Текст книги "Инженер 1: паровая империя (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

И еще: «Московско-Рязанская железная дорога требует продолжения. Если удастся получить место в строительной комиссии, можно предложить улучшения в конструкции мостов и насыпей».

Планы эти показались мне на редкость подходящими для моих собственных намерений. Александр Воронцов мечтал о модернизации России, не подозревая, что в его теле теперь живет человек, знающий, как именно эта модернизация должна происходить.

Я перелистнул несколько страниц и наткнулся на запись, сделанную незадолго до отъезда в Крым: «Отец завещал имение в Тульской губернии. Оно заложено за долги и требует восстановления. Требует хозяйской руки и новых порядков. Может быть, стоит попробовать заняться им?»

Дальше шли более личные заметки: «Холостая жизнь начинает тяготить. По возвращении со службы следует подумать о женитьбе. Найти спутницу, разделяющую стремление к полезной деятельности. Не светскую красавицу, а женщину с умом и характером».

При этих словах в памяти всплыл образ Елизаветы Петровны Долгоруковой. Именно такую женщину имел в виду покойный Воронцов, образованную, деятельную, способную стать настоящей помощницей в серьезных делах.

Я закрыл записную книжку и стал размышлять о том, как соединить планы Александра Воронцова с знаниями Дмитрия Короткова. Главное преимущество моего положения заключалось в том, что я знаю будущее.

Крестьянская реформа начнется через пять лет. Железнодорожное строительство получит мощный толчок. Промышленная революция охватит Россию в шестидесятые годы.

Но можно ли ускорить эти процессы? Направить их в более разумное русло? Избежать тех ошибок, которые будут совершены в реальной истории?

Для начала следует завершить дела в госпитале. Система вентиляции – это лишь первый шаг, демонстрация возможностей. Если удастся добиться поддержки влиятельных лиц, можно будет перейти к более масштабным проектам.

Железные дороги – вот где можно применить современные знания с наибольшей пользой. Я помню принципы проектирования железнодорожных мостов, технологии укладки путей, конструкции паровозов. Если получить место в строительной комиссии…

Металлургия – еще одно перспективное направление. Бессемеровский процесс получения стали будет изобретен только через несколько лет, но основные принципы я знаю. А мартеновские печи… Химия чугуна и стали…

Мои мечтания прервал тихий стон с соседней койки. Я повернул голову и увидел того самого солдата, который еще неделю назад метался в горячке от заражения крови.

Глава 8
Палаты

Теперь солдат лежал спокойно, дыхание ровное, лицо хотя и бледное, но без той восковой желтизны, которая выдает близость смерти.

– Как дела, служивый? – тихо спросил я.

Солдат открыл глаза и с трудом повернул голову в мою сторону:

– А, господин капитан… Живой пока, – прохрипел он слабым голосом. – Рука вроде заживать начала. Доктор говорит, что опасность миновала.

– Рад слышать, – искренне ответил я. – Как тебя зовут?

– Сидор Петров, ваше благородие. Из Костромской губернии. В егерском полку служил.

– А что с рукой-то было?

– Да пуля французская задела. Рана вроде небольшая была, а потом загноилась, жар пошел… Думал, не выжить. А тут доктор какую-то новую процедуру применил, спиртом все промывал… И помогло, слава богу.

Значит, Струве действительно начал применять мой совет о дезинфекции! И результаты уже видны. Этот солдат живое доказательство того, что современные медицинские знания могут спасать жизни даже в условиях XIX века.

– Скоро домой отпустят? – поинтересовался я.

– Доктор говорит, еще недельки две полежать надо, а там можно и в отпуск по ранению, – Сидор попытался приподняться на локте. – А вы что же, господин капитан, тоже скоро выписываться будете?

Вопрос этот заставил меня задуматься. Действительно, чувствую я себя уже вполне здоровым.

Головные боли прошли, силы восстановились. Можно бы уже и покинуть госпиталь, вернуться к службе. Но пока проект вентиляции не завершен, уезжать нельзя. Нужно довести дело до конца, добиться внедрения системы во всех палатах.

– Скоро, Сидор, скоро, – ответил я уклончиво. – Дела еще есть незаконченные.

В палату вошел доктор Струве. Он двигался неспешно, с тем особенным вниманием к больным, которое отличает истинного врача от простого ремесленника. У каждой койки он останавливался, проверял пульс, осматривал повязки, тихо переговаривался с пациентами.

Дойдя до койки Сидора Петрова, немец особенно тщательно осмотрел заживающую рану.

– Превосходно, – пробормотал он, разворачивая повязку. – Воспаление почти прошло, края раны чистые, нагноения нет. Еще неделя, и можно будет снимать швы.

– Это все благодаря вашему новому способу лечения, доктор, – благодарно проговорил солдат.

– Не моему, а вот этого господина капитана, – Струве кивнул в мою сторону. – Это его идея – промывать инструменты и руки винным спиртом.

Он подошел к моей койке и присел на стул.

– Александр Дмитриевич, – начал он тихо, чтобы не тревожить других больных, – мне нужно с вами серьезно поговорить. Ваш метод дезинфекции дает поразительные результаты.

– Неужели настолько заметные?

– Судите сами. За последние пять дней я обработал таким способом четырнадцать больных с различными ранениями. Ни у одного не развилось заражение крови. А ведь обычно из четырнадцати как минимум трое-четверо получили бы осложнения.

Струве достал из кармана небольшую записную книжку и показал мне страницу с аккуратными записями:

– Вот, смотрите. Капрал Семенов – пулевое ранение бедра, обработка спиртом и тут же заживление без осложнений. Рядовой Козлов – осколочное ранение плеча, то же самое. И так далее.

– А что говорят другие врачи?

– Пока молчат, – Струве понизил голос. – Я действую осторожно, не афиширую. Но результаты говорят сами за себя. Старший ординатор Крупенников уже спрашивал, отчего у меня больные стали поправляться быстрее.

– И что вы ему ответили?

– Что стал внимательнее следить за чистотой. Он пока не придал этому значения, но скоро заметит закономерность.

Струве задумчиво потер переносицу:

– Александр Дмитриевич, я хочу заручиться вашим согласием на распространение этого метода на весь госпиталь. Официально, с разрешения главного лекаря.

– Боюсь, Беляев отнесется к этому скептически, – возразил я. – Он человек консервативный, не любит нововведений.

– Зато любит хорошую статистику, – усмехнулся немец. – А если показать ему цифры? Снижение смертности на тридцать процентов – это серьезный аргумент.

– Но ведь нужно будет объяснить, на чем основан метод. А я не могу сослаться на научную теорию, это ведь не моя сфера знаний…

– А и не нужно! – воодушевился Струве. – Мы представим это как развитие идей Игнаца Земмельвейса. Венский врач еще десять лет назад доказывал важность мытья рук хлорной известью. Правда, его не очень-то слушали, но статьи его публиковались.

– Земмельвейс… – повторил я, пытаясь припомнить. Но откуда? Пришлось выстрелить наугад. – Да, он работал с беременными, боролся с родильной горячкой.

– Именно! Мы скажем, что развиваем его подход, адаптируя для лечения ранений. Винный спирт доступнее хлорной извести, да и запах приятнее.

Струве наклонился ближе:

– Александр Дмитриевич, представьте: если внедрить этот метод во всех военных госпиталях России, сколько жизней можно спасти! Тысячи, десятки тысяч солдат и офицеров!

В его голосе звучала искренняя страсть ученого, увидевшего возможность принести пользу человечеству.

– Карл Иванович, – осторожно начал я, – а что, если Беляев потребует теоретического обоснования? Объяснения, почему спирт помогает?

– Я сейчас разрабатываю свое объяснение. Но время не терпит. Скажем, что спирт уничтожает миазмы, – быстро ответил Струве. – Вредные испарения, которые вызывают нагноение. Это соответствует принятым теориям, никого не удивит.

– А расход спирта? Василий Порфирьевич наверняка спросит, во что это обойдется госпиталю.

– Пустяки! – махнул рукой немец. – Для дезинфекции достаточно самого дешевого винного спирта. На весь госпиталь в месяц уйдет ведра два, не больше. А сэкономим на лекарствах для лечения осложнений во много раз больше.

Он поднялся и прошелся по палате, обдумывая детали. Сидоров следил за ним блестящими глазами, прислушиваясь к нашему разговору.

– Знаете что, Александр Дмитриевич? Давайте действовать систематически. Сначала я подготовлю подробный отчет с цифрами и фактами. Потом мы вместе пойдем к Беляеву и представим наше предложение как логическое дополнение к системе вентиляции.

– Дополнение?

– Конечно! Чистый воздух и чистые инструменты – это две стороны одной медали. Комплексный подход к борьбе с госпитальными инфекциями. Это будет звучать солидно и научно.

Мысль показалась мне разумной. Действительно, представив оба нововведения как единую систему, можно будет избежать впечатления, что мы то и дело приходим с новыми экспериментами.

– А что, если пригласить на демонстрацию других врачей? – предложил я. – Пусть сами убедятся в эффективности метода.

– Отличная идея! – обрадовался Струве. – Можно устроить что-то вроде практического занятия. Показать, как правильно обрабатывать инструменты и руки, объяснить принципы…

– Только нужно быть осторожным с Крупенниковым, – предупредил я. – Он и так косо смотрит на наши эксперименты.

– Крупенников… – задумчиво протянул немец. – А знаете, что может его убедить? Личный интерес. У него самого рука после операции плохо заживает. Если предложить обработать ее нашим методом…

– Рискованно. Вдруг не поможет?

– Поможет, – уверенно заявил Струве. – Я уже видел, как быстро заживают раны после спиртовой обработки. А если Крупенников сам испытает эффект на себе, станет нашим сторонником.

Разговор наш прервал молодой лекарь Соколов, который вошел в палату с подносом лекарств.

– Карл Иванович, – обратился он к Струве, – Василий Порфирьевич просит вас зайти к нему после обхода. Говорит, есть важные дела.

– Хорошо, скажите, что подойду, – кивнул немец, затем повернулся ко мне: – Александр Дмитриевич, а что если воспользоваться случаем? Пойдемте к Беляеву вместе. Я расскажу о результатах дезинфекции, а вы поддержите как автор первоначальной идеи.

– Сейчас?

– А почему бы и нет? Лучше действовать, пока результаты свежи в памяти. К тому же, чем быстрее внедрим метод, тем больше жизней спасем.

Я взглянул на Сидора Петрова, который смотрел на нас с соседней койке. Еще неделю назад этот человек был на краю смерти, а теперь спокойно выздоравливает. Разве это не достаточное доказательство правильности наших действий?

– Хорошо, Карл Иванович, – решился я. – Пойдемте к Василию Порфирьевичу. Попробуем убедить его в необходимости новых мер.

Врач указал на вереницу кроватей с больными:

– Мне понадобится завершить обход. А уж после я к вашим услугам.

Мы договорились встретиться через час. Струве ушел, а я, оставшись один после ухода Соколова, поднялся с койки и подошел к небольшому шкафчику, где хранились мои пожитки.

Предстоящий разговор с главным лекарем требовал подобающего вида. Нельзя являться к начальству в госпитальном халате.

Мой офицерский мундир висел на деревянных плечиках, аккуратно начищенный стараниями госпитальных служителей. Темно-зеленое сукно с черными бархатными воротником и обшлагами, медные пуговицы с двуглавыми орлами.

Форма инженерных войск образца 1854 года. На воротнике красовались серебряные погоны капитанского чина с двумя просветами и звездочками.

Под мундиром белая полотняная рубаха с накрахмаленным воротничком и черный шелковый галстук. Панталоны темно-зеленого сукна с красными лампасами по боковым швам, отличительный знак офицеров инженерного корпуса. К мундиру полагались белые лосиные перчатки, но в госпитальной обстановке они были бы неуместны.

На ноги полагались высокие сапоги из черной кожи с медными шпорами. Шпоры, правда, в стенах лечебного заведения выглядели бы чудачеством, но снимать их означало нарушить форму одежды.

Особое внимание привлекал офицерский темляк, плетеный шнур с кистями, который полагалось носить на эфесе сабли. Саблю в госпитале, естественно, не носили, но темляк можно прикрепить к поясу как знак офицерского достоинства.

Переодевшись в полную форму, я ощутил то особенное чувство, которое дает военная выправка. Спина выпрямилась, движения стали более четкими и уверенными. В мутном зеркальце, висевшем на стене, отражался не больной, а офицер русской армии.

– Что же вы, ваше благородие, уже выписаны? – полюбопытствовал Петров, но я только покачал головой.

– Нанесу визит к главному врачу, а для этого требуется выглядеть офицером, – пояснил я и уселся обратно на кровать.

Теперь можно приступить к подсчету средств. Я достал кожаный кошелек, где хранились деньги, собранные в офицерском собрании. Разложив на одеяле монеты и ассигнации, принялся внимательно их рассматривать.

Большую часть составляли серебряные рубли, массивные монеты с профилем императора Николая Павловича на одной стороне и государственным гербом на другой. Серебро звенело под пальцами мелодично и весомо, каждая монета приятна на ощупь. Тридцать восемь рублей, солидная сумма.

Полтинники оказались двух видов. Старые, николаевского чекана, с вензелем «НI» под короной, и совсем новые, 1855 года, где уже красовался профиль нынешнего государя Александра Николаевича. Шестнадцать монет по пятьдесят копеек, еще восемь рублей серебром.

Четвертаки и двугривенные были потемневшими от времени и частого обращения. На них едва различались буквы и цифры, но вес серебра чувствовался отчетливо. Мелочь, гривенники и пятачки, звенела особенно тонко.

Среди монет попадались и медные пятаки с изображением государственного герба. Медь была красновато-коричневой, местами покрытой зеленоватым налетом. Эти монеты крупные и тяжелые, каждая размером почти с серебряный рубль.

Особый интерес представляли ассигнации, бумажные деньги достоинством в три, пять и двадцать пять рублей. Бумага была плотной, с водяными знаками, а печать – четкой и красивой. На ассигнациях красовались вензеля императоров и сложные орнаменты, призванные защитить от подделок.

Пересчитав все тщательно два раза, я убедился в правильности суммы. Семьдесят восемь рублей серебром, именно столько записал в своей книжке Мещерский. Деньги собраны честно, каждая копейка пожертвована офицерами добровольно.

Теперь я достал листок с расчетами, составленными еще неделю назад. Материалы для оборудования всех палат госпиталя системой вентиляции: доски – восемьдесят аршин по полтора рубля за аршин, итого сто двадцать рублей. Жесть для воздуховодов – десять пудов по три рубля за пуд, тридцать рублей. Гвозди, скобы, инструменты – еще рублей на двадцать.

Всего требовалось сто семьдесят рублей. Имелось семьдесят восемь. Не хватало девяноста двух рублей, сумма изрядная, но не безнадежная. Если Лизе удастся заинтересовать благотворительные общества, деньги найдутся.

Самое важное теперь – это получить официальное разрешение на начало работ. Беляев обещал поддержать проект при наличии средств. Семьдесят восемь рублей, это уже серьезная заявка, треть от требуемой суммы.

Я аккуратно сложил деньги обратно в кошелек и спрятал его кармане. Затем прикинул детали будущего разговора с главным лекарем.

Первое. Сначала надо отчитаться о собранных средствах. Показать, что офицерский корпус готов поддерживать полезные начинания.

Второе. Предложить начать работы в тех палатах, на которые хватит имеющихся денег.

И третье – осторожно поднять вопрос о дезинфекции как о дополнительной мере борьбы с госпитальными инфекциями.

Последний пункт требовал особой деликатности. Нельзя создавать впечатление, что мы только и делаем, что каждый день придумываем новые эксперименты. Лучше представить это как естественное развитие уже начатых работ по улучшению госпитального дела.

Вскоре появился Струве, рядом медсестра с подносом в руках, видимо, он только закончил обход и раздачу лекарств больным.

– Ну что, Александр Дмитриевич, готовы к решающему разговору? – спросил он. Медсестра ушла с подносом, и я пожалел, что это не Елизавета Петровна.

– Готов, – ответил я.

Струве внимательно осмотрел мой мундир:

– Вы, как я вижу, не теряли времени. Разумно. Только не забудьте подчеркнуть, что оба нововведения направлены на одну цель – снижение смертности в госпитале.

– А вы подготовили отчет о результатах спиртовой обработки?

– Конечно, – немец похлопал по карману. – Четырнадцать случаев, ни одного осложнения. Цифры говорят сами за себя.

Мы направились к кабинету главного лекаря, расположенному в том же здании, но в противоположном крыле. Путь наш лежал через весь госпиталь, и я невольно заглядывал в открытые двери палат, наблюдая картины, от которых стыла кровь.

В первой палате шла перевязка. Молодой лекарь склонился над солдатом с раздробленной ногой. Больной кусал деревянную палочку, стараясь не кричать, пока врач промывал рану. Запах гниющего мяса был настолько сильным, что я невольно зажал нос платком.

– Терпи, браток, – ободрял солдата санитар, державший его за плечи. – Еще немного, и все пройдет.

Во второй палате царила тишина выздоравливающих. Здесь лежали те, кому повезло больше других, с простыми переломами, неглубокими ранениями. Но даже здесь воздух был спертым, затхлым, пропитанным запахами немытых тел и лекарств.

Третья палата, наша экспериментальная, выделялась разительно. Чистый воздух, спокойные лица больных, отсутствие того удушливого духа, который царил в остальных помещениях. Несколько пациентов даже читали книги или играли в карты, верный признак того, что силы у них восстанавливаются.

Но самое страшное зрелище ожидало нас в операционной, мимо которой тоже пришлось пройти. Через приоткрытую дверь я увидел врача, который ампутировал руку молодому солдату. Больной лежал на деревянном столе, привязанный ремнями, зубами зажал кожаную пробку.

Хирург работал без перчаток, изредка вытирая окровавленные руки о фартук. Инструменты лежали на том же столе, перемешанные с обрывками бинтов и сгустками крови. Ассистент держал артерии пальцами, стараясь остановить кровотечение.

– Быстрее тампон! – рявкнул врач, не поднимая головы. – Кровь идет!

Картина ужасающая, я поспешил пройти мимо. Струве, заметив мое потрясение, тихо произнес:

– Видите теперь, Александр Дмитриевич, почему так важен ваш метод дезинфекции? В таких условиях заражение крови почти неизбежно.

В коридоре попадались носилки с ранеными, которых везли на операции или обратно в палаты. Санитары двигались торопливо, привычно, не обращая внимания на стоны больных. За долгие месяцы войны они видели столько страданий, что сердца их окаменели.

У одной из дверей стояла небольшая очередь. Солдаты с легкими ранениями ждали приема у фельдшера. Они переговаривались вполголоса, изредка поглядывая на нас с тем особенным выражением, какое бывает у людей, привыкших видеть в офицерах либо благодетелей, либо мучителей.

– Доктор, – окликнул нас один из ожидающих, рядовой с перевязанной головой, – правда ли, что в третьей палате воздух стал лучше? Говорят, какую-то новую систему поставили…

– Правда, – кивнул Струве. – И скоро такие же системы будут во всех палатах.

– Слава богу, – облегченно вздохнул солдат. – А то дышать нечем, прямо удушье.

По дороге мы миновали также аптеку, небольшую комнату, где фармацевт готовил лекарства. Полки уставлены склянками с настойками, порошками, мазями. Большинство этикеток написано по-латыни, но некоторые названия я сумел разобрать: раствор опия, камфорный спирт, йодная настойка.

– Карл Иванович, – шепнул я Струве, когда мы поравнялись с аптекой, – а много ли у нас спирта в запасе?

– Винного? Достаточно. Фармацевт заказывает его ведрами для приготовления настоек. Если объяснить ему новое назначение, затруднений не будет.

Наконец мы дошли до административного крыла госпиталя. Здесь коридоры чище, запахи не такие резкие, а из кабинетов доносился скрип гусиных перьев и шуршание бумаг. Мир бюрократии существовал параллельно с миром страданий, почти не пересекаясь с ним.

У дверей кабинета главного лекаря мы остановились. Струве постучал и, дождавшись разрешения, открыл дверь:

– Василий Порфирьевич, дозвольте войти. Капитан Воронцов хотел бы доложить о результатах сбора средств на вентиляционные работы.

Из кабинета послышался знакомый голос:

– Входите, господа, входите. Как раз хотел справиться о ваших делах.

Глава 9
Противостояние

Я здесь уже бывал ранее.

Главный лекарь Василий Порфирьевич Беляев сидел в просторной комнату с высокими окнами, выходящими в госпитальный сад. За массивным дубовым столом, заваленным свитками бумаг и медицинскими журналами, восседал хозяин, человек внушительный как по комплекции, так и по чувству собственного достоинства.

– Милости прошу, господа, располагайтесь, – произнес он, указывая на стулья перед столом. – Чаю не угодно ли? Или, может статься, рюмочку коньячку для бодрости?

– Покорно благодарим, – ответил я, усаживаясь и стараясь придать лицу выражение почтительной решимости. – Осмеливаемся побеспокоить ваше высокоблагородие по делу, которое, дерзаем надеяться, встретит одобрение.

Беляев откинулся в кресле и сложил пальцы домиком, жест, выдающий человека, привыкшего выслушивать просьбы и принимать решения:

– Слушаю вас, капитан. Надеюсь, принесли добрые вести касательно финансирования ваших… хм… архитектурных фантазий?

– Ваше высокоблагородие, – ответил я, доставая кошелек, – офицерское сословие изъявило готовность поддержать полезное начинание. Собрано семьдесят восемь рублей серебром.

Я выложил на стол несколько монет для наглядности. Беляев взял один рубль, повертел в руках, словно проверяя подлинность, и удовлетворенно кивнул:

– Недурно, недурно… Хотя, признаться, ожидал большего. Офицерство нынче стало скуповато на благие дела.

– Это только первые поступления, – поспешил заверить я. – Поручик Мещерский продолжает агитацию в Симферополе, а Елизавета Петровна Долгорукова любезно согласилась ходатайствовать перед столичными благотворителями.

– А-а, Долгорукова! – глаза главного лекаря заблестели. – Семейство влиятельное, связи обширные. Это меняет дело. С такой протекцией и до министерства докричаться можно.

Струве воспользовался его энтузиазмом и наклонился вперед:

– Василий Порфирьевич, позвольте дополнить доклад капитана. Эксперимент с вентиляцией в третьей палате превзошел самые смелые ожидания. Смертность снизилась до нуля, больные выздоравливают заметно быстрее.

– Да, да, слышал, – благосклонно кивнул Беляев. – Полковник Энгельгардт был весьма доволен осмотром. Даже намекнул на возможность представления к награде… – Он значительно посмотрел на меня. – Естественно, в первую очередь главного лекаря как руководителя всех медицинских нововведений.

– Разумеется, ваше высокоблагородие, – согласился я, состроив каменное лицо. – И в связи с этим осмеливаюсь предложить развить успех дополнительными мерами.

– Какими еще мерами? – насторожился Беляев.

Струве достал из кармана свои записи:

– Видите ли, Василий Порфирьевич, чистый воздух – это прекрасно, но недостаточно. Доктор Земмельвейс в Вене доказал, что промывание рук и инструментов препятствует распространению госпитальной горячки…

– Земмельвейс? – переспросил главный лекарь, хмуря брови. – Никогда не слыхал о таком. А вы, часом, не путаете лечебное заведение с прачечной?

– Отнюдь, ваше высокоблагородие, – невозмутимо продолжал немец. – Речь идет о промывании винным спиртом. Я провел эксперимент на четырнадцати больных, ни одного случая заражения.

Лицо Беляева начало медленно багроветь:

– Постойте-ка, постойте! Вы хотите сказать, что наши врачи… что я… работаем грязными руками? Что мы, по-вашему, неумехи какие-то?

– Ни в коем случае! – поспешил вмешаться я. – Карл Иванович имеет в виду дополнительные предосторожности против миазмов…

– Миазмов! – взорвался главный лекарь, вскакивая с места. – Да что вы мне голову морочите заумными словечками? Тридцать лет я практикую медицину, тридцать лет спасаю людей проверенными способами! А тут являются всякие… выскочки… и поучают, как руки мыть!

Он принялся расхаживать по кабинету, размахивая руками:

– Сначала дырки в стенах сверлить, потом каналы какие-то устраивать, теперь вот в спирте полоскаться! Что дальше? Может, еще и молитвы читать над каждой повязкой предложите?

– Василий Порфирьевич, – попытался урезонить его Струве, – но ведь результаты…

– Результаты! – презрительно фыркнул Беляев. – А результаты вот какие будут: приедет начальство из Петербурга, увидит всю эту кутерьму и спросит: «Что это у вас тут происходит? Госпиталь или сумасшедший дом?» И кому отвечать придется? Мне!

Он остановился перед окном и, заложив руки за спину, произнес тоном человека, принявшего окончательное решение:

– Знаете что, господа? Я передумал. Ваша вентиляция – это еще куда ни шло, баловство, но безвредное. А вот эти россказни про мытье рук… Это уже покушение на достоинство русской медицины!

– Но ваше высокоблагородие… – начал было я.

– Ничего не хочу слышать! – отрезал Беляев, поворачиваясь к нам. – Более того, чем больше думаю, тем яснее понимаю, что все эти новшества до добра не доведут. Приведут к смуте, к нарушению порядка.

В голосе его зазвучали металлические нотки:

– А посему постановляю, больше никаких дальнейших экспериментов! Третью палату привести в первоначальное состояние. Полковнику Энгельгардту доложить, что опыт признан неудачным по медицинским показаниям.

У меня похолодело в груди:

– Василий Порфирьевич, но люди выздоравливают…

– Люди всегда выздоравливали! – рявкнул главный лекарь. – Без всяких ваших изобретений! Наш солдат силен духом, ему не нужны заморские выдумки!

Он сел за стол и взялся за перо:

– А сейчас прошу оставить меня. Чуть позже я составлю рапорт о прекращении самодеятельности в госпитале и направлю, куда следует. Довольно экспериментов!

Мы вышли из кабинета, словно облитые ледяной водой. В коридоре Струве покачал головой:

– Александр Дмитриевич, боюсь, мы переоценили его благоразумие. Беляев испугался, что новшества бросят тень на его репутацию.

– Значит, все пропало? – спросил я, чувствуя, как рушатся все планы.

– Посмотрим, – задумчиво ответил немец. – Полковник Энгельгардт – человек разумный. Может, удастся переубедить его не верить Беляеву на слово, а самому оценить результаты.

Из-за двери послышались возмущенные крики. Видимо, Беляев до сих пор переживал наше неуместное вторжение в его компетенцию.

Мы побрели по коридору госпиталя, словно два битых пса, не решаясь поднять глаза друг на друга. Струве шел молча, лишь изредка качая головой и что-то бормоча себе под нос по-немецки. Судя по интонациям, выражения эти едва ли подобали образованному медику.

– Карл Иванович, – наконец нарушил я тягостное молчание, когда мы дошли до поворота коридора, – признаться, не ожидал такой бурной реакции.

Немец остановился и обернулся ко мне. Лицо его было бледным, а глаза блестели, полные недоумения и растерянности.

– Александр Дмитриевич, – произнес он, потирая подбородок дрожащей рукой, – за двадцать лет врачебной практики я видел многое. Видел, как умирают люди от невежества, от предрассудков, от обыкновенной человеческой глупости. Но чтобы руководитель медицинского учреждения сознательно запретил спасать жизни… Это превосходит всякое понимание!

Он прислонился к стене:

– Знаете, что меня больше всего поражает? Не то, что он не понимает сути метода, это простительно. Не то, что боится нововведений, это тоже объяснимо. А то, что он готов пожертвовать человеческими жизнями ради собственного спокойствия!

В голосе доктора звучала такая горечь, что мне стало неловко за свою затею. Я втянул честного человека в авантюру, последствия которой могут оказаться для него роковыми.

– Простите, Карл Иванович, – сказал я. – Не следовало вас в это дело впутывать. Теперь и на вас подозрение падет…

– Ерунда! – резко оборвал он меня. – Дело не в подозрениях. Дело в том, что мы открыли способ спасать людей, а нам запрещают его применять! Это же абсурд, это же… – он запнулся, подыскивая слово, – это же преступление против гуманности!

Струве принялся расхаживать по коридору, размахивая руками:

– Вы понимаете, что завтра, послезавтра в эти палаты поступят новые раненые? И они будут умирать от заражения крови, которое можно предотвратить с помощью рюмки спирта! А мы будем стоять и смотреть, связанные запретом этого… этого…

– Осторожнее, – предупредил я, оглядываясь. – Стены имеют уши.

– Да пусть слушают! – вспылил немец, но тут же опомнился и понизил голос. – Извините, Александр Дмитриевич. Просто мне невыносима мысль, что у нас все еще возможны подобные вещи. Будет ли когда-нибудь такое время, когда врач будет отвечать только перед медицинской наукой и собственной совестью, а не перед чиновничьими предрассудками?

Мы дошли до окна, выходящего во двор. За стеклом виднелись фигуры выздоравливающих солдат, они прогуливались между грядок госпитального огорода, радуясь солнцу, хоть и заходящему и возможности двигаться без боли.

– Знаете, что самое горькое? – продолжал Струве, глядя на них. – Беляев ведь не злодей. Он обыкновенный человек, попавший в систему, которая превращает даже благие намерения в свою противоположность. Он искренне считает, что защищает интересы госпиталя.

– А что теперь делать будем? – спросил я. – Покориться и забыть обо всем?

Доктор повернулся ко мне, и в его глазах я увидел то упрямство, которое свойственно людям науки, столкнувшимся с невежеством:

– Ни за что! Если официально нельзя, будем действовать неофициально. Кто мне запретит лишний раз вымыть руки? Кто проследит, чем именно я их мою?

– Но это же риск…

– Риск? – Струве усмехнулся. – Александр Дмитриевич, настоящий риск – это позволить людям умирать, когда знаешь, как их спасти. А то, что грозит мне за неповиновение начальству, это мелочи по сравнению с угрызениями совести.

Он замолчал, обдумывая что-то, потом добавил тише:

– К тому же, у Беляева есть одна слабость. Он панически боится проверок из Петербурга. А что, если такая проверка действительно нагрянет? И обнаружит, что смертность в госпитале выше, чем могла бы быть?

– Вы хотите донести на него?

– Боже упаси! – поспешно возразил Струве. – Но полковник Энгельгардт человек наблюдательный. Если он заметит ухудшение показателей после отмены эксперимента…

В коридоре послышались шаги. Мы замолчали, и мимо нас прошел санитар с подносом медикаментов. Когда он скрвлся за поворотом, я тихо спросил:

– Карл Иванович, а что если нам самим создать такую ситуацию, которая заставит Беляева пересмотреть решение?

– Как это?

– Ну, например… – я запнулся, понимая, что мысль моя граничит с авантюрой. – А что, если просто подождать? Рано или поздно в обычных палатах начнется вспышка госпитальной лихорадки. А экспериментальная палата останется чистой…