Текст книги "Инженер 1: паровая империя (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11
Игры

Орлов взял в руки новую колоду карт, проверил их целостность и принялся тасовать с профессиональной ловкостью.

– Господа, для тех, кто не знаком с вистом, объясню правила, – начал он, раскладывая карты веером. – Играют четверо, двое на двое. Цель игры – набрать больше взяток, чем противники. В каждой раздаче тринадцать взяток, значит, чтобы выиграть, нужно взять семь или больше.

Он указал на карты:

– Козырь определяется последней картой при раздаче. Старшинство карт обычное: туз, король, дама, валет, и так далее до двойки. Но есть особенность: если у вас на руках нет карты требуемой масти, можете бить козырем или сбрасывать любую карту.

Мещерский достал кошелек:

– А ставки как? По рублю за взятку сверх шести?

– Именно так, – подтвердил Орлов. – То есть если ваша пара взяла восемь взяток, получаете два рубля. Если только пять, то платите два рубля противникам.

Фролов присел за стол и потер единственный здоровый глаз:

– Начинаем, господа. Только играем честно, без плутовства.

Орлов раздал карты, и я взял свои тринадцать. На руках оказались: туз и король червей, дама и валет пик, несколько мелких бубен и треф.

Козырем выпали черви. Неплохо, две старшие карты в козыре давали надежду.

Первые две раздачи прошли для меня неудачно. То ли от непривычки, то ли от волнения, я неправильно рассчитывал ходы и терял взятки, которые мог бы взять. Партнером у меня оказался Фролов, а против нас играли Мещерский и Орлов.

– Эх, Александр, – вздохнул Фролов после очередной неудачи, – ты что, карт никогда не видел?

– Просто отвык, – оправдывался я, выкладывая на стол четыре рубля проигрыша.

Тем временем разговор за столом зашел о недавно подписанном Парижском мире.

– Позорные условия, – мрачно произнес Орлов, сдавая новую партию. – Черное море нейтрализовали, флот разоружили… Да мы теперь на собственном море прав не имеем!

Мещерский поправил карты в руке:

– Зато торговать можно свободно. Французы уже пароходы свои по всему морю пустили, англичане товары возят…

– Торговать! – фыркнул Фролов. – А чем торговать-то? Всюду развалины да пепелища!

Я сосредоточился на картах и вдруг заметил закономерность в игре Орлова. Капитан имел привычку слегка прищуриваться, когда на руках у него были сильные карты, и постукивать пальцем по столу, когда козырей не хватало.

– А вот и неправда, – возразил подошедший к нашему столу Добрынин. – Тут край богатый. Виноград, пшеница, скот… Только организовать нужно правильно.

– Петр Семенович дело говорит, – поддержал его Телегин. – В столице уже разговоры идут о больших инвестициях в восстановление края.

Следующую партию я играл внимательнее. Заметив манеры партнеров и противников, начал рассчитывать ходы более точно. К тому же карты пошли лучше, на руках оказались три туза и несколько козырей.

– А что, господа, думаете ли вы о гражданской службе? – спросил Беркутов, который наблюдал за игрой, попыхивая папиросой. – После такой войны многие офицеры уходят в отставку.

– Я уж подумываю, – признался Фролов, выкладывая на стол десятку червей. – Один глаз, рука плохо двигается… Какой из меня теперь артиллерист?

Мещерский крыл валетом червей, но я положил даму, а партнер – туза. Взятка наша.

– А вот напрасно, – заметил Добрынин. – Сейчас как раз опытные офицеры нужны. Железные дороги строить, заводы модернизировать… Без военной организации ничего не получится.

Мы сыграли еще несколько партий. Сначала ни шатко, ни валко. А потом уже получше для меня.

Я наконец освоился с игрой. Научился читать мимику противников, запоминать вышедшие карты, рассчитывать вероятности.

В предпоследней партии мне досталась неплохая рука: два туза, король-дама пик и несколько средних козырей. Орлов начал с туза треф, но я заметил его привычное постукивание пальцем. Значит, козырей у него мало.

– Интересно, а что будет с нашими крепостями? – размышлял вслух Добрынин, выкладывая карту.

– Срыть велели по договору, – мрачно ответил Фролов.

Я рискнул зайти с короля пик, и правильно сделал, взял чистую взятку. Затем дама пик, и снова успех. Противники явно не ожидали такой наглости.

– Смелые ходы, капитан, – одобрил Мещерский, но в глазах его читалась досада.

Мы взяли восемь взяток, выиграв четыре рубля.

Следующая партия началась еще лучше. На руках три туза, король червей козырем, и приличные карты в остальных мастях. Орлов сдавал и по лицу его я прочитал, что карты у него средние.

– А торговцы-то как радуются миру! – заметил Беркутов. – Уже планы строят, как нас европейскими товарами завалить.

– Пусть завалят, – философски отозвался Фролов, – лишь бы жить мирно.

Я повел от туза пик, собрал три взятки подряд, затем перешел на козыри. Король червей взял, дама червей тоже. Противники начали нервничать, слишком много взяток уходило к нам.

– Девять взяток! – торжествующе объявил Фролов. – Шесть рублей наших!

– Везет же тебе, Александр, – покачал головой Мещерский.

Но самое интересное началось в последней партии. Карты достались просто великолепные: все четыре туза, козырные король-дама-валет червей и король пик. Такая рука выпадает раз в жизни.

Банк к тому времени вырос до пятнадцати рублей. Проигравшие хотели отыграться, и удвоили ставки.

– Господа, – предупредил Орлов, – играем по-крупному. Ставка теперь два рубля за взятку сверх шести.

– Принимается! – азартно отозвался Мещерский.

Я посмотрел на свои карты и понял: либо грандиозный выигрыш, либо столь же грандиозный проигрыш. При неудачном стечении обстоятельств я мог потерять все ранее выигранное и остаться должным.

– А что будет с теми офицерами, кто в отставку подаст? – спросил Добрынин, раскладывая свои карты.

– Кто в деревню, кто на гражданскую службу, – ответил Фролов.

Орлов повел с туза треф. У меня треф не было, и я положил маленького червя, сохраняя тузы. Мещерский взял взятку валетом треф.

Следующий ход – король треф от Мещерского. Снова нет масти, кладу семерку червей. Взятка снова их.

– Плохо дела, – пробормотал Фролов, глядя на свои карты.

Но я не волновался. План простой. Дождаться момента, когда у противников кончатся крупные карты, и тогда взять инициативу.

Третий ход Мещерский повел с дамы треф. Теперь я понял, что у него длинная трефовая масть, и он пытается ее разыграть. Но треф в игре больше нет, значит, дальше он будет вынужден переходить на другие масти.

Мой звездный час наступил на пятом ходу. Мещерский, исчерпав трефы, повел с десятки бубен. У меня бубен не было, и я решился на отчаянный ход, положил туза червей.

– Козырем бьет! – удивился Орлов.

– Рано радуется, – усмехнулся Мещерский, но я заметил, что он слегка побледнел.

Теперь ход был за мной. Туз пик – чистая взятка. Туз бубен, взятка снова моя. Туз червей уже сходил, кладу короля червей, и опять взятка ушла ко мне.

– Батюшки мои! – ахнул Фролов. – Да у тебя же все тузы были!

Дальше дело пошло как по маслу. Дама червей, валет червей, король пик, одна взятка за другой. В итоге мы взяли одиннадцать взяток из тринадцати.

– Одиннадцать взяток! – торжествующе объявил Фролов. – Десять рублей выигрываем!

Орлов и Мещерский сидели с кислыми лицами, подсчитывая проигрыш.

– Ого! – воскликнул Мещерский. – Александр, да ты прямо картежный гений! Двадцать три рубля выиграл за вечер!

– Новичкам везет, – усмехнулся Орлов, но в голосе его слышалось уважение. – Хотя под конец играл уже как настоящий профессионал. Особенно последняя партия, это было мастерски.

Я складывал выигранные деньги, чувствуя одновременно удовлетворение и легкое недоумение. Двадцать три рубля, почти треть от тех средств, что собрали офицеры на госпитальный проект. Неужели карточная игра может приносить больший доход, чем инженерное дело?

– Что же, господа, – произнес Фролов, поднимаясь из-за стола, – партия в карты закончена. Но что скажете насчет бильярда? Балонов обещал показать новый французский удар.

– С удовольствием! – отозвался Мещерский. – Александр, а ты умеешь играть?

– Приходилось, – ответил я уклончиво, хотя опыт игры в бильярд у меня ограничивался несколькими партиями в московских клубах XXI века.

Мы подошли к бильярдному столу из красного дерева, стоявшему в дальнем углу зала. Стол внушительных размеров, около трех аршин в длину и полутора в ширину, обтянут зеленым сукном высочайшего качества. По периметру шли резиновые борта, обшитые кожей.

– Играем в русскую пирамиду, – объявил подошедший штабс-капитан Балонов. – Кто не знает правил, объясню. На столе расставляются пятнадцать белых шаров и один цветной, битком играем.

Он принялся расставлять шары в форме треугольника у дальнего конца стола:

– Цель игры – загнать в лузы восемь шаров. Можно играть любой шар, но сначала биток должен коснуться прицельного шара, а уж потом тот попадает в лузу. Если промахнулся или биток сам в лузу провалился, ход переходит к сопернику.

– А что за французский удар собираешься показать? – поинтересовался Орлов.

Балонов взял кий, длинную палку из ясеня с кожаным наконечником:

– Дуплет называется. Сначала бьешь в один шар, тот отскакивает от борта и бьет второй в лузу. Очень эффектно выглядит.

Он занял позицию у стола, прицелился и нанес удар. Биток покатился к дальнему шару, коснулся его, тот отлетел к борту, отскочил и аккуратно закатился в угловую лузу.

– Браво! – захлопал Фролов. – Действительно, эффектно!

– Теперь ваша очередь, господа, – предложил Балонов. – Кто играет первым?

– Давай, Александр, – подтолкнул меня Мещерский. – Покажи, на что способен наш инженер-изобретатель.

Я взял кий и почувствовал в руках тяжесть хорошо выточенного дерева. Наконечник обмотан кожей для лучшего сцепления с шаром. Приглядевшись к расположению шаров, я начал мысленно рассчитывать траектории.

Физика движения шаров мне хорошо знакома. Угол падения равен углу отражения, сила удара определяет скорость, трение о сукно замедляет движение… Знания математики и механики давали преимущество перед противниками, полагающимися только на опыт и интуицию.

Первый удар я нанес осторожно, целясь в ближайший к лузе шар. Расчет оказался верным. Шар плавно закатился в среднюю лузу.

– Неплохо для начала, – одобрил Балонов.

Второй удар сложнее. Шар стоял под неудобным углом, прямого пути к лузе нет. Но я заметил, что если ударить биток с определенной силой и под определенным углом, он коснется прицельного шара, тот отскочит от борта и попадет в дальнюю лузу.

Мысленно я построил треугольник отражения, рассчитал импульс, учел трение о сукно. Математика не подводила, в прошлой жизни я часто решал подобные задачи на компьютере, моделируя движение различных механизмов.

– Смелый удар задумал, – заметил Орлов, наблюдая за моими приготовлениями.

Я нанес удар, и шар покатился точно по рассчитанной траектории. Коснулся прицельного шара, тот отлетел к борту, отскочил под нужным углом и аккуратно упал в лузу.

– Отлично! – воскликнул Мещерский. – Да ты, батенька, настоящий мастер!

Следующие удары давались все легче. Я уже не просто метил в шары, а строил сложные комбинации, заставляя биток описывать хитрые траектории. Знание законов механики позволяло рассчитывать даже такие удары, которые опытным игрокам казались невозможными.

– Смотрите, – сказал я, прицеливаясь для особенно сложного удара, – если ударить вот здесь, под таким углом, биток коснется борта, отскочит, заденет этот шар, тот покатится к дальней лузе…

– Никогда не поверю! – рассмеялся Балонов. – Слишком много отскоков.

Но удар прошел именно так, как я рассчитал. Биток описал сложную траекторию, шар послушно закатился в лузу, а зрители ахнули от восхищения.

– Чудеса! – покачал головой Фролов. – Александр, да откуда у тебе такое мастерство? В академии, что ли, бильярду учили?

– Арифметика, господа, царица наук, – ответил я, натирая мелом кончик кия. – Углы, скорости, импульсы… Если правильно рассчитать, шар покатится куда надо.

К концу партии я загнал в лузы семь шаров из восьми необходимых. Противники смотрели на меня с нескрываемым изумлением.

– Восьмой шар! – объявил я, прицеливаясь для завершающего удара.

Этот удар оказался самым простым. Шар стоял почти у самой лузы. Легкий толчок, и он послушно провалился в отверстие.

– Победа! – торжественно провозгласил Мещерский. – Александр Дмитриевич выиграл партию всухую!

– Удивительная игра, – признал Балонов, пожимая мне руку. – Никогда не видел, чтобы кто-то так точно рассчитывал удары. Будто не в бильярд играет, а геометрическую задачу решает.

– Именно так и есть, – улыбнулся я. – Бильярд это прикладная механика. Законы физики одинаковы что для пушечных ядер, что для бильярдных шаров.

Игра принесла мне еще пять рублей выигрыша. Ставки небольшие, но приятные.

– Что же, господа, – произнес Фролов, – теперь точно пора отправляться в кафе. После таких побед Александру полагается отпраздновать успех.

Мещерский потер руки:

– Отличная мысль! В кафе «Ля Пэ» как раз начинается самое интересное.

Мы вышли из клуба уже ближе к полуночи. Мартовский воздух свеж и прохладен, с моря тянул ветерок, приносивший запахи йода и соли.

Звезды на небе сияли так ярко, как не увидишь в XXI веке. Никакого загрязнения от автомобильных выхлопов, только чистое ночное небо и редкие огоньки уличных фонарей.

У крыльца нас ожидал не только наш извозчик Степан Кузьмич, но и еще две коляски, заказанные предусмотрительным Балоновым.

– Господа, рассаживайтесь! – скомандовал Мещерский. – До кафе ехать недалеко, но пешком в парадных мундирах неприлично.

Я устроился в первой коляске вместе с Мещерским, Орловым и Фроловым. Во вторую забрались Балонов, Телегин и Добрынин. Беркутов предпочел остаться в клубе, сославшись на усталость после долгой дороги.

– Поехали! – крикнул Мещерский, и коляски тронулись по мощеной дороге.

Ночной Севастополь выглядел совсем иначе, чем днем. Развалины, днем казавшиеся просто грудами камней, теперь превращались в причудливые тени, похожие на фантастических чудовищ. Редкие газовые фонари отбрасывали желтоватые круги света на мостовую, между которыми зияла непроглядная тьма.

– А знаете, Александр, – заговорил Фролов, устраиваясь поудобнее на скрипучем сиденье, – мне вот интересно: откуда у вас такие способности появились? И к картам, и к бильярду… Будто не офицер, а профессиональный игрок. Причем сразу после ранения. Чудеса, да и только.

– Арифметика, Иван Петрович, – повторил я свой прежний ответ. – В Николаевской академии нас учили мыслить логически, рассчитывать траектории снарядов, углы обстрела…

– Да что там углы! – перебил меня Мещерский. – У Александра просто голова светлая. Он и с вентиляцией разобрался, и с промыванием ран, так что даже немецкий лекарь удивился… Такие люди везде найдут применение.

Орлов задумчиво потер подбородок:

– А не задумывались ли вы, капитан, о том, чтобы эти способности направить в более… прибыльное русло?

– Это как понимать? – насторожился я.

– Да так, что человек с вашими талантами мог бы заработать состояние в карточных клубах Петербурга или Москвы. Там ставки совсем другие, не десятки рубликов, а сотни, тысячи…

– Иван Федорович, вы предлагаете мне стать профессиональным игроком? – В моем голосе прозвучало недоумение.

– А что в этом плохого? – пожал плечами Орлов. – Офицерское жалованье гроши. А тут за один вечер можно заработать годовое содержание.

Фролов нахмурился:

– Орлов, что ты несешь? Офицеру в карты на жизнь играть – позор и бесчестье!

– Почему же позор? – возразил тот. – Многие делают, и ничего. Граф Растопчин, например, во времена своей молодости состояние в картах выиграл.

– Растопчин вельможа, ему можно. А мы с вами служивые люди, – буркнул Фролов.

Мещерский вмешался в спор:

– Господа, да не о картах речь! Александр Дмитриевич способен на куда большее. Вот, к примеру, есть у меня одна идея…

– Какая идея? – заинтересовался я.

– Потом расскажу, не здесь, – загадочно ответил Мещерский. – Скажу только, что связана она с восстановлением города и требует участия толкового инженера.

Наша коляска проехала мимо разрушенной церкви, где теперь ютились бездомные. У костра сидели оборванные фигуры, грелись и передавали по кругу бутылку.

– Смотрите, – указал Фролов на эту картину, – вот она, оборотная сторона войны. Раньше эти люди были солдатами, защищали город. А теперь никому не нужны.

– Печальное зрелище, – согласился Орлов. – Но что поделать? Армию сокращают, жалованье задерживают… Вот люди и бродяжничают.

– А вы говорите – карты, наживаться, – укоризненно произнес Фролов. – Пока одни состояния наживают, другие с голоду пухнут.

Разговор принял неприятный оборот. Мещерский поспешил сменить тему:

– Господа, да не будем о грустном! Мы едем развлекаться, а не мировые проблемы решать.

Вторая коляска поравнялась с нашей. Дорога расширилась, позволяя ехать рядом. Из-за бортика высунулся Телегин:

– Эй, Мещерский! А правда, что в этом кафе французские актрисы выступают?

– Не актрисы, а певицы! – откликнулся тот. – Мадам Розали и мадемуазель Селеста. Голоса у них – заслушаешься!

– А красивые? – с интересом спросил Добрынин.

– Красивые, – подтвердил Мещерский. – Особенно Селеста. Брюнетка такая, глаза темные, фигура… – Он выразительно обвел руками контуры в воздухе.

– Павел Иванович, вы бы поаккуратнее с дамами, – предупредил Балонов. – Французы ревнивы, могут и до дуэли дойти.

– Да какая дуэль! – отмахнулся Мещерский. – Это же артистки, они за деньги рады любому ухажеру.

– То есть это… куртизанки? – уточнил я.

– Ну, не в прямом смысле, – замялся Мещерский. – Они поют, развлекают публику. А там уж как договоришься…

Фролов скептически хмыкнул:

– Смотрите, Воронцов, не влюбитесь часом. Французские дамочки умеют кружить голову.

– Да не мальчик я, – отмахнулся я.

Но в душе шевельнулось любопытство. После стольких недель в госпитале, среди больных и врачей, мысль о беседе с образованной женщиной казалась весьма привлекательной. Пусть даже это всего лишь певичка сомнительной репутации.

На мгновение в памяти мелькнул образ Елизаветы Долгоруковой. Но она сейчас далеко, а француженки, о которых так живописно говорил Мещерский, совсем близко.

Мы свернули на узкую улочку, где дома стояли плотнее и выглядели менее пострадавшими. Сюда, видимо, снаряды не долетали, или враги по какой-то причине щадили этот район.

– Вот и приехали! – объявил Мещерский, когда коляска остановилась у двухэтажного особняка с ярко освещенными окнами.

Над входом висела вывеска на французском языке: «Café La Paix» – если перевести буквально, будет «Кафе Мир». Ирония названия не ускользнула от меня. Заведение открылось сразу после войны, словно символизируя новую эпоху.

Из дверей доносились звуки рояля и женский смех.

– Господа, – торжественно произнес Мещерский, выходя из коляски, – добро пожаловать в мир развлечений!

Глава 12
Кафе

Переступив порог заведения, я словно очутился не в разрушенном Севастополе, а в одном из тех парижских салонов, о которых читал в романах. Впрочем, хозяева кафе приложили немалые усилия, дабы создать иллюзию французской столицы посреди крымских руин.

Просторный зал встретил нас мягким светом газовых рожков, заключенных в молочно-белые плафоны. Стены обтянуты шелковыми обоями нежно-золотистого оттенка, с изящным растительным орнаментом. Вдоль них расставлены высокие зеркала в резных рамах, отражавшие свет ламп и зрительно удваивавшие размер помещения.

Мебель подобрана с изысканным вкусом. Бархатные диваны глубокого бордового цвета располагались вдоль стен, а между ними теснились круглые столики, покрытые безукоризненно белыми скатертями. На каждом столике хрустальная ваза с живыми цветами, удивительная роскошь для города, где еще недавно грохотали пушки.

В дальнем углу зала возвышался концертный рояль из черного лакированного дерева, должно быть, привезенный из самого Парижа. Инструмент выглядел дорого и ухоженно, крышка его сияла, отражая огни светильников.

Воздух насыщен ароматами, незнакомыми большинству севастопольских обитателей. Запах свежесваренного кофе смешивался с благоуханием французских духов, табачным дымом из дорогих папирос и легким ароматом жареного миндаля.

За столиками расположились офицеры разных полков, большинство в парадных мундирах. Кое-где виднелись статские чиновники в сюртуках, а у окна сидела пара пожилых купцов, явно местных, судя по солидности манер и добротности одежды.

– Господа офицеры! – навстречу нам вышел человек средних лет в безукоризненном черном фраке. Лицо бритое, усики аккуратно подстрижены, волосы зачесаны назад и умащены помадой. – Какая честь видеть столь достойное общество в нашем скромном заведении!

Говорил он по-русски, хотя и с заметным французским акцентом, раскатывая «р» и смягчая согласные.

– Месье Гастон, – Мещерский пожал руку хозяину, – для моих друзей лучший столик и лучшие напитки! А мадам Розали у вас сегодня выступает?

– Разумеется, господин поручик! – Гастон расплылся в улыбке. – Мадам Розали уже готовится, а мадемуазель Селеста прибудет с минуты на минуту. Прошу, господа, располагайтесь вот за этим столиком у эстрады.

Он провел нас к большому овальному столу, расположенному в трех саженях от рояля. Официант в белоснежном фартуке поспешил подать стулья с мягкими спинками, обитыми тем же бордовым бархатом, что и диваны.

– Что прикажете подать, господа? – осведомился Гастон, доставая из кармана записную книжицу. – Имеем великолепный коньяк «Мартель», доставленный прямо из Франции. Шампанское «Вдова Клико», тоже подлинное. Из легких напитков могу предложить абсент…

– Абсент! – оживился Телегин. – Давно хотел попробовать эту «зеленую ведьму»!

– Не советую, – покачал головой Мещерский. – От абсента наутро голова раскалывается пуще пушечной канонады. К тому же, говорят, он отнимает мужские силы. Давайте лучше коньяк и шампанское. А к ним что-нибудь из закусок.

– Имеются устрицы, совершенно свежие, привезенные сегодня утром из бухты, – предложил хозяин. – Паштет из гусиной печени, французские сыры, миндаль в сахаре…

– Всего понемногу! – великодушно распорядился Мещерский, явно желавший произвести впечатление. – И счет мне.

Гастон удалился, а мы расселись поудобнее. Балонов достал портсигар из серебра с гравировкой и предложил папиросы. Я взял одну, больше для приличия, хотя курить в прошлой жизни не любил.

Официант принес высокие бокалы из тонкого хрусталя и бутылку коньяка в запыленной оболочке, свидетельствующей о долгом хранении в погребах. Этикетка гласила: «Martell V. S. O. P.», что означало выдержку не менее четырех лет.

– Господа, – торжественно произнес Орлов, когда всем разлили янтарную жидкость, – за приятный вечер и прекрасных дам!

Мы чокнулись, и я пригубил коньяк. Вкус оказался удивительно мягким, бархатистым, с нотками ванили и дубовой коры. Ничего общего с суррогатами, которыми в XXI веке торговали в магазинах у дома.

– Недурно, – одобрил Фролов, причмокивая. – Правда, дороговато небось?

– Рубль за рюмку, – шепнул Мещерский. – Но оно того стоит.

Официант принес на подносе устрицы, разложенные на колотом льду. Моллюски лежали в створках раковин, политые лимонным соком. Рядом стояли щипчики и маленькие вилочки с двумя зубцами.

– Кто не пробовал устриц, смотрите на меня, – взял инициативу Балонов. Он подцепил щипчиками раковину, отделил вилочкой моллюска от створки и одним движением отправил его в рот. – Главное, не жевать, а сразу глотать.

Я последовал его примеру. Вкус оказался странным, соленым, с привкусом моря и легкой горчинкой. Не сказать, чтобы деликатес пришелся мне по душе, но отказываться было неудобно.

Внезапно в зале зазвучали первые аккорды рояля. Все разговоры стихли, все посетители повернулись к инструменту.

За роялем сидела женщина лет тридцати, в темно-зеленом платье с открытыми плечами. Волосы ее, огненно-рыжие, с медным отливом, уложены высокой прической, из которой выбивались несколько игривых локонов. Кожа молочно-белая, почти прозрачная, какая бывает у природных рыжеволосых особ. Лицо правильное, с тонкими чертами, небольшим прямым носом и полными губами, накрашенными алой помадой.

Но более всего поражали глаза. Большие, миндалевидные, зеленого цвета, подведенные темными тенями. Взгляд умный, слегка насмешливый, изучающий публику с высоты своего артистического превосходства.

Руки у нее длинные, с изящными пальцами, которые порхали над клавишами, извлекая мелодию такой красоты, что у меня перехватило дыхание.

– Шопен, – шепнул Телегин. – Ноктюрн ми-бемоль мажор.

Музыка лилась плавно, задумчиво, наполняя зал какой-то особенной грустью. Мадам Розали играла с закрытыми глазами, словно погрузившись в иной мир, где не существовало ни войны, ни разрушений, ни человеческих страданий.

Когда последний аккорд замер в воздухе, зал взорвался аплодисментами. Розали встала, изящно поклонилась и произнесла по-французски нечто, чего я не расслышал из-за шума.

– Она говорит, что следующим номером будет романс в исполнении мадемуазель Селесты, – перевел Телегин, который, судя по всему, обладал чутким слухом и превосходно владел языком.

В зале появилась вторая дама, и я невольно выпрямился в кресле.

Селеста оказалась полной противоположностью рыжеволосой пианистке. Невысокая, изящная, почти хрупкая, она двигалась с той особенной грацией, которая отличает профессиональных актрис.

Платье из темно-синего шелка облегало фигуру, подчеркивая тонкую талию и округлость бедер. Декольте, хотя и не вызывающе глубокое, открывало точеные плечи и ключицы.

Волосы черные, как вороново крыло, уложены низким пучком на затылке, из которого выбивались две изящные пряди, обрамляющие лицо. Кожа смуглая, должно быть, в жилах текла кровь южанки, возможно, испанки или итальянки. Черты лица правильные, но свилетельствующие о недюжинном характере: высокие скулы, прямой нос с легкой горбинкой, упрямый подбородок.

А глаза… Господи, такие глаза я видел разве что на древних фресках. Огромные, темно-карие, почти черные, с длинными ресницами, смотревшие прямо в душу. Брови густые, изогнутые дугами, придавали лицу выражение гордости и независимости.

Губы полные, чувственные, накрашенные темно-красной помадой. На шее тонкая золотая цепочка с маленьким крестиком, единственное украшение, намекающее на то, что дама не совсем утратила связь с приличным обществом.

Розали взяла несколько вступительных аккордов, и Селеста запела.

Голос у нее оказался низким, бархатистым, с той особенной хрипотцой, которая опьяняюще действует на мужчин. Она пела романс на французском языке, слов я не понимал, но музыка говорила сама за себя. Тоска, страсть, неразделенная любовь, все это слышалось в каждой ноте.

– Что она поет? – шепнул я Телегину.

– Песню об офицере, который уехал на войну и не вернулся, – так же тихо ответил тот. – А возлюбленная его ждет до сих пор у окна…

Мелодия закончилась, и снова грянули аплодисменты. Селеста поклонилась, улыбнулась и вдруг бросила взгляд на наш столик. На мгновение наши глаза встретились, и я почувствовал странное волнение.

– Видели? – толкнул меня в бок Мещерский. – Она на тебя смотрела!

– Показалось, – отмахнулся я, хотя сердце забилось чаще.

Розали и Селеста спустились с эстрады и направились к нашему столику. Офицеры вскочили, приветствуя дам.

– Господа, – произнесла Розали по-русски, хотя акцент выдавал француженку, – месье Гастон сказал, что вы желаете составить нам компанию?

– Будем счастливы! – воскликнул Мещерский, подавая ей стул. – Мадам Розали, ваша игра просто божественна!

– Вы слишком добры, господин поручик, – улыбнулась она, садясь. – А это ваши друзья?

Мещерский принялся представлять нас по очереди. Когда очередь дошла до меня, Селеста внимательно посмотрела в глаза:

– Капитан Воронцов? Приятно познакомиться. Я Селеста Дюбуа.

Голос ее звучал мягко, но в нем слышалась нотка насмешки, словно она разгадала во мне нечто забавное.

– Честь имею, мадемуазель, – поклонился я, целуя протянутую руку.

Кожа у нее теплая, с легким ароматом жасмина.

Официант принес еще два бокала и разлил шампанское. «Вдова Клико» оказалась восхитительной, игристое вино щекотало язык мелкими пузырьками.

– Итак, господа, – обратилась Розали ко всем, – расскажите, как вы оказались в нашем скромном заведении? Обычно офицеры предпочитают клубы, где можно в карты сыграть и перемолвиться крепким словцом.

– Мы как раз из такого клуба, – признался Орлов. – Резались там в карты, в бильярд. А теперь решили культурно отдохнуть.

– Культурно! – рассмеялась Селеста, и смех ее прозвучал как серебряный колокольчик. – Вы, господа офицеры, что разумеете под культурным отдыхом?

– Музыку послушать, с образованными дамами побеседовать, – ответил Балонов.

– А вот это уже похвально, – одобрила Розали. – Знаете, в Париже офицеры непременно посещают салоны, где обсуждают искусство, литературу… А у вас в России как?

– У нас по-разному, – вмешался Телегин. – В Петербурге и Москве есть салоны, где собирается интеллигенция. А в провинции, увы, развлечения попроще.

– А вы, капитан, – Селеста повернулась ко мне, – что предпочитаете? Карты или искусство?

Вопрос застал меня врасплох. Я на мгновение задумался, подбирая слова:

– Признаться, мадемуазель, я больше предпочитаю дела, которые приносят пользу людям. Инженерные проекты, технические усовершенствования… Но это не означает, что красота музыки оставляет меня равнодушным.

– Инженер? – заинтересованно подняла брови Селеста. – Как необычно! Расскажите, чем занимаетесь?

И я рассказал. О системе вентиляции в госпитале, о снижении смертности, о борьбе с консервативным начальством. Говорил просто, без лишних технических подробностей, но Селеста слушала внимательно, изредка задавая вопросы.

– Удивительно, – произнесла она, когда я закончил. – Значит, вы спасаете людей, применяя научные знания?

– Пытаюсь, – скромно ответил я. – Правда, не всегда получается.

– А откуда такие познания? – вмешалась Розали. – Неужели в вашей академии преподают медицину?

– Не медицину, а физику, механику… Законы природы одинаковы что для пушек, что для вентиляционных систем.

Селеста задумчиво крутила в пальцах бокал с шампанским:

– Знаете, капитан, мне всегда нравились люди, которые мыслят нестандартно. Большинство офицеров говорят только о службе, наградах, повышениях… А вы совсем иной.

– Благодарю за комплимент, мадемуазель.

Разговор между тем перешел на другие темы. Мещерский расспрашивал Розали о Париже, Орлов делился воспоминаниями о Крымской войне, Фролов травил анекдоты из армейской жизни.

Я же больше молчал, наблюдая за Селестой. Она сидела рядом, изредка прикасаясь рукой к моему плечу, когда хотела что-то сказать. Запах жасмина кружил голову сильнее шампанского.