз, и по его лицу было не понять, удивлён он или нет. – Сорок лет при архиве. Учил грамоте половину двора, включая, между прочим, меня. Тишайший человек королевства.

– Ты мне не веришь.

– Я? – Он поднял на меня глаза и, кажется, искренне не понял вопроса. – Василиса. Если ты скажешь, что феникса пьёт лично мэтр Багль через соломинку, я поверю тебе, а не Баглю. Мне не нужны доказательства, чтобы верить тебе. – Он помолчал. – Они нужны суду. В этом вся беда. У нас: подслушанный разговор без свидетелей, ночные травки у вольеров и чутьё. Северина двор знает сорок лет, тебя – сорок дней. Обвинишь его сейчас – и в лучшем случае тебя поднимут на смех. В худшем – он поймёт, что раскрыт, заляжет, а тварей у гнезда переставит кормить кто-то другой, кого мы не знаем. Нет. – Он побарабанил пальцами по столу – я уже знала этот жест: герцог раскладывал в голове карту боя. – Раскрытого врага не пугают. За раскрытым врагом ходят. Он сам приведёт нас – к гнезду, к сообщникам, к способу. А мы подготовим встречу.

«Ты посмотри-ка», – с одобрением заметил Пельмень. —«А твой самец умнее, чем выглядит. Впрочем, выглядит он как все двуногие, так что это несложно».

– Пельмень одобряет план, – перевела я.

– Передай, что я польщён, – без тени улыбки сказал Адриан. – Итак. Первое: круг посвящённых. Король, Теодор, Лиам – за этих троих я ручаюсь головой. Больше никто. Второе: гнездо. Твари летают к чаше каждую ночь – значит, можно проследить обратный путь. Третье...

– Третье, – сказала я, – я знаю, кто у нас умеет летать тихо, видеть в темноте и чуять пустоту за сто шагов.

Мы оба посмотрели на Пельменя.

«Я требую двойной паёк», – сказал единственный дракон по эту сторону Пелены. —«И бархатную подушку в полевых условиях. И чтобы меня перестали записывать виверном... ладно, виверном можно, но с припиской: „боевой"».

Три ночи подряд Пельмень уходил в дозор: висел горгульей на карнизах Огненной башни, провожал взглядом серых мотыльков – теперь, зная часы, мы видели их каждую ночь, по две, по три твари за ночь («Удвойте», – вспоминала я, и у меня холодело под рёбрами), – и возвращался под утро всё мрачнее.

На четвёртую ночь он вернулся не под утро, а через час, и не через окно, а сквозь форточку, с грохотом снеся горшок с геранью.

«Нашёл», – выдохнул он. —«Соколиная башня. Старая, заброшенная, в западном парке, – её закрыли лет двадцать назад, когда построили новую сокольню. Они летают туда, женщина. Все. И знаешь, что самое милое? Башня – впритык к архивному крылу. У них общая стена».

Соколиную башню мы пошли смотреть следующей же ночью – я, Адриан и Пельмень (Финна я, к его смертельной обиде, оставила «держать тыл», то есть спать). Башня торчала над западным парком чёрным гнилым зубом: окна заколочены, дверь на ржавой цепи, у двери – двадцатилетний бурьян.

Бурьян, как выяснилось при свете потайного фонаря, был примят. Аккуратной, регулярной тропкой. А ржавая цепь при ближайшем рассмотрении оказалась новенькой, старательно вымазанной ржавчиной, и висела на смазанном замке.

– Театр, – тихо сказал Адриан, разглядывая замок. – Декорация запустения. Ставлю годовое жалованье: ключ от этого замка лежит в архиве.

Внутрь мы попали через окно второго яруса – точнее, попал Пельмень, а потом долго и ядовито комментировал изнутри, пока Адриан подсаживал меня на карниз («Женщина, ты влезаешь в окно, как корова в лодку. Ниже лапу. Да не эту!»).

А потом комментарии кончились. Потому что мы поднялись на верхний ярус, под самый купол, где когда-то жили королевские соколы.

И увидели гнездо.

Весь пол бывшей сокольни – круглого зала шагов двадцать в поперечнике – был выстлан серым. Теневой шёлк: он лежал волнами, как грязная паутина, и слабо шевелился, хотя ветра не было. В шёлке, рядами, как соты, сидели коконы. Десятки. Сотни. Продолговатые, с ладонь, полупрозрачно-серые; внутри каждого что-то медленно, сыто ворочалось. Между рядами были расставлены плошки – лунный воск, оплывший, – а в центре зала, на возвышении из чёрного пепла, покоился кокон побольше. С хорошую тыкву. Он не ворочался. Он дышал – мерно, глубоко, и с каждым его вдохом по серому шёлку от края зала к центру пробегала волна, а слабое сияние в малых коконах чуть тускнело.

– Маточник, – прошептала я. – Господи. Она их доит. Королева собирает дань со всего выводка.

Холод в этом зале стоял неживой – не зимний, а какой-то изнаночный: он не кусал кожу, он сосал тепло. Пельмень на моём плече сжался в тугую пружину, чешуя его встопорщилась.

«Уходим», – процедил он. —«Немедленно. Я могу сжечь здесь всё – и половину не дожгу, их слишком много, а королева в коконе – я не знаю, что она такое, я таких не видел. Если она проснётся сейчас...»

Договорить он не успел.

Снизу, с лестницы, донёсся скрип. Шаги. Неторопливые, спокойные шаги человека, который идёт по своему хозяйству. И свет – тёплый, масляный свет фонаря пополз по ступеням.

Адриан среагировал мгновенно: задул наш фонарь, сгрёб меня за плечи и вжал в нишу за грудой старых клеток. Сам встал впереди – я почувствовала, как беззвучно вышла из ножен сталь.

В зал вошёл человек с фонарём. Не Северин – моложе, шире, в сером плаще с капюшоном; в свободной руке – ведро, от которого шёл слабый разноцветный пар. Человек прошёл между рядами коконов привычным маршрутом и стал разливать из ведра по плошкам – и я увидела, что в ведре: свет. Жидкий, переливающийся свет, он плескался, как ртуть, и я вдруг с тошнотворной ясностью поняла, откуда он: тусклые жар-птицы, единороги, весь исподволь выдоенный зверинец... Вот куда уходил их огонь. На прикорм.

И тут Пельмень чихнул.

Не спрашивайте. Пыль, теневой шёлк, драконий нос – не знаю. Маленький дракон на моём плече чихнул, коротко и звонко, с крошечным зелёным снопом искр.

Человек с ведром обернулся. Секунду мы смотрели друг на друга через зал – я видела под капюшоном молодое, совершенно обычное лицо, белое от ужаса, – а потом он швырнул в нас ведром и кинулся к лестнице.

– Стоять! – Адриан рванул следом.

Дальше было очень быстро и очень бестолково: грохот клеток, ругань, звон стали о ступени, короткая возня на лестнице – и потом снизу хлопнула дверь. Когда мы скатились во двор, серый плащ уже растворился в парке: бегал сообщник, надо признать, отменно.

Зато на ступенях, под фонарём Адриана, блеснуло. Круглый жетон на порванном шнурке: серебряный диск, гладкий, без герба, без букв. Просто пустой диск. Небо без единой звезды.

– Тихое Небо, – сказала я.

– Он меня зацепил. – Адриан говорил досадливо, деловито, зажимая левое предплечье; между пальцев темнело. – Кинжал. Царапина.

– Царапина?! А ну сядь. Сядь, я сказала! Фонарь сюда. Финн бы сейчас пригодился, ну да ладно...

Я усадила его на ступени соколиной башни, разрезала рукав, промыла из фляги, – рана была и правда неглубокой, но длинной, – и, накладывая повязку из своего же оторванного подола (платье всё равно было погибшим после лазанья в окно), высказала его светлости всё, что думаю о людях, которые лезут вперёд на кинжал, «это не обсуждается», ага, конечно, а зашивать кто будет, Пушкин?..

– Кто такой Пушкин? – спросил Адриан.

– Поэт. Неважно. Не дёргай рукой.

– Ты ругаешься, когда боишься, – сказал он вдруг. Тихо и совершенно точно. – Заметил ещё при чуме. Чем страшнее тебе, тем сильнее ты ругаешься на других.

Я замерла с бинтом в руках. В парке шумели ночные деревья. Фонарь стоял на ступеньке между нами и светил снизу вверх, и от этого его суровое лицо было непривычно мягким.

– А тебе не страшно? – спросила я. – Там, наверху, сотни этих тварей. Через двадцать дней их выпустят на моего пациента. А ухаживает за ними милейший старичок, которого мы не можем даже арестовать.

– Страшно, – просто сказал он. – Мне давно не было так страшно. Только не за птицу, прости мне это, и не за королевство, хотя за него положено. Мне страшно, что во всей этой истории самая заметная цель – женщина, которая суёт руки туда, куда боятся смотреть архимаги. И я не могу приставить к ней охрану, потому что она распугает охрану своими пациентами, и не могу запереть в башне, потому что она разберёт башню. Всё, что я могу, – идти рядом и подставлять руку под кинжал. Так что не ругайся на меня за царапины, Василиса.

Я смотрела на него. На грозного «грифоньего волка» с перевязанной моим подолом рукой, который только что сказал мне самое неуклюжее и самое честное «я боюсь тебя потерять» на два мира.

– Адриан.

– Что?

– Помолчи, пожалуйста, – сказала я. – Ты сейчас всё испортишь.

И поцеловала его сама.

...Он замер на полсекунды – как человек, у которого разом сгорели все планы кампании, – а потом его здоровая рука легла мне на затылок, бережно, будто я была из тонкого стекла, и стало совершенно неважно, что ступени холодные, что платье погибло, что за спиной башня, полная серой смерти. Пахло ночным парком, дымом фонаря и полынью. Где-то очень далеко, на самой границе слуха, тонко и мелодично прозвенело – будто где-то в вышине тронули струну.

«Наконец-то», – светским тоном сообщил Пельмень с перил. —«Я уж боялся, что раньше состарюсь. А я, между прочим, бессмертный. Кстати, если кому-то интересно мнениедракона: там, наверху, четыреста шестнадцать коконов. Я посчитал, пока некоторые целовались».

Отстраняясь, Адриан улыбался – по-настоящему, во все свои суровые скулы, – и я улыбалась, и даже подслушивающая нас башня, полная тварей, не могла с этим ничего поделать.